just sit down and watch me fall in love with you

Я начинаю привыкать к вечности без тебя рядом.

Если вам приходится выпрашивать любовь — вы находитесь не в той компании. Уважение — базовый минимум, о котором нет смысла умолять. Когда человек от природы не сострадателен, принудить его уважать или относиться к вам с пониманием редко возможно. Люди находят время, если хотят этого. Люди пишут и отвечают тем, кто интересен и нужен, с кем хотят говорить. Когда кто-то говорит, что постоянно слишком занят, лучше поверить, а не пытаться убедить в обратном или заставить уделить внимание и вам. Если они искренне захотят или будут нуждаться, то сделают это. Вы не в состоянии заставить кого-либо испытывать чувства к вам искусственным образом. Вам не нужно просить любить вас. Заботиться, уделять время, быть верным, относиться с добротой, поставить вас на первое место. Это даже звучит абсурдно. Это пустая трата сил. Это бессмысленно и принесет одно разочарование. Если любят — покажут. Нельзя делать человека приоритетом и целью, когда вы в его жизни — запасной вариант. Тэхён концентрируется на выводах до глубокой ночи, поэтому находит чонгуков планшет не сразу — организм отключается под утро от недостатка энергии. После процедур, уколов, честной беседы с врачом и просьб войти в положение, Ким возвращается в палату разбитым и понурым. Со снотворным придется завязать, если он собирается продолжать заниматься фигурным катанием — доктор ясно дал понять, что не назначил курс психотерапии только потому что знал, чем для парня это в итоге обернется. Суицидальные наклонности опасны для любого человека, для спортсмена — приговор. И сколько бы Тэхён ни пытался оправдаться, сам прекрасно понимал, как ситуация выглядит со стороны. Никто не станет рисковать местом работы ради него и прикрывать оплошности — чересчур велика вероятность сесть за решетку. На рабочем столе главного экрана висит заметка, текст которой является настоятельной рекомендацией перезвонить Чонгуку сразу после пробуждения. Сверху указан номер, а снизу послание о том, что гаджет он оставил на случай, если Ким задержится в больнице дольше положенного. Из сообщения Тэхён узнает, что Чон отправился в тур со своей командой, планшет забит фильмами и книгами, которые он обычно берет с собой, чтобы убить время в дороге. Дескать, пользуйся благами человечества, находясь в заточении собственных ошибок, мыслей, решений. Тэхён не смеет ослушаться, отвлечься ему не помешает, а возможно, философские изречения даже помогут разобраться в себе. Он тянется к телефону, набирая на клавиатуре цифры по очереди. Спустя два десятка секунд слышит отклик, прикладывая трубку к уху: — Здравствуйте, Чонгук-хён. Вы свободны сейчас? Я не потревожил? — Между нашими часовыми поясами разница всего час, — сонно мычит мужчина и, судя по звукам, выпутывается из одеяла. — Уже утро? — В Корее десять утра. — Значит в Малайзии девять. Ох, черт, уже девять. Тэхён слушает, как он поднимается, шлепает босыми пятками по ламинату, громко открывает окно — порывы ветра бьют в динамик, искажая звуковую дорожку. Чонгук плетется в ванную, включает воду, бормочет под нос бессвязную реплику о своем ужасно помятом лице. Тэхён подмечает, что он по утрам слишком шумный. Возможно, не только по утрам, а в принципе. — Я все еще слушаю, — ополаскивая забитый зубной пастой рот, напоминает Чон. — Расскажи, как ты себя чувствуешь? Твой друг уже ушел или все так же караулит твой сон от плохих дядюшек? — Я выгнал его на работу. Если и он пострадает от моих выходок, я буду винить себя до конца жизни. Юнги не говорил, что вы тоже приходили. — Я бы дождался твоего пробуждения, но времени мало было, пришлось уехать раньше. Едва успел на рейс, и это при том, что гнал со скоростью света. — Извините, я... — Тебе жаль, это твоё стандартное состояние круглосуточно. Двигаемся дальше. Как твоё самочувствие? Ты уже разговаривал с доктором? — Спасибо за планшет. Ничего, что вы оставили его? Там нет личной информации? — Ты принципиально на заданные вопросы не отвечаешь или это только я такой особенный? Видит Бог, Ким пытался отговорить выслушивать поток своего сознания. А он у него всегда долгий — Тэхён не умеет отвечать конкретно и коротко, увлекается и повествует предысторию, побочные факторы, ненужные детали и все равно не озвучивает главного, хотя вроде и говорит без умолку. Он пытается уместить сразу все, боится, что человек расхочет вести с ним диалог дальше. Вот и выходит, что Чонгук еще спящим мозгом не понимает, к чему Тэхён рассказывает о вчерашней беседе с Хосоком, о чувстве вины, о бессонной ночи Юнги у его кровати, о том, как больно и обидно, как неловко и постыдно. Это вроде как имеет значение, но что испытывает Тэхён сейчас не становится яснее. Всё свалилось в одну кучу из скорби, злости, неприязни, меланхолии, а