just sit down and watch me fall in love with you

Лучше бы мне не предавать себя, пытаясь сохранить твою любовь любой ценой.

Узреть сольный номер Чонгука Тэхёну не посчастливилось, он грустил по этому поводу недолго — проплакал несколько станций метро, разделяющих его дом и ледовый дворец, а на подходе к квартире заметно успокоился. На смену эмоциональности пришла апатия и равнодушие — повлиять на пожар он все равно никак не мог, как бы сильно ни торопился. Смотря снизу вверх на свои окна, за стеклом которых возвышалось оранжерово-багровое зарево, ему вдруг пришла в голову мысль, что так должно было произойти. Эту квартиру он много раз порывался продать и всё безуспешно. Теперь её никто и не купит без стоящего ремонта, на который у Тэхёна нет денег. Придется оставить помещение пустым и обугленным на много месяцев, а вещи... Из вещей мало что соответствовало вкусу Кима, он постоянно подстраивался под стиль Чонгука, чтобы угодить его брату. Минуя пожарную машину, он собирается зайти в подъезд, но несколько мужчин в касках его останавливают, объясняя, что помещение заполнено дымом и лучше остаться снаружи здания. Соседи, закутавшись в куртки и пальто стоят пообок в тапочках, всем своим видом демонстрируя встревоженность и осуждение одновременно. Вряд ли они были счастливы находиться на холоде в поздний час с детьми и пожилыми родственниками. Спину Кима сверлят недовольные взгляды, а Чи Хун, приобнимая жену за плечо, не набирается смелости подойти к парню и банально спросить, как он себя чувствует и в каком состоянии пребывает. На лице того — нечитаемое выражение и мрачность, смешанная с равнодушием. Целый коктейль потухших чувств, утративших свою яркость. Еще пару минут назад он рыдал взахлеб, а сейчас слезы высохли, царапая щеки колючими дорожками. Чан Гван сидит на скамейке вдали ото всех, кутается в легкий пиджак, ничуть не греющий плечи, но выглядит в целом непоколебимо. С первого взгляда и не скажешь, что она является участницей пожара: волосы подобраны крабом, макияж нигде не потек и не размазался, дорогие украшения не порвались. Она не смотрит в сторону толпы, будто действительно не причастна к событиям, а лишь ожидает кого-то в этом районе. И когда этот «кто-то» опускается на лавочку рядом с ней, накидывая на плечи нагретое пальто, доброжелательно улыбается, с готовностью обнимая талию сына обеими руками. — Наконец-то ты приехал. — Испугалась? — предполагает Тэхён, неторопливым жестом обнимая её и крепко прижимая к себе. — Не бойся, уже все хорошо. Я с тобой. Я люблю тебя. Мы что-нибудь придумаем и разберемся с этим хаосом. Он собирается попросить Чонов позволить матери хотя бы одну ночь переночевать у них, перевести дух, а потом уже лететь домой. Возможно, ему тоже нужно будет полететь вместе с ней, чтобы побыть какое-то время рядом. Она в шоке от происходящего. — Мой мальчик, — Гван благодушно отзывается на ласку, втискиваясь лицом в его шею, обдавая кожу теплым дыханием. — Ты так быстро примчался. — Как это случилось? Проводка перегорела? Техника подвела? Как ты выбралась? Тебе хён помог? Стоит его отблагодарить потом обязательно. Тэхён оглядывается, выискивая среди чужих лиц соседа. Щурится, морщится от резкого звука сирены, сжимая плечи матери — это самое дорогое, что у него есть. Черт с ним, с мебелью, с техникой, с одеждой. Главное, что все живы и в безопасности, всех вовремя эвакуировали, а остальное решится уже после. — Твои чемоданы не пострадали? Ты их не распаковывала? — он хмурится, переводя взгляд на баулы рядом с женскими щиколотками. — Мама, что это значит? — Не хочешь поинтересоваться, как