just sit down and watch me fall in love with you

Я сделаю для тебя все, что угодно.

Чимин привез Чонгуку документы, тот соврал брату лишь частично. Да, весь день он провел с Тэхёном, потому что беспокоился о его моральном состоянии, но Чонгук — законченный трудоголик. Он жив до сих пор благодаря работе. Он выкарабкался из глубокой депрессии благодаря постоянной занятости. Он привык быть в движении без остановки, поэтому когда Чимин позвонил и объявил, что его все в Сеуле обыскались, тот не особо удивился. Попросил Чимина по-дружески привезти бумаги на подпись, а взамен обещал приятный отдых в горах. Но не учел изменившихся за секунду обстоятельств, забыл встретить на крыльце, а потом и вовсе оставил Пака развлекать свое семейство — все его мысли теперь были заняты другим. Тэхён. Единственное, что крутилось на повторе в мыслях — увезти, укрыть от лишних глаз, дать пространство отдышаться, прийти в себя, оклематься. Тем и занялся: поговорил с родителями, но мужьям даже ничего объяснять не пришлось, они синхронно согласились, что Тэхёну лучше будет в спокойной обстановке без людей сейчас. И Намджун, и Сокджин уверенно заверили, что поговорят с Хосоком и растолкуют, где именно он неправильно повёл себя и что сказал не так. А Юнги... тонул. Не верил в происходящее. Не осознавал, что говорит и кому это адресует. Только после того, как машина Чонгука отъехала на приличное расстояние, увозя Тэхёна, Мин смог оценить ситуацию целиком и понять, насколько неподобающе выражался. Он сделал больно Тэхёну. Сам. Своими руками и языком. Простит ли он его когда-нибудь? Заслуживает ли он на прощение? Куда теперь закинет парня судьба? Как связаться и выяснить координаты? Ему же наверняка никто ничего не скажет. — Устал от тура? — Хосок полностью концентрирует свое внимание на Чимине, за чем пристально следит Юнги. — Я люблю находиться в турах, я ощущаю себя нужным. А потом, возвращаясь в привычную рутину, погружаюсь в одиночество, — беспечно воркует Пак, отпивая глубокими глотками воду из стакана. — Так что нет, ничуть не устал. — А Чонгук? — Я не могу залезть к нему в голову. — Брось, Чимин-и, ты всё о нем знаешь, ты сутками с ним, вы лучшие друзья, — язвит Чон, украдкой ползая вокруг нужных ему ответов. — Давно он близок с Тэхёном? — Они близки? — натурально поражается Пак, притворяясь олухом. Ему не впервой отмахиваться от вездесущих каверзных вопросов. Сдавать Чонгука не входит в его планы, даже если любопытничает его родной брат. Тем больше подозрений — зачем он лезет? — Ты хочешь сказать, что нет? — Не замечал. — Если он успел стать важным человеком для Тэхёна, значит прошло уже достаточно времени, — сухо, коротко анализирует Юнги, расположившись на удобном и мягком диване. — Он был влюблен в тебя четыре года, так быстро не смог бы отвыкнуть. А если они так сблизились, значит Тэхён начал ему доверять. На это понадобится не одна неделя и не один месяц. — Мне кажется, вы лучше меня обо всем осведомлены, — Чимин растягивает лукавую улыбку на губах, туже завязывая шарф на шее. — Гук обещал мне велопрогулку в горах. Где мой велосипед? — На заднем дворе, — бурчит Хосок, падая на диван рядом с Мином. Широко расставляет ноги, развалившись в нескромной позе. — Думаешь, все началось еще летом? Юнги жмет плечами: — Сам посуди — после больницы они продолжили общение, несмотря на то, что Чонгук вел себя отвратительно. Значит, уже добрых несколько месяцев как спелись. Мне понятно, почему меня это задевает — я Тэхёна люблю. Тебе-то какая разница, что между ними? — Не знаю. Неприятно видеть их вместе. Я знаю, что мой брат хорош собой, талантлив, молод, добр, но все равно не могу понять Тэхёна. Как думаешь, они привлекают друг друга в сексуальном плане? — Тебя всегда только секс интересует, — Юнги уже надоело закатывать глаза, но этот мужчина