главное-то! Главное! Чонгук упирается ладонью в стену, часто моргая и прогоняя дремоту. — Желудок болит? — Какой желудок? — Ким тормозит свой эмоциональный рассказ, теряясь в повествовании. — Твой желудок. Твои кишки вчера вывернули наизнанку, почистили и засунули обратно. — Да причем тут мой желудок? Болит, конечно. В горле дерет, язык сушит, слабость в теле. — Ты принял лекарства? Говорил с врачом? Каковы его прогнозы? Капельницу уже убрали? Слова звучат, как выстрелы: претенциозно, уверенно, не оставляя за собой права промолчать. Тон практически командирский, требующий беспрекословного подчинения и четкого ответа. Тэхён дует губы, сидя на постели, сложив ноги по-турецки. Чонгук неправильно расставляет приоритеты — физическое состояние можно поправить, но не душевное. Горло поболит и перестанет, а Хосок не поменяет своего мнения через два дня. — У нас иссякли темы для разговора? Тогда я отключаюсь. — Стойте, почему? — Тэхён, прошло уже достаточно времени с момента нашего знакомства. Я искренне пытался помочь тебе разобраться с твоим дисбалансом, более того, мы не единожды обсуждали каждый изъян и каждую деталь твоей связи с соулмейтом. Но мне надоело постоянно говорить об этом. Я с радостью по-дружески выслушаю, если тебя что-то тревожит, но я — не психолог и не бармен, я не могу сутками думать только о том, как бы тебе наладить контакт с твоим истинным. Когда я говорю с тобой, мне важно, как ты себя чувствуешь, что ты испытываешь, а не то, чем занимается Хосок с Сатоми, где они гуляют и какие между ними отношения. Если мне надо, я спрошу у своего брата лично. Я понимаю, это волнует тебя, но в таком случае обратись к своему другу, пусть он проявит снисхождение и выслушает твои переживания. А если вдруг это единственное, чем в будущем будет наполнено наше общение, тогда я собираюсь прекратить его прямо сейчас. Прости. Выздоравливай. Ким судорожно сглатывает, морщась от неприятных ощущений в горле и грудной клетке. Булькающие шарики лопаются, не вылетая наружу, из-за чего под кожей растекается изжога. Он опять облажался, но теперь уже по-крупному, спину обдает жаром. Он оседает назад, опираясь спиной на подушку, держа телефон в руках и смотря на него. Чонгук обиделся? Взбесился? Расскажет всё Хосоку? Тэхён измучился бояться. Ему надоело вздрагивать при мысли, что кто-то что-то кому-то расскажет и тогда произойдет Апокалипсис. Побег от своих чувств вошел в рутину как чистка зубов, это выматывает и отбирает силы. Юнги тоже терпит его нытье из вежливости? Проще ни с кем не делиться своими проблемами, чем опасаться публичного унижения. Тэхён закрывается. Молча прислушивается к советам врача, исполняет указания тренера, отбывает наказание за нарушение дисциплинарных правил. Отменяет встречу с риелтором, останавливает процесс продажи недвижимости и возвращается от Мина в свою квартиру. Придерживается диеты, занимается спортом, стабильно посещает тренировки. Ищет смысл пребывания в Корее и не находит его больше. Уехать в Гонконг просто так не сможет, если только разорвать контракт с тренером, а тот не отпустит, заставит выплатить неустойку. Везде нужны деньги. Деньги. Деньги. Три недели без братьев Чон, Юнги, Феликса и остальных друзей, от которых он сам себя изолировал, длятся мучительно, как ссылка на каторгу. Тэхён сходит с ума. Хосок закрывается. Реже общается с Сатоми, больше не зовет на свидания — все равно предложения игнорируются и сводятся к шутке. Чаще наведывается домой к родителям и подолгу беседует с Намджуном о соулмейтах: откуда взялось понятие, каково его истинное значение, что стоит за теориями и выдумками. С тех пор как он сам начал слышать мысли Юнги, поменялся с Тэхёном местами — вырубить зуд не так просто, как сказать об этом. Несмолкаемый голос отвлекает, мешает, вклинивается в самый неподходящий момент, раздражает и делает до ужаса нервным. Хосок уже три недели не может нормально выспаться и воспринимать окружающий мир адекватно. Ему страшно приближающегося вечера: очередная нескончаемая ночь и, — боже, как тривиально — снотворное. Снотворное! Хосок сходит с ума. Чонгук закрывается и вся группа беспокоится: непривычно его молчание. Он из тех, кто любит поболтать о теории относительности и космосе, о религии и медицине, о научных исследованиях и детском воспитании, о чем-то очень важном или несущественном. С ним легко подружиться, достаточно проявить себя эрудированным или хотя бы воспитанным человеком — и он ваш с головы до пят. Мужчина терпеть не может монологи: если это беседа, должны говорить двое, в этом и есть основная задумка. А так как камень преткновения заключается именно в не выполнении данного правила, Чонгук в грусти — это замечают все фигуристы и танцоры, воздушные гимнасты и охранники, концертный директор и помощники по костюмам. Каждый вечер Гук берет в руки телефон и намеревается