я себя чувствую? Оставил меня одну в большом незнакомом городе и даже не позвонил ни разу! — Тебе не три года, где находится аэропорт в курсе, — недоумевающе отвечает молодой человек, вздрагивая от резкого звука струи по оконным стеклам. — Я думал, ты давно уехала в Гонконг. — Куда? К твоему папаше? Так ему тоже до меня дела нет. Или ты решил в игры со мной сыграть? Надеялся, что я буду бегать по всему Сеулу в поисках твоего ледового дворца? — Прости, я не подозревал, что ты испытывала дискомфорт без меня, — отстраненно бормочет Ким, а сам взглядом обратно вверх — к окнам своей квартиры, где пламя уже потухло, но раз пожарные еще не вышли, стало быть, проблема не ликвидирована до конца. — Теперь знаешь. Сделай с этим что-нибудь. — Чего ты хочешь? — Для начала хотя бы поцелуй, — женщина обиженно дуется, тыкая сына в бок длинным ногтем. — Я тоже испытала огромный стресс. — Да, конечно, — Тэхён вспоминает о драгоценности, которую держит в своих руках и медленно целует её в лоб, ладонью равномерно гладя по волосам, утешая. — Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? Ты не ушиблась, когда выбегала? — Мне нужно снять напряжение. — Чем я могу помочь? Давай поедем в больницу? Ты наверняка дымом надышалась, необходимо обратиться к врачу. — Ты и сам способен меня вылечить. — Но я даже не знаю, что берут в аптеке в таких случаях. Давай я позвоню Намджуни-хёну, он точно соображает сейчас лучше меня. — Я нуждаюсь в тебе, — говорит она теплым, волнующим, заискивающим голосом с придыханием. — Оцени мои старания, я так хотела увидеть тебя. — Какие старания? Прости, я не понимаю. — Как мне по-твоему было еще привлечь твое внимание? — Гван капризно дует губы. — Ты же забаррикадировался, не отыщешь тебя нигде. Мне довелось взять инициативу в свои руки и пойти на маленькие хитрости. Я готова на многое ради тебя. Тэхён смотрит на нее с отупением, не различая намеков и подсказок. На что она готова? Почему ради него? Какие еще хитрости? И почему эти злосчастные чемоданы... Осознание валится на него снежным комом с огромной горы, да так медленно, что страшно. Ким видит опасность, чувствует, что его сейчас снесет с ног и не факт, что он выживет, но он стоит, как истукан, и ждет. Ждет, потому что даже если мозг уже обработал все факторы и информацию, сделал выводы, то сам Тэхён боится произносить подобное вслух, ведь тогда ничего нельзя будет вернуть назад. — Ты устроила пожар, чтобы я приехал? — Видишь, на какие меры ты вынуждаешь меня идти? Это все твоя вина. — Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Как тебе такое в голову пришло? — Давай без истерик, Тэхён, ты сам виноват, что не появлялся дома так долго, — Чан закатывает глаза, раздраженно отодвигаясь от сына. — Тебе лечиться надо? — задается Ким, хоть и понимает, что интонация должна быть утвердительной. — Прекрати говорить со мной в таком тоне. Где ты был все это время? Почему не звонил, не приходил? Я волновалась за тебя! Ким сгорает быстрее, чем его квартира. — Ты волновалась за себя и своё неудовлетворенное либидо, а не за меня. Ты только то и делаешь, что обвиняешь всех вокруг, что они не подумали или не позаботились о тебе. Если тебе не дали необходимое воспитание и заботу в детстве, ни я, ни отец не виноваты в этом! Вместо мужа и сына ты воспринимаешь нас как своих родителей, которые всем тебе обязаны. Но я — не твоя мать, не твой любовник, я твой сын! Ты меня из себя вытолкала ради того, чтобы переложить на меня ответственность за свою жизнь? Что за херню ты здесь устроила? Ты сожгла мой дом только потому, что тебе не уделили гребаное внимание? А