только такую реакцию опять и опять вызывает. Он цокает языком громко, желчно. — Другого общения между людьми не бывает? — Чонгук целовал навряд ли в дружеском контексте. Неужели ты не видел? — Я отказываюсь это видеть. — От твоего отказа жест таковым быть не перестанет. Мин пинает плечо Чона своим, умоляя заткнуться и больше никогда не поднимать эту тему. Представлять Тэхёна с кем-либо, неважно с кем, слишком больно и бьет по мозгам. Крыша едет от моральной нагрузки. — Не нужно было мне затрагивать тему соулмейтов. Он мои извинения теперь даже слушать не станет. — Сейчас он занят другими мыслями и, поверь, твоя глупость его не особо волнует. Он может сесть, это очень серьезно. — Я никогда не предполагал, что его мать будет способна на такое. Мерзость. Она та еще змея двуличная, но не до такой степени же. — Бывали и другие случаи? — Хосок, неосведомленный о семейной ситуации Тэхёна, поворачивает голову к Юнги. — Я знаю только про вымагательство денег за спиной у отца. Жуткая женщина, абсолютно беспринципная. — Официально сможешь это засвидетельствовать? — Зачем? — Не разочаровывай меня, я только поверил, что у тебя есть мозги, — Чон злится, но все же принимается объяснять недалекому собеседнику: — Во-первых, если это происходит систематически, то ей нельзя доверять и доказывает, что она способна врать в корыстных целях. Во-вторых, если есть свидетели этого беспредела, это добавит плюсиков к невиновности Тэхёна. В-третьих, если ты поможешь ему отделаться от суда, он хотя бы рассмотрит вероятность твоего прощения. Улавливаешь связь? Мин потускнел, но головой в знак согласия кивнул. — Я вечером наберу Чонгука и расскажу ему о том, что мы придумали. Хорошо? И снова кивок, уже по инерции. — Пойдем покатаемся, заодно отвлечемся от негативных эмоций. — Я плохо сохраняю баланс. Не люблю велосипеды. Лучше тут посижу, мне комфортно. — Посидишь на заднем сиденьи, понаблюдаешь красивые виды, — настаивает Хосок, поднимается сам и берется за ладонь соулмейта, потянув его за собой. — Идем, не кисни тут один. Юнги потерял веру, что от него отстанут и безынициативно поплелся следом. Тэхён сохранял молчание. Чонгук не то чтобы хотел что-то услышать от него. Тот в шоковом состоянии и позволял управлять собой, что Чонгуку нравилось — в стрессовых условиях больше всего он не терпел препирательств, они действовали на нервы. Он не встретил сопротивления, когда забрал Тэхёна в Сеул, вещи из дома родителей — загрузил их в свою машину, когда привез в свою квартиру. Он ведь изначально так и планировал, но послушал отца, найдя его рассуждения разумными о том, что Тэхёну не следует оставаться одному. Сейчас как раз те обстоятельства, когда ему необходимо побыть вдали от людей, попытаться понять, что в случившемся нет его вины, прекратить испытывать стыд. — Не против остаться здесь на несколько ночей или поедем в гостиницу? Ким поднял взгляд на открывшуюся перед ним дверь, метнулся всполошенной птицей к Чонгуку, пугаясь столь широкого жеста. — Это ни к чему тебя не обязывает, — утвердительно ставит в известность старший, терпеливо ожидая ответа. Им сегодня больше некуда торопиться, можно стоять на лестничной площадке хоть до вечера. — Ты в праве отказаться, если чувствуешь себя неуютно. — Я не против, если ты не против. Мне все равно некуда идти. — Мы можем поехать в гостиницу, они на каждом углу расположены. Это не проблема, — уверяет мужчина, сжимая ручки дорожной сумки. — Но раз уж тебя интересует моё мнение, то я бы хотел, чтобы ты остался здесь. Гости ко мне редко наведываются в силу профессии, без предупреждения тоже не заявляются. Ты будешь в безопасности. Ким доверительно переступил порог, оказываясь в небольшой прихожей, осмотрел полупустое пространство, взволнованно дыша. Чонгук закрыл дверь на ключ, бросил сумки у стены, приблизился