позвонить, уладить конфликт, убедиться, что им обоим необходимо это общение. Но отбрасывает смартфон после заминки, вспоминая, что Тэхёна интересует его брат, он говорит только о нём, а пытаться достучаться бесполезно. Каждый вечер наматывает круги в номерах гостиниц взад и вперед, сомневаясь, стоило ли грубить. Можно ведь было среагировать не так жестко. Неудивительно, что Тэхён молчит — он либо обиделся, либо лишил своих жалоб на несовместимость с истинным. Чонгук сходит с ума. Юнги закрывается, сужая круг общения до себя самого. Теперь, когда в его голове поселился дополнительный голос, контролировать треп которого он не умеет, который живет отдельной жизнью, общается и видится с разными людьми, а каждый диалог тщательно препарирует в голове, повседневная жизнь стала невыносимой. На работе он вынужден пить крепкий алкоголь втайне от босса, чтобы держать нож в руке крепко и четко координировать остальных людей на кухне. Родным боится признаться — те сразу начнут уговаривать проявить инициативу, а Хосок всем своим видом у Мина тошноту вызывает. Достаточно уже того, что Тэхён из-за его поведения настрадался, Юнги ни за что не станет его ревновать или пытаться отвадить от незнакомой женщины. Пусть подкатывает к ней шары, женится, заводит детей, лишь бы от него как можно дальше. Юнги сходит с ума. Первым не выдерживает Ким. Осознав, что никто не нарушит молчание первым, он подстерегает Хосока у здания ледового дворца в послеобеденный перерыв и предлагает прогуляться в парке — там в такое время суток безлюдно и относительно не жарко. Чон вяло топает за ним, не искрясь счастьем при виде парня. Одно воспоминание об их последнем разговоре гоняет мурашки по спине и плечам. Хосок опасается, что Тэхён сочтет это свиданием, начнет заигрывать, выпытывать личную информацию, не учитывая, а может не помня, что Тэхён уже много лет о нём все знает. Он согласился на эту авантюру со сближением, что Хосок узнал его лучше, но никак не наоборот. В какой же шок он повергает и без того сконфуженного мужчину, вместо флирта выдавая: — Давно тебе известно, что Юнги твой соулмейт? Вопрос «Как ты догадался?» остается неозвученным. Само собой, Тэхён в курсе, что его гложет последние три недели. — Твой первый день в больнице. — Говорил с ним об этом? — Всё не так просто, — Чон нервно дергает молнию своей толстовки, пока они идут по асфальтированной дорожке мимо зеленых деревьев. — Да что ты, — плещет кислотным сарказмом Тэхён с безразличным лицом. — Он тоже меня слышит. ...Вау. Ким открывает в себе новые таланты в сжатые сроки: только что он был собран, а уже через мгновение черты лица распролзаются, рисуя неприветливую хмурь. — Потрясающе. Тэхён обескуражен. Обезоружен. Озадачен. Огорошен. Ошеломлен. Ему даже нечего ответить. В фигурном катании пьют, но не все. А если пьют – то так, что потом разносится весь отель. Много зависит от организаторов. После соревнований всех собирают на банкете: все цивильно одеты, в платьях и на каблуках, приходят начальники. Если организаторы сняли клуб для фигуристов и устроили там дискотеку, все заканчивается хорошо. Все отдохнули в клубе и вернулись в гостиницу. Если такого нет, все заваливаются к кому-нибудь в номер. Администрация гостиницы не любит, когда что-то неординарное происходит в их номерах: и тогда приходит менеджер, за ним – администратор, за ним – директор. Иногда приезжает полиция, только у нее и получается угомонить дебоширов. У одной талантливой девочки пропал сезон, потому что она ушла в запой. Проиграла отбор на чемпионат Европы, решила, что жизнь фигурная на этом закончена. Потеряла контроль и всё активно выкладывала в социальные сети: как мило у нее проходят ночи в обнимку с бутылкой и бокалом. Но она выбралась. Другая фигуристка (в спорте она ничем не отметилась) опустошала мини-бар в чужих номерах. Потом люди выезжали и им предъявляли счет, а они даже не знали об этом. Третий спорстмен говорил, что, не выпив, не может выйти на лед — дико нервничал, чуть-чуть выпивал и все заканчивалось тихо. Ему на тот момент было 16-17 лет. Бывают и такие, которые в 12 бухают по-черному на сборах. Как и в любом другом спорте, случается всякое. Тэхён действует разумнее: днем создает имидж усердного и трудолюбивого фигуриста, по уши ушедшего в профессию, а ночью уходит в отрыв. Никаких сплетен за спиной, никаких лишних разговоров с коллегами, даже в раздевалку заходит либо раньше, либо позже всех, чтобы уж наверняка не сталкиваться носом к носу. Следует графику тренировок: две на льду и две в зале. Ледовая длится час и 15 минут: на первой отрабатываются прыжки без вращений, на второй – обязательно шестиминутная разминка и прокат короткой или произвольной программы. Тренировки в зале посвящены ОФП (общей физической подготовке), где прыжки исполняются на полу, и танцу, где Ким развивает свое тело