ничего, что я взрослый человек и у меня есть своя жизнь, свои друзья, работа, в конце концов? — Не ори на меня, ты позволяешь себе слишком много, — Гван откровенно возмущается, привлекая посторонние взгляды соседей. Тянется к ремню на мужских брюках, однако не ожидает, что её мгновенно оттолкнут. — Хватит лезть мне в трусы, я не твой муж и выполнять супружеский долг не обязан. Ты не можешь переспать со мной, чтобы «успокоить», с ребенком нужно вести себя по-другому! Неужели ты правда этого не понимаешь? Ты знаешь только этот способ взаимодействия или что? – Но мне приятно помогать тебе! — Ты помогаешь себе. У тебя недотрах, а не у меня, — разочарованно настаивает Тэхён, взвывая от безысходности: — Не прикасайся ко мне! Господи, просто не трогай меня! Реакция на чужие телодвижения максимально непредсказуемая — в глазах образуются слезы, а тело всполошенно бьется в истерике от неприязни. Раньше Тэхён справлялся с таким состоянием в ванной или на тренировке, выпуская гнев и боль из себя через танец или усердный труд, но никогда не показывался таким перед другими людьми или тем более — перед ней. Перед этой женщиной, которая позволяет себе так много в его адрес. Женщиной, чьи прикосновения он на дух не переносит, но терпит, потому что не может отказать — она близкая, она мать, она имеет право, она дала ему жизнь, она его контролирует, они связаны одним сердцебиением навсегда. Ким отпрыгивает со скоростью пули, летящей ему в лоб: — Собрала чемоданы? Замечательно. А теперь проваливай. — Ты не можешь просто выгнать меня! — Я и не собирался. Это был совет. Решать тебе. Если хочешь, оставайся. Развернуться на пятках, оставив всё там — пальто, гордость, честь и достоинство. — Тэхён, вернись! У меня даже нет денег на билет! Развернуться на пятках и бежать, бежать, бежать. Не оглядываться, не прислушиваться, не останавливаться ни за что, иначе придется вновь просить прощения, признавать свои ошибки, брать на себя вину, прогибаться, обнимать, искупать несуществующий грех новым. А в груди всё разрывается от боли, дышать невозможно, в глазах темно и голова кружится, неоновая картинка плывет, расползается от слез, громкая сирена закладывает уши. Бежать, не останавливаться. Легкие заходятся в припадке, виски давит отверткой, морозный ветер хищно грызет затылок и шею. Бежать, как можно дальше отсюда, чтобы не видеть, не слышать, не знать, не сталкиваться снова даже случайно. Бежать от прошлой жизни, бежать к будущей личности. Говорят, от себя не убежишь, но ведь к себе прибежать можно? Найти, отыскать, создать? В груди больно физически и морально, но физически больше, так что вынужденная остановка требуется раньше, чем хотелось бы. Ким сворачивает в незнакомый квартал, по инерции продолжая быстро шагать в темном переулке. Он поступил как маленький ребенок, но на самом деле он им и является, стыдиться здесь нечего. Вокруг тихо и пусто, прямо как у него внутри от переизбытка чувств и эмоций, в окнах не горит свет, по трассе не ездят машины, ни одного человека он еще не встретил. Так лучше. Нужно идти, нельзя останавливаться. Колени ноют, ступни скрипят от напряжения, спина ломится. Дышать тяжело, но надо. На часах одиннадцать часов, шоу уже закончено, а семейство Чон сейчас сидит в ресторане. Тэхён вздыхает. Адреналин схлынул, голова окончательно опустела, тело — устало и онемело. Пустырь, куда привели его натертые мозолями ноги, не дарил желаемого умиротворение вдали от мегаполиса. Холодный воздух ныряет под рубашку, подгоняя мурашки подзатыльниками: они рассыпаются вдоль тела, делая кожу дубовой. Пугающая молчаливость создает