к Тэхёну и уткнулся губами в основание его шеи. Уже привычные мурашки побежали вверх по затылку — Чонгук не впервые ловит подобные реакции от парня, а потому не воспринял всерьез ни одного слова Юнги. Он, быть может, не до конца уверен, что в итоге выберут его, а не Хосока, но тело принимает непосредственно его ласку, отзывается на нее, тянется, он видит это, анализирует и понимает, что хочет быть ближе. — Заметно, что ты тут редко бываешь, — приглушенно произносит Тэхён, покрываясь дрожью от теплого дыхания в затылок. — Умэ жила здесь? — Недолго. — Мне жаль, что тебе пришлось пройти такие чудовищные события. То, что «это сделало сильнее» ничуть не уменьшает боль и не делает происходящее проще. Ты очень сильный. Это ничего, если я побуду здесь какое-то время? Твоему жизненному графику это не навредит? — Ты стал его частью. Тэхён сглатывает, все так же держа руки в глубоких карманах, а сердце так гулко грохочет, что Чонгуку, прижавшемуся к нему со спины, непременно все слышно. — Прости, если я слишком навязчив в своем нежелании мешать, но... — Я понимаю. Я понимаю, это не ты таким себя сделал. Это правильно — то, что ты страхуешься и даешь понять, что не собираешься влезать в личное пространство человека без его согласия. Но от меня ты это согласие давно получил. Я хочу, чтобы ты мне мешал. Когда я на работе и когда я дома. Хочу, чтобы отвлекал меня своими звонками от важных переговоров, чтобы поставил свою чашку на моей кухне, чтобы растягивался на мягком ковре в конце тяжелого дня перед телевизором и жаловался, что все тело после тренировок болит. — Оригинальное признание. Не «Я тебя люблю», конечно, но тоже симпатично, — Тэхён саркастично улыбается. Попросту не в силах сдержаться. — Ты мне такого не говорил раньше. — Я мог напугать тебя своими серьезными намерениями. Милые морщинки в уголках кимовых глаз разглаживаются, на смену приходит мрачное осознание реальности. — Я могу не вернуться из Гонконга назад. — Мы поедем вместе, — Чонгук обнимает его сзади, пристраивая подбородок на плече. — Тебе нельзя оставаться со своими родственниками один на один, они найдут, как оказать давление на твою психику. Мы поговорим с адвокатом и только после четко выстроенной тактики начнем действовать. Как ты видишь, с ними нельзя иначе. Они алчные и опасные. — Ты веришь мне? Потому что я уже сам сомневаюсь в своей правоте — так убедительно мне впаривают другую версию. — Ты спал в моих руках тем утром, Тэхён, как я могу не верить тебе? Но даже если и учитывать, что тебя не было целую ночь и ты мог что-то сделать, я бы все равно не поверил, зная настоящую историю твоих отношений с матерью. — А если бы сделал, ты бы смог меня простить? Почему-то ответ на вопрос значил очень много. По реакции Хосока было понятно, что он колебался и смотрел с прищуром. И Тэхён был рад, что ему больше не было до этого дела. Однако если бы так отреагировал Чонгук... Внутри бы разрушились города и страны. — Ты хочешь добиться от меня честности? Все еще думаешь, что я специально оказываю тебе поддержку, чтобы не провоцировать гнев и злость? Хорошо. Чон разжал ладони и отстранился. Ким чуть не упал, резко утратив опору позади себя — за считанные секунды он привык и начал доверять позиции их тел. Теперь же был совершенно дезориентирован. Стало страшно от «Хочешь честно? Хорошо». Уже не хотел — не знал, что услышит. — Я в разумных пределах пацифист и не считаю, что разбрасываться кулаками — правильный выход из положения. Но ситуации и люди бывают разные, иногда ты просто не можешь повести себя иначе. Если тебя лупят арматурой по голове в подворотне, твои слова про «Ребята, давайте жить дружно, мы можем обсудить ваше недовольство» будут звучать максимально неуместно. Верно? Ким пожал плечами, заглядывая мокрыми от слез глазами в непроглядно черные зрачки