или отрабатывает хореографию у станка. Потом занятие с профессиональным актером для того, чтобы научиться показывать честные эмоции во время выступления на льду. Тренировочный день обычно начинается в половину десятого утра, в завершение вечера бег, велосипед, упражнения для кровообращения и массаж; а заканчивается в половину десятого вечера. И тогда Ким получает хоть недолгую, но все же свободу. Прикладывается к очередной бутылке, быстро опустошая до дна и отрубаясь до следующего будильника. Такой ритм слишком быстро прижился, он сам не заметил, как стал сворачивать в магазин не за продуктами, а за алкоголем. Весы показывали минус четыре килограмма, чем Щи-юль был несказанно горд, воспринимая это как собственную заслугу. Звонки матери и отца оставались придушены беззвучным режимом телефона — пожалуй, единственное, что положительно сказалось на Тэхёне. Он перестал ловить приступы тревоги от входящих вызовов, внезапного стука в дверь или звука чужих шагов позади на лестнице в пустом коридоре. Однако. У молодого человека за последние годы выработался золотой стандарт количества повторов каждого элемента: по одному в минуту — к каждой комбинации нужно подъехать, а затем и выехать из неё. И если раньше за часовую тренировку он был в состоянии исполнить 60 элементов, подкруток, прыжков, то с приходом алкоголя, проблем со сном, здоровьем и коленом, всё резко сократилось до тридцати. Несмотря на потерю веса он не был легким и подвижным — Тэхён на издыхании. — Эй, наркоша, подгонишь дозу по-братски? — гортанно гогочет знакомый голос, провоцируя выброс гормонов в кровь. — Нет? Ну, хотя бы номерочек проверенного диллера дашь? Ким заторможенно переводит взгляд на парня позади себя, разворачиваясь к нему лицом. Ставит бутылку ликера обратно на полку. — Ты еще и алкоголик? — хмыкает очередной сплетник, оценивающий жизнь чужих людей своим субъективным мнением. — Поздравляю, скоро скатишься до мелких краж. Тэхён [впервые] в жизни чувствует, что означает выражение «организм испытывает стресс». Раньше это происходило внезапно, он не ловил, а просто ощущал резкие изменения: злость, агрессия, ярость, колючие мурашки, морозь по телу, тяжесть в грудной клетке, боль в желудке. Как кнопка щелкает — одуматься не успеваешь, а оно уже разливается по спине жаром, обдает лодыжки кипятком, бьет по затылку острым копьем. Он наконец нашел определение необьяснимым эмоциям. Это отрицательная энергия от чужих слов или действий вмиг заполняет все мысли, ждет ответной реакции, так и подначивает кинуть что-то гадкое и мерзкое, отомстить, продолжить конфликт. Стресс. Тревога. Инородное вмешательство. Тэхён [впервые] сдерживается. От него ждут гневный рык, защитную браваду, громкий возглас, но он [впервые] вовремя вспоминает психологический трюк «молчи и созерцай». Дает свободу выражения всех злостных комментариев в свой адрес, не дергая ни одним мускулом на лице, не выдавая недоумения глазами, стоя и спокойно слушая все, что ему захотят сказать. Яд иссяк так быстро, что он даже насладиться им не успевает — без ответного броска дров огонь тухнет, не разгоревшись и до мизерной искры. Человек замолкает и уходит. Негативные ощущения полностью пропадают, Ким успокаивает себя самостоятельно без слез и истерик, а между делом осознает, во что мог превратиться вечер, вступи он в спор. Бесконечное обсуждение, кто не прав больше? А в чем смысл, если каждый и после останется при своем мнении? Трата нервов? Их и без того пропадает каждый день уйма. Если уж рвать жилы, то ради чего-то достойного, что изменит твою жизнь к лучшему, а не на бесполезные склоки, испорченное настроение и самочувствие. Выражение своих моральных принципов? Их обесценят — проверено. Молчи и созерцай. Они уничтожат себя своими руками, тебе не придется участвовать в процессе. Поперхнутся своей же гнилью — проверено. — Тэхён? Тишина. Молчание. Свист пролетающих по трассе машин, разбрызгивающих лужи по обочине. — Ким Тэхён! Он уже ничего не отвечает, даже не поднимает голову, сидя возле магазина, где купил выпивку на последние наличные деньги, и открывает вино складным ножиком — на ликер не хватило сбережений, а карты остались дома. Проталкивает пробку по горлышку внутрь бутылки, крепко сжимая нижнюю часть длинными пальцами. Пусть думают, что хотят, его рабочий день полчаса назад закончился. За пределами ледового он имеет право делать все, что угодно. Пока тренер не видит, само собой, иначе оштрафует. Мелкий противный дождь хлещет его по впалым щекам, настойчивый ветер срывает капюшон ветровки цвета хаки с головы, растрепав кудрявые темные волосы в разные стороны. — Тэхён-а, ты меня слышишь? — Сокджин приседает на корточки, на один уровень с юношей, бережно приподнимая пальцами его подбородок к себе. — Ты заболеешь, если продолжишь вытирать собой мокрые лавочки. Тебе некуда пойти? Почему