угрозу для психики — в такой атмосфере не удивительны глюки или таинственные шорохи, вызывающие параноидальные мысли. Ким пока держится, не сдается, все еще в сознании и ясно мыслит, а внутри все равно болит, как бы ни глушил себя. Чонгук, обронивший однажды предположения о внутреннем ребенке, высвободил что-то очень важное в тот момент. Теперь заткнуть эту пропасть Тэхён не в состоянии. Теперь он слышит себя, чувствует обиду, ярость, злость, унижение, досаду, тоску. Почему принять свое прошлое так сложно? Почему невозможно смириться со своей глупостью, наивностью, доверчивостью? Почему тогда все выглядело так реалистично, а сейчас диву даешься, как можно было не замечать очевидных вещей? Почему мы даем людям больше шансов, чем они заслуживают? Почему мы способны принять и полюбить их, но не себя? Почему на систематические оскорбления мы не устраивали бунт, а смиренно опускали голову, позволяя проезжаться по своим чувствам бронебойным танком? Почему мнение людей, с которыми мы были не согласны, впоследствии стало нашим собственным мнением? Почему родные жестче и циничнее чужих? Тэхён больше не умеет игнорировать себя. Он слышит свои настоящие мысли, а не заученные установки, которые в него вбивали долгие годы. Он теперь понимает, что ему оказывается очень больно и неприятно, когда им пренебрегают, хотя он привык отвечать «Все в порядке, ничего страшного». Ему не нравится, когда на встречи с ним опаздывают или отменяют их просто потому, что «Планы изменились». Его бесит, когда нарушают личное пространство, навязываются в друзья, задают излишне личные вопросы. Ему не по душе, когда его интересы ставят на последнее место, когда о нем намеренно не заботятся или выделяют всех, но только не его. Раньше это не приносило дискомфорт, однако теперь, когда тренер хвалит его коллег, например, Тэхён надеется услышать и в свой адрес подобные слова. Он никогда не ждал ничьей похвалы, кроме родительской, а сейчас готов признаться себе, что хочет ее слышать. Хочет чувствовать себя любимым и нужным не оттого, что скидывает какое-то количество денег на счет, готовит ужин или заботится о ком-то, а просто так, без повода, даже если ведет себя как законченная мразь. Ему хочется, чтобы любили отвратительную часть его души — хорошая уже и так всем знакома. И вновь появляется утихшая агрессия, кипятит вены, морозит кровь, заставлет шипеть от злости. Больно. Ломает. Выворачивает, как оборотня в полнолуние. Откуда-то обрушилось всестороннее давление, обязанности, груз принятых решений и совершенных ошибок. Что если он не справится и подведет Чонгука? Что если тренер поставит свои условия и не отпустит? Что если мать попытаеься надавить через отца или бабушку с дедушкой? Они ведь не в курсе, что... Тэхён закрывает лицо ладонями от стыда. И жалобно скулит на всю округу за неимением другого выхода. Страдальческий рёв разносится эхом в невесомости, резонируя с черным холстом неба. Слезы вперемешку с криком воспламеняют новый приступ в груди, тело испытывает гормональный сбой. Он до сих пор помнит прикосновения к своей коже, поцелуи, объятия, уменьшительно-ласкательные слова которые никогда не должен был слышать от своей матери и от которых стабильно тошнит. Клетки его мозга тревожно дрожат каждый раз, когда она появляется в радиусе километра, ладони трясутся, язык подскакивает к нёбу. Необъяснимая реакция на мать преследует много лет, он свыкся с этим состоянием, научился усмирять свое негодование и отвращение. Тэхён, оказывается, переполнен ненавистью и презрением, но сам он и не подозревал об этом — смирился, за эти годы ситуация стала до