поравнявшегося с ним мужчины, стойко выдерживая зрительный контакт. — Тебя морально били арматурой много лет и если бы я узнал, что ты вдруг оказал сопротивление или сорвался на эту женщину, я бы удивился, почему ты не сделал этого раньше. И мы бы точно так же наняли адвоката, разработали тактику общения и тому подобное. Тэхён шмыгает носом, окончательно превращаясь в подобие намокшей банной губки, впитавшей в себя всю скопившуюся влагу. — Тебя раздевали, трогали, заставляли, шантажировали и мне больно понимать, что ты ни разу не давал отпор. Любая психика изнашивается. Ты обычный человек, тебя довели — ты сорвался. Состояние аффекта отключает мозг, тело не поддается контролю. И мне совершенно неважно, бил ты её или нет, меня интересует только твое ментальное состояние. Потому что они сломали тебя, подстроили под свои потребности и запросы, а после удивляются, что ты способен стать агрессором, чтобы наконец-то защитить себя хоть раз в жизни. Паника внутри Тэхёна нарастает внезапно и стремительно, в грудной клетке — одно короткое замыкание за другим, в животе разрываются снаряд за снарядом. Откуда все эти я чувства мигом свалились? Неужели из-за онеменения во время разговора с отцом? — Она хочет сделать тебя виноватым? Хочет усадить в тюрьму? Тогда для начала ей предстоит открыть перед своими родственниками правду о своем поведении. Готова она к этому? — Мне так стыдно, — Ким машет головой, борясь с очередным приступом истерики. — Может, она и готова, но я — нет. Я боюсь. Представь, как они все смотреть на меня будут. — Лучше пережить эти взгляды единожды, чем сидеть за то, чего не совершал. Тэхён стирает слезы со щек, всхлипывая и чувствуя себя ничтожеством. Все, как говорил отец. — Родной мой, ты ни в чем не виноват, — голос Чонгука теряет строгость, стоит его хозяину столкнуться с раздавленным в ничто любимым человеком. Мужчина протягивает руки, обхватывая чужую шею, большие пальцы успокаивающе гладят подбородок и скулы, губы касаются напряженно пульсирующего виска. — Это они, понимаешь? Они это сделали, не ты. Никто не переводит стрелки и не пытается тебя оправдать из жалости, мы все говорим правду, поверь в нее, пожалуйста. Поверь в себя, в свою невиновость, в свое право жить свободно, без этих людей, которые уже никогда не принесут тебе ничего хорошего, только страдания. Пожалей себя, я прошу тебя. Старые шрамы вспарываются заново, изуродованные воспоминания полосуют мозг вдоль и поперек, и кажется, что это состояние уже никогда не закончится. Тэхён иступленно цепляется за Чонгука, прильнув ближе к крепкой груди, упрятав кончик носа во впадинке ключицы. Губы оставляют влажную испарину на коже, но сейчас это не имеет значения. Даже если весь мир сгорает и возрождается в эту минуту, Ким не обратит на это внимание. — Не отпускай меня хотя бы сегодня, — сбивчиво шепчет Тэхён, чувствуя прилив крови, пунцовым румянцем опаляющий щеки. — Завтра я постараюсь справиться сам, но сегодня у меня нет на это сил. — Позволишь раздеть себя? Он молча кивает, чуть отшатнувшись от хёна. Чонгук осторожно снимает с его шеи длинный шарф, отбросив на тумбочку у двери. Расстегивает пуговицы твидового пальто, освобождая плечи и спину от тяжелого груза, не забывая украдкой чмокнуть заднюю часть шеи. Такой Тэхён хоть и был подавленный и печальный, все же окутывал домашней атмосферой, держаться от него на расстоянии не было никакого желания. — И сегодня, и завтра, и через неделю, — Чон утыкается носом в чувствительную жилку под линией роста волос, вдыхая естественный запах тела вперемешку с почти выветрившимся одеколоном. — Тебе придется привыкнуть, что я рядом. Он снимает свою куртку, на ходу разувается и мягко обнимает Кима со спины, направляя его движение внутрь квартиры, поддерживая сзади. — Твои домашние сильно обиделись на меня за всю