ты сидишь здесь один? Ким широко открывает глаза, почерневшими зрачками всматриваясь во взрослого мужчину, пытающегося достучаться до его пьяного сознания. На нем прямые черные брюки, белая футболка из хлопка, поверх которой накинута нежно-голубая рубашка, влажная из-за усиливающегося дождя. — Есть, я живу... В целом, не так далеко отсюда, — скромно вторит Тэ, но бутылку не отдает, держится за нее, как за спасательный круг. Дома выпьет, не велика беда. — Все нормально, господин Чон, я сейчас же отправлюсь к себе. — Идем со мной, — Джин не позволяет соскочить, обнимает рукой за плечи, ведет в машину. — Тебе нужно обсохнуть. Где ты живешь? Тэхёну нужно опохмелиться. Он плохо соображает, куда его трамбуют в качестве багажа, почему он почти падает на сиденье, не в состоянии сидеть прямо, бьется головой о мягкую подушку кресла, отпружинивая. Перед глазами словно кто-то ваты напихал, ничего не видно, но все электризуется и липнет к одежде. Сокджин ведет авто неторопливо, осторожно, беспокоясь о своем пассажире и пешеходах, не включает свет в салоне, только фарами подсчечивает путь. Ким несколько раз клюет носом, но когда приходит в чувства, ничего не меняется — он там же, с тем же, по тому же маршруту. Из-за дряной погоды они добираются издевательски медленно. Тэхён уверен, это судьба глумится над его желанием опустошить пару бокалов и мирно уснуть. Обязательно надо встрять во что-то и очутиться в смущающем положении. — Спасибо, господин Чон, но я и сам могу подняться, — заплетающимся языком щебечет, переступая через ступеньки. — Я просто сильно устал на тренировке, вот и всё. — Ты много работаешь, — поддакивает Сокджин, придерживая молодого человека под локоть. — Тебе необходимо поспать и всё пройдет. Мужчина не спорит — в таком состоянии лучше не провоцировать. Ему не хочется, чтобы Тэхён чувствовал себя виноватым, жалким или каким угодно еще, в зависимости от взгляда на ситуацию, в которой он очутился. Сокджин поддерживает его легенду о вымотанности на занятиях, кивает, утешающе водит ладонью по спине, пока они поднимаются по лестнице. Достает ключи из кармана тэхёновой ветровки, просит разрешения войти тоже, и когда получает его, ловит летящего вперед фигуриста, удерживая от падения и удара лицом о плитку. Ким болезненно морщится, шарясь рукой в пространстве в поисках опоры, но так и остается болтаться в крепких мужских ладонях без дела. Мозг не отдает отчет, в каком месте находится, тело не сопротивляется, но что-то внутри — да. Он стремится выбраться из хватки, забывая, кто с ним зашел в квартиру, но всё это внутри, снаружи он шевелит только пальцами и глазами. Чон, не встречая сопротивления, берет его на руки, несет в комнату и укладывает на диван, в темноте плохо ориентируясь в пространстве. — Теперь постарайся уснуть, — приглушенно отдает команду и Ким не смеет ослушаться: слишком изнурительной была дорога, если бы его не тормошили, он бы наверняка отключился еще в машине. — Спи, Тэхён-а, ты дома, ты в безопасности. Тэхён бы мотнул головой отрицательно, будь он в сознании. Сокджин стягивает с него мятую ветровку, мокрые джинсы и футболку, растирает пятки, сует их под одеяло, закутывая в кокон. Он никогда не посещал студенческие вечеринки, не напивался до потери рассудка или до полной отключки организма, но сейчас, глядя на Тэхёна понимает, как, почему и при каких условиях подобными вещами пользуются для удовлетворения собственных потребностей. С молодым человеком можно делать все, что угодно, проникать в любые интимные места, целовать, обнимать, причинять боль, бить наотмашь — тот разве что вяло промычит с закрытыми глазами, а на утро не опознает ни одного лица. Становится жаль его, но не как бездомного котенка, а как потерявшего точку направления ребенка. Тэхён сошел с дистанции, запутался в картах своего маршрута, спрятал их в рюкзак и пошел, куда глаза глядят, доверившись интуиции. Она у него на троечку, как теперь ясно. Сокджин включает лампочки под потолком, осматривая небольших размеров комнату: все по-спартански просто и удобно, только самая нужная мебель, ничего лишнего, минимум вещей на полках. Для азиатов характерны экономия и аскетизм, их пространство не захламлено, а спокойно пропускает свежий воздух. Иной стиль жизни выбирают те, у кого больше денег, а отсюда — больше возможностей на покупку элементов интерьера, дорогих домов и квартир. Остальным привычно иметь миниатюрную кухню, смежную со спальней, крошечную ванную, маленькую прихожую, где разве что помещается одна обувь и верхняя одежда. Холодильник не блещет изысками, что расстраивает — Сокджин собирался приготовить что-нибудь теплое, но в столовке даже чая не находится. Он тянется к телефону, рыская по сайтам с доставкой, останавливает выбор на самой банальной пище, которая подходит под вкусовые предпочтения большинства людей на