ужаса обыденной и знакомой. Чонгук одной фразой выдернул его из прошлого, давая понять, что это ненормально. И Тэхён поверил, пусть до этого и верил исключительно матери, убеждающей, будто все, что происходит между ними — закономерно и естественно. Просидев на пустыре до трех утра, переваривая события и поведение людей из своего прошлого, Ким пришел к выводу, что все действительно закономерно. Как показывает практика, полноценных, зрелых, взрослых людей очень мало, большинство ведет себя как травмированные дети, что не далеко от истины. То, как родители обращаются со своим дитя в конечном результате сказывается на том, как малыш воспринимает окружающий мир. Это определяет его моральные качества, отношение к скандалам или деньгам. Растревоженная психика становится уязвимой, ранимой, хрупкой, болезненно реагирует на влияние извне, выстраивает защитные барьеры, отказывается подпускать к себе. Несмотря на то, что человек остро нуждается в поддержке, сам он всем своим видом отрицает это. Тэхён искренне понимает причины заученного поведения близких ему людей. Правда. Но теперь, когда он учится слышать себя, оправдывать других больше нет сил. Если раньше можно было соскочить на «Я понимаю», «Я сочувствую», «Мне больно, что тебе больно», сейчас такое не срабатывает. Горячая обида, что он пытается под кого-то подстроиться, а под него — нет, отрезвляет и расставляет приоритеты. Нельзя жертвовать своими интересами и чувствами. Нельзя прощать пренебрежение. Нельзя позволять оскорблять себя, даже завуалированно. Нельзя расширять свои границы ради тех, кому выгодно, чтобы ты был удобным и доступным в любое время суток. Нельзя чувствовать вину за то, что ты хочешь жить свою жизнь. На рассвете в доме Чонов ни единого постороннего звука, только мерный ход стрелок на часах, показывающих семь утра. С осенью пришел уже привычный утренний мрак, плотный туман, щедрый иней на листьях и выжженной траве. Тэхён оставляет ботинки в прихожей, бесшумно прикрывая входную дверь. В ушах до сих пор звенит собственный сорванный голос, окутывающий безлюдный пустырь — на контрасте с отсутствием малейшего движения в огромном доме воспоминание чудится сном. А если ему все приснилось? Вряд ли. Иначе горло бы не саднило так сильно, а желудок — не ныл бы от голода и осадка после взорвавшейся внутри гранаты. Заспанное лицо Чонгука утопает в мягком одеяле, в которое тот укутан по самые уши. Тэхён приседает на корточках возле кровати в гостевой, вымученно улыбаясь. Он был уверен, что Гук не станет спать в своей детской комнате, не посмеет нарушать пространство младшего, а потому сразу пошел в нужном направлении. Разница между испытанными эмоциями с другими людьми и чувствами, которые вызывало присутствие Чонгука — колоссальная. Даже сонный, даже отрешенный, даже не уделяющий Тэхёну и доли внимания он возрождал незнакомые трепетные ощущения. Изучая контуры расфокусированного лица, Ким вдруг рассудительно задался вопросом «А почему не Чонгук, собственно, его соулмейт?». Виновник подобных мыслей зашевелился, переворачиваясь набок, почесал лоб и... Открыл глаза. Тэхён резко распахнул ресницы, испуганно смотря в черные зрачки напротив, ожидая хорошей оплеухи за сталкерство посреди ночи, так еще и после постыдного побега с концерта. Он заслуживает щедрой взбучки за эмоциональные качели, с которых Чонгук не слезает из-за его ребячества: то ближе, то дальше, то на одном уровне, то опять на расстоянии, то близко, дыша одним воздухом, то за милю друг от друга. Чон оценивающе оглядывает потрепанную одежду, высеревшую кожу, посиневшие губы юноши и, приподнимая край одеяла, подвигается спиной к стене. — Иди ко мне, — приглушенно просит, встречая заледеневшее тело сонным теплом. Обнимает, позволяет расслабиться и опустить непомерно тяжелую голову на подушку. — Мне можно спросить, где ты был, или лучше не стоит? Ты единственный, кого я хотел видеть вчера вечером. Почему ты не пришел? Тебе не понравилось выступление? — Мы же договорились, — подбородок Тэхёна дрожит в ознобе от горячего одеяла. — Спасаю себя сам. — Уговор был другим и правила игры предложил ты. Получается, сам же им не следуешь. Куда это годится? Ким едва заметно формирует улыбку на губах, дрожа всем телом. Чонгук ведь для проформы ворчит — об этом свидетельствует спокойное дыхание и аккуратные поглаживания тэхёновой спины, вызывающие привыкание. — Мать квартиру подожгла, чтобы привлечь внимание соседей. Они позвонили, пришлось ехать. — Почему мне... Нам не позвонил? — Не хотел. Я приношу всегда только плохие новости. Когда-нибудь ты перестанешь отвечать на мои звонки, если так дальше пойдет. — Нужно разделять плохие новости и опасную ситуацию. Ты мог пострадать. — Злишься? — пугается Ким. — Пожалуйста, не злись. Я не знал, как действовать в такой ситуации, растерялся, утратил контроль и способность здраво мыслить. Мне нужно было побыть одному, чтобы не выливать негатив на других людей. — Я не злюсь, просто боюсь за сохранность твоей жизни. У меня пунктик, знаешь ли. Тэхён неосознанно улыбается, ощущая окрепшую хватку — его уже не церемонно укрывают одеялом, а открыто обнимают, разрешая быть ближе. — Прекрасный пунктик. Я не строил из себя героя и не лез в огонь, честно. Послушно ждал, пока пожарные сделают всю грязную работу. — Она жива? — Да. — Жаль. Ким пристраивается в пространстве между шеей и ключицей, жадно воруя всю энергию, которую за ночь вырычал из себя в припадке. Пару дней назад постеснялся бы, но сегодня ему нет дела ни до Чимина, ни до самого Чонгука, ни до того, что мужчина может истощить запасы — он нуждается. В энергии, в спокойствии, в Чонгуке, которого с завидной частотой у него забирают без объяснения причин. Туры, встречи, соревнивания, тренировки, переговоры, другие люди... Тэхёну не нравится, когда у Чонгука нет на него времени, он это четко понимает и честно признается себе. Взрослая жизнь, обязанности, работа, свободное время для личных увлечений — да, да, да. Он и не должен находиться поблизости круглосуточно, но с каждым днем этого сильнее и сильнее хочется. — Ты притих, — констатирует Гук, осторожно сдвигая пальцами темные пряди, освобождая лоб Тэхёна от слипшихся волос. — Разве? — Тэй, не делай так больше. Я очень злился на тебя, когда ты с таблетками переборщил, ты даже себе представить не можешь. И в то же время переживал бесконечно. Я не могу тебя потерять, это... Неправильно. «Тэй». Тэхёна как электричеством шарахнуло. «Тэй», бьется эхом в горле и ушах. — Когда твой тур закончится? — Ты уже спрашивал, — Чонгук лишь улыбается на капризное фырчание. — А он все не заканчивается. Я как будто солдата из армии жду. — Полторы недели. — Это приговор, Чонгук-сонбэним. Я тут загнусь раньше, чем ты приедешь. — Ты уверен, что в состоянии позаботиться о себе? — взволнованно осекается Чон. — Я... ...Растерял всех своих друзей? ...Уже ни в чем не уверен? ...Хочу, чтобы ты обнял и не отпускал от себя ближайшие сутки? Всё не то. — Конечно, я в состоянии. Мне 25, я уже взрослый. — Я переживаю за тебя. — Спасибо, — Ким смущенно оставляет смазанный поцелуй на острой скуле, греясь о теплое дыхание. — Спасибо. Тэхён надеется, что хён не посчитал это странным. Тэхён влип. Господи Боже, как же он влип.