эту ситуацию? — Они не мыслят такими категориями. И ты себе голову этим не забивай. Тэхён не забивает. Если прислушаться к внутреннему голосу, ему хотелось провести время с Чонгуком, даже если пришлось бы пожертвовать общением с его семьей. Но он продолжает быть хорошим мальчиком, который не хочет вредить и доставлять неудобства, который никогда не злится и вообще сплошная паинька. — Примешь душ или поваляемся для начала? — Я бы и не против, но не уверен, что у меня хватит сил банально поднять руки и намылить себя, — вяло заключает Тэхён, полностью опираясь телом на старшего. — Я могу помочь, — тон голоса при этом неосознанно понижается. — Держи себя в руках, Чон, мне все еще плохо, — звучит больше игриво, чем с укором. — Ты в курсе, что когда ты зовешь меня по фамилии, это возбуждает? — Догадываюсь, — Ким смущенно хихикает, откидывая голову на доверительно подставленное плечо хёна. — И я буду благодарен, если ты поможешь мне принять душ. Только давай сделаем это быстро? Ужасно хочу лечь, спина болит. Чонгук понял намек и принялся аккуратно снимать одежду с податливого тела. Освободил от брюк и доставил парня в ванную уже практически раздетым, если не учитывать нижнего белья и майки, болтающейся на нем тряпкой. Для фигуристов нормально пристально следить за весом, сидеть на изнуряющих диетах, голодать — всё ради худобы и легкости в выполнении трюков. Но Тэхён не только есть забывал, а и воду пить хотя бы периодически. Его руки высохли, кожа утратила натуральный цвет и здоровый вид. Сказывался стресс, недосып, действие снотворного на организм. С этим срочно надо было что-то делать, но Тэхён никому не позволял вмешиваться. Выражаясь точнее, никто особо и не торопился вмешаться: тренер привык наказывать за «лишний» вес, родители давно перестали следить за питанием и образом жизни сына, друзья... Чонгук не понимал, кого конкретно Тэхён называл своими друзьями, если за последние пару месяцев он не видел рядом с ним никого кроме Юнги. Всем «было дело», но только на словах, на деле Ким барахтался в своей грязи сам. Тэхён попросил его раздеться тоже, потому что оставаться единственным, кто обнажен, мерещилось извращением из порнофильма про массажиста. Он все равно бы не смог адекватно реагировать на прикосновения к интимным зонам сейчас — тревога от внезапного звонка отца и резкой смены локаций все так же сидела комом в горле и не отпускала. Он уперся ладонями в стеклянную стену душевой кабинки, прислонившись к ней лбом, и закрыл глаза, ощущая водный поток, бьющий по плечам, затылку и макушке. Боялся смотреть на Чонгука, заранее зная, каким бепомощным выглядит, еще и стоя к хёну голой задницей. А старший тем временем задумчиво тер его позвоночник и поясницу мочалкой, натыкаясь на следы шрамов от падений. Для фигуристов это обычное явление, но в данном контексте Чонгук не был уверен, что все раны Тэхён заработал на льду. Откуда ему знать, какие эксперименты проводила на нем мать? И как верить в то, что над ним не издевались, если вмятины на теле говорят об обратном? С другой же стороны, оставлять следы чудилось максимально глупым, особенно для человека, который испытывает влечение к сыну и понимает, что если об этом узнают, закончится всё чудовищно. Вспенивая гель на мочалке, Чон рассматривал крошечные отметины на тощих лопатках, вспоминая свои собственные терзания много лет назад. Он находился в том же замкнутом пространстве из побед и поражений, рвался зарабатывать награды и быть гордостью для родителей. Он понимает, что от этой зависимости не так легко избавиться, хотя в последние недели Тэхён вдруг изменил курс и хотел прекратить бег внутри колеса. Возможно, он осознал, что уже достаточно добился для своего возраста, а может, — что нет смысла ни в медалях, ни в кубках, только испорченная психика и паника, когда на тебя