планете. Делает заказ и одновременно пишет мужу, что застрял в центре из-за плохой погоды и добраться за город сегодня вряд ли успеет, поэтому заночует в гостинице. Он все еще не уверен, стоит ли делиться подробностями о Тэхёне, вдруг тот будет против. Джин решает отложить этот вопрос на потом. Осматривается в квартире, отправляет промокшую одежду в стиральную машинку, а сам переодевается в чистую и сухую — в шкафу навалом вещей, которые в три раза больше телосложения Тэхёна. Чон жмет плечами, — по всей видимости, он любит оверсайз. Ким спит прерывисто, периодами, часто просыпается от раскатов грома за окном и просит пить. Его сушит, душит, глушит, он не в себе. Снится детство с родителями, принудительный секс, удары по макушке, стоны и крики, всё смешалось в сплошную тучу, громыхающую градом. Ему больно, жарко, тесно, он порывается раздеться, но тут же прочно застегивает себя под горло, когда понимает, что его тело снова будут оценивать и критиковать. Тэхён едва дышит, зажмурив дрожащие ресницы. Он снова просит пить, но на этот раз Сокджина рядом нет, подать стакан некому, приходится самостоятельно подниматься, прятать плечи под одеяло, шаркать тапками по полу, выползая на кухню подобно приведению. Ким все еще на границе сна и реальности, плохо понимает, где находиться и идет наощупь. Господин Чон улыбается телефону в своих руках, а на экране мелькает знакомая физиономия. Тэхён тормозит в нескольких шагах от стола, поглядывая на мужчину из-за холодильника. Беседа явно активная и веселая, в отличие от общего состояния владельца квартиры — он бы с удовольствием опрокинул в себя пару бокалов оставшегося вина. До затуманенного рассудка только через минуту доходит, что Джин говорит по видеосвязи с Чонгуком, любопытствуя, как проходит тур, как чувствуют себя артисты, довольна ли публика, успевает ли он прерываться от работы и наслаждаться путешествием. Каторга продолжается, никто не собирается её отменять. Ким чувствует себя в три раза хуже — кошмарный сон уже не кажется таким ужасным, он с радостью вернется в него, только бы не смотреть в глаза своему главному страху. — Пап, мы как раз собираемся с Чимином и Лим Хо кататься на водных мотоциклах, я тебе вечером еще позвоню, — заметив заинтересованно вылупившуюся на него моську, Гук скомкано заканчивает их разговор, быстро мотая ладонью в знак прощания. У Тэхёна аж в глазах начинает рябить. — Ты уже проснулся? — Чон откладывает телефон, подвигаясь. — Садись, будем завтракать. Погодка-то не особо улучшилась. У тебя голова не болит? У меня трещала по швам всю ночь. — Я не обратил внимания, как утро наступило, думал, ночь еще, — тихо ворчит Ким, набирая в чашку воду из-под крана. — Пить захотелось, поэтому встал. А вы... Где спали? — С тобой. Ты не особо буйный, даже не ворочался во сне почти, мне было комфортно. Стоит поблагодарить тебя за гостеприимство. Садись, тебе нужно поесть хорошенько и восстановить силы. Тэхён не смотрит мужчине в глаза, тот наверняка говорит это с сарказмом. Какое гостеприимство, когда он не помнит, как в свою постель попал? Кто его раздел? Кто закрыл квартиру? Кто заказал еду? С т ы д н о. — А ваш муж знает, где вы ночевали? Он не злится? — А должен? — Вы были с молодым парнем. Учитывая вашу ориентацию, это могло бы вызвать вопросы. — Мы доверяем друг другу, — тепло улыбается Сокджин, раскладывая столовые приборы. — Никто не бывает верным беспрекословно, Чонгук-хён со мной согласен. Я не хочу портить вам настроение, но не могу не напомнить, что важно проверять даже самого близкого, иначе останешься в дураках. — Чонгу не верит в преданность, потому что у него есть на это причины, он сталкивался с предательством, а мы с Намджуном — нет. Наши отношения начались с крепкой дружбы длительностью в семь лет. Мы вместе учились в университете, вместе открыли парфюмерную фабрику, долгое время были компаньонами, с трудностями боролись вместе, между нами установилась связь, которую не сможет что-либо разрушить. Мы познакомились, когда нам было по семнадцать, созрели для брака в 27, будучи в отношениях три года. Дальше естественным образом появилась мысль о детях, но мы долго не могли найти подходящую женщину, которая могла бы выносить малыша. Хосок родился, когда мне было 30, мы были слишком молоды, и если существует послеродовая депрессия, мы с Джуном оба пережили и её. Мы знаем друг друга пятьдесят один год, прошли сотни передряг, социальную нестабильность, бедность, богатство, подростковые всплески наших детей и их трудности на этапе взросления, мы пережили публичное осуждение. Ты все еще уверен, что кто-то из нас должен ревновать или не доверять? И потом, ты не в моем вкусе, меня блондины привлекают. Ким вдруг тихо смеется в унисон с Чоном от последней реплики. — У меня есть друг, зовут Юнги. Он как раз светловолосый. — И ты до сих пор молчал? — напыщенно возмущается Джин, распахнув глаза. — Надо было вечером его позвать, тогда бы точно повеселись ночью: и мужу, и детям было бы чем похвастаться. Сокджин классный. Возраст не сказался на нём, он не стал ворчливым дедом, умеет подстроиться под ситуацию и пошутить, если нужно разбавить обстановку. Молодым с ним просто — он не пытается научить жизни, не давит опытом и знаниями, не шантажирует, не читает морали. Тэхён думает, что должно быть Ён Рим и Сан Ук очень повезло иметь такого родителя. Да и братьев, чего уж греха таить, Хосок и Чонгук — заботливые мужчины, которые разговорами, а не ультиматумами решают спорные вопросы. — Вы с Намджуном соулмейты? — Ким, поборов неловкость, двигает к себе миску с лапшой. — Нет, — Сокджин присоединяется к скудной трапезе, палочками цепляя битые огурцы и кимчи. — Я никогда особо в эту теорию не верил, по мне так она бредовая, для любителей сказок, магии и волшебства. Но я рос, взрослел, рядом появлялись люди, уверяющие, что с ними подобное происходило, что они находили своего истинного. В итоге меня убедили, что это возможно. Сам я никогда не чувствовал никаких симптомов. — Я уже четыре года сражаюсь, — болезненно усмехается Ким. — Человек не испытывает ко мне ответных чувств, недавно я получил этому официальное подтверждение. Полагаю, мне нужно попытаться избавиться от привязанности? Как думаете? Глаза Чона становятся серьезными, хотя на губах по-прежнему играет полуулыбка. Хосок последнее время постоянно ведет разговоры о соулмейтах, читает литературу на эту тему, что никак не характерно для его сына. Хосок прагматичен, приземлен донельзя, а тут внезапно вслух болтает о мифах, легендах, историческом и религиозном подтексте существования теорий. Сокджин беспокоится. — Я еще до того, как встретил своего будущего мужа взял себе за жизненное правило: никогда не просить милостыню. Не стоять с протянутой рукой. Я рос в небогатой семье, отец нередко приказывал принести ему сигареты, выпивку, еду, одежду. А что я мог в восемь лет? Ходить по улицам и умолять незнакомцев пожертвовать копейки для них, на которые я бы смог не умереть с голоду. Это так стыдно и грязно. Человек тот вполне вероятно жаден, привередлив, не милосерден, а я покорно склоняю голову и унижаюсь перед ним. Разумеется, он будет считать себя владыкой. Тэхён не дышит, прекращает жевать и думать. Слушает. Впитывает. Поглощает. — Ты спросил, значит тебе интересно моё мнение. Я надеюсь, оно ни на что не повлияет, а ты сам придешь к нужным тебе выводам. Но я считаю, что нет смысла просить о любви или уважении. Если этого нет на базовом уровне, никакими махинациями не выманишь. Ты протягиваешь руку для подаяния, автоматически занижая свою ценность и возвышая другого человека. Кто научил тебя так не любить себя и своё существование? Ким застывает без движения, не зная, это риторический вопрос или ему нужно ответить. А что? Он не знает. Кто мог его научить? Он не понимает. Он растерян. Он опять наружу и наголо весь. — Ты взрослый и уже через многое прошел, тащишь за собой багаж воспоминаний, переживаний, эмоций, опыта, увлечений, ощущений. Они собраны в тебе, как в книге или сундуке. У тебя есть друзья, дорогие люди, есть те, кто вдохновляют и мотивируют тебя. Есть любимая еда, музыка в плейлисте, родинки на теле, укромные места, где ты отдыхаешь от внешнего мира. Всё это — ты, о тебе. И ты отдаешь информацию в чьи-то руки бесплатно, не забрав ничего взамен? Тебе не жаль своей жизни, тела, мыслей? Ты не стоишь ничего? Ты не достоин ухаживаний, заботы, внимания, поступков? Другим по твоему мнению можно отдать весь мир, а тебе? Обойдешься малым? Слезы скатываются по щекам, скапливаются под подбородком, увлажняя скорченное в отчаянии лицо. Тэхён никогда не рассматривал себя с позиции созвездия событий, произошедших с ним за всю жизнь. По его венам круглосуточно течет кровь, сердце бьется, рефлексы отзываются на сигналы, и он должен чувствовать себя счастливым уже потому, что в состоянии без трудностей дышать, ходить, здраво мыслить, но большую часть дня он принимает это как само собой разумеещееся. Тэхён никогда не задавался вопросом, жаль ли ему себя. Что еще за ерунда? Откуда возьмется жалость к взрослому лбу, он ведь давно не ребенок и не немощный. Зачем жалеть или сочувствовать? — Тэхён-и, мне больно видеть твои слезы, — Сокджин оставляет палочки на салфетке, накрывая чужие ладони своими. — Чем я могу помочь тебе? Что мне сделать? «Попросите своего старшего сына полюбить меня». — Я поссорился с Чонгуком, — выдыхает молодой человек глубоко. — Не спорю, я виноват, но, кажется, мне его нехватает. — Кажется? — озадаченно переспрашивает господин Чон. — Мы часто говорили на тему соулмейтов, а потом он сказал, что устал обсуждать одно и тоже. И я не понимаю, мне не достает того, что меня кто-то внимательно слушает или непосредственно присутствия хёна. Я не хочу его обижать. Если я скучный собеседник, не надо меня терпеть. Но друзьям я не могу свободно рассказать то, что я говорю ему. Поэтому «кажется», — Ким закрывает лицо ладонями, всхлипывая. — Я запутался. — Ты мог неправильно расценить его слова. Или он мог некорректно выразиться. Давай позвоним и выясним, в чем загвоздка? — Не надо, — парень резко дергается, выпрямляясь; его лицо блестит от влаги. — Он же сказал, что куда-то собирался уходить. — Если он занят, просто не ответит на звонок. Не нервничай, — Сокджин гладит мягкие волосы Тэхёна, свободной рукой открывая мессенджер. — Я пока заберу нашу одежду из ванной и выброшу мусор. Идет? Не торопись. — Сокджин-хён! Ким паникует, уставившись на экран телефона, запоздало видя в маленьком окошке свои покрасневшие глазные яблоки. — Боже, на что ты похож, — стыдливо приглаживает кудрявые пряди, пряча их за уши, трет щеки, укрывает обнаженные плечи и ключицы одеялом. — Мне даже сказать нечего. Папаша такой же спонтанный, как и дети. А обдумать диалог? — Зачем, если ты все равно будешь говорить об одном и том же большую часть времени? — безэмоционально вопрошает Чонгук. Микрофон что, всё это время был включен!? — Я предупреждал вашего отца, что вы можете быть заняты, — защищается фигурист с твердостью, прислоняя телефон к чашке. Его руки так трясутся, что изображение ходит ходуном в приступе эпилепсии. — Перезвонить позже? Хотя правильнее было бы спросить «перезвонить?». Вы вряд ли вообще хотите видеть меня, я понимаю. Это не моя идея! — Тэхён, — уставший голос глохнет, — хватит тараторить. Ким затыкается моментально, оседая и выдыхая, словно пробежал марафон. Ему самому стало легче, когда он замолчал. Чонгук, в отличие от него, выглядит свежо и бодро, сидя на открытой терассе своего номера. Далеко внизу за его спиной филиппинские пальмы и океан, на столе свежие фрукты, булочки с джемом и кофе. Чуть ли не мечта из рекламы. Чонгуку не надо волноваться, как он выглядит: выбрит, пострижен, одет в белоснежную футболку и шорты. Тэхён, вспоминая вчерашний вечер и минувшие три недели, свое состояние и внешний вид кое как сдерживается, чтобы не отвесить себе подзатыльник. Докатился до запоя. Браво. — У меня выходной. Я остался в отеле — хотел выспаться и почитать. Тебя заметил, пришлось свернуть разговор с отцом. — Извините. — Извиняю. Что-то ещё? — За что вы на меня так обижены? Черед Чонгука вопросительно приподнимать брови и глядеть с непониманием. — Вы отвечаете так, будто я вам неприятен, очень грубо и коротко. Когда все резко изменилось? Почему до того, как я попал в больницу, мы прекрасно находили общий язык, а сейчас всё превратилось в... Это? — Тебя заставили мне позвонить, а не наоборот. Это мне нужно волноваться, что ты не хочешь со мной общаться. — Сокджин-хён не заставлял меня, он помог, подтолкнул в некоторой степени, пусть это и было слегка неожиданно. Почему раньше нам было легче говорить? — Потому что раньше на тебе не было ответственности — её брал на себя я, — не сомневаясь выдает Чонгук, словно заранее знал ответ. — Приходил, поздравлял, приглашал. Твоя роль заключалась лишь в принятии и реакции на то, что тебе дают. Тебя всегда нужно «неожиданно подталкивать», иначе ты вообще ни на что не решишься. — Ого, — Тэхён немеет от больно режущих слов. — А вы умеете находить слабые места. Хотя почему я поражаюсь, я ведь сам вам поведал о них, буквально на блюдечке выложил. Чон раскидывает колени в разные стороны, прижимаясь к спинке плетеного кресла, выражая негодование уже самой позой. — Какие слабые места ты мог мне открыть, если оно у тебя одно и это — мой брат? Все твои мысли забиты им, я начинаю подозревать, что ты не влюблен, а зависим. Ты привязан. Ты одержим. — Как будто у тебя с твоей Умэ было иначе! — звереет Ким, моментально меняясь в лице: скулы напряжены, черты заостряются, зрачки увеличиваются. Сушняк требует опохмела, разгоняя по крови зловещий адреналин. — Причем здесь она? — срывается с места Чон, гневно хмурясь; взгляд ожесточается за секунды. — Что ты знаешь о ней или обо мне? — То есть твои чувства священны и неприкосновенны, а по моим можно топтаться сколько угодно? Это ты пытаешься продемонстрировать? — Ты ненормальный, Тэхён. Я объясняю, что ты опустошил себя в погоне за недостижимым одобрением постороннего человека, а ты переводишь стрелки на меня и мои отношения, которые вообще не относятся к теме никаким боком. — Почему же? Мы все так же держимся темы соулмейтов. Чем твоя любовь к трупу отличается от моей? Чонгук меркнет. Не моргает, долго и выразительно смотрит в самое нутро, разъедая Тэхёна черными глазами. На левой щеке кожа прогибается под давлением крохотного шрамика. Пальцы тянутся к маленькому экрану, сворачивая видео-звонок. Блять. Блять. Блять. Всё, что угодно, но только не это.