повышают голос. Заработать можно, только если ты участвуешь в коммерческих шоу. И то, прилично зарабатывают только чемпионы мира. За призовые места на соревнованиях из общей суммы 20 процентов уходит государству, 30 процентов – тренеру, остальное забирает фигурист. Распаренный под горячей водой, вымытый и вычищенный досуха Тэхён выглядел куда лучше того привидения, которое переступило порог чонгуковой квартиры. На щеках краснел природный румянец, кончик носа блестел, слипшиеся от слез ресницы распушились и отбрасывали густую тень, мокрые волосы добавляли его исхудалому лицу молодости и свежести. Кто бы мог предположить, что в 25 можно чувствовать себя на 52. Впрочем, стоило его голове коснуться подушки, о таких условностях он больше не рассуждал. Чонгук торжественно вручил ему сухую одежду, переодел, познакомил с аскетичной спальней и ушел заказывать еду, пока Тэхён пялился в потолок. Не так он хотел бы оказаться в этой квартире, не в таких условиях и не в таком состоянии. Если бы у него сейчас нашлось бы больше физических сил, он бы обязательно заглянул в каждый уголок, изучил всё, что интересно его хёну, как он живет и чем увлекается. Взгляду доступна только спальня, но она до того скупо обставлена, что даже взгляду зацепиться не за что: огромная кровать, окна в пол, голые стены. Никаких тебе телевизоров, картин, вазочек, прикроватных тумбочек. Благодаря тому, что у Тэхёна квартира однокомнатная, она вмещала в себя дополнительно еще и кухню и не выглядела так пусто. Единственным предметом интерьера был только журнальный столик с медикаментами и зарядными устройствами. Ким против воли начал думать об Умэ — каково ей было находиться в такой спальне? Когда они спали вместе, не чувствовала ли она одиночество? Хотя как это возможно, когда Чонгук рядом? Наверняка он позволял забывать обо всем, крепко обнимая и целуя перед сном. Или у них были долгие ночи без сна за разговорами? Может, они изучали тела друг друга бесконечно, и поэтому никакая мебель им больше не требовалась? Странные ощущения рождались в тэхёновой груди, когда он представлял не себя, а их двоих на этой кровати, их жизненный уклад и рутину быта. Раздирало от противоречий: и хотелось знать, и не хотелось одновременно. Что если он до сих пор вспоминает, как она его целовала? Тэхён поежился. Конкретно эта мысль не имела серого цвета, она, в отличие от остальных, была окрашена черным. Он перевернулся на живот и свесил голову с кровати, тяжело вздыхая. Чонгук все никак не возвращался с долгожданной едой, а живот уже умирал от жажды после двухдневного голодания. Ким распластался на постели с закрытыми глазами, щедро растягивая одеревеневшие мышцы, и вздрогнул, случайно скинув баночки с журнального столика. — Черт, — он мигом вскочил на ноги, услышав шаги в коридоре, волнуясь, что хозяин дома разозлится и вышвырнет его из своего дома. Пробубнел ошалело: — Прости, я не хотел, я сейчас все уберу. Прости. — Тэхён? Ты что там делаешь? — мужчина, наблюдающий за ползающим на коленках молодым человеком, выглядел озадаченным. — Ты в порядке? — Ничего. Я уже все почти убрал. Прости, пожалуйста, я даже не заметил, как оно упало. — Боже, Тэхён, поднимись немедленно! Почему ты не лежишь? — Я лежал. А потом зацепил рукой и даже сам не заметил, но я уже все убрал. Только не ругайся, оно даже не рассыпалось. Черт-черт-черт... Чонгук поставил поднос с едой на пол, присев на корточки рядом с впавшим в панику Кимом. Обеспокоенно остановил его за плечи и заглянул в глаза: на дне плескался такой страх, что любой бы поверил в то, что произошло нечто непоправимое. — Тэхён, у меня нет повода ругаться, — Чон терпеливо дожидался ответной реакции, объясняя для кого-то очевидные вещи, но они точно не были такими для Тэхёна. — Упало и упало, я мог сам всё собрать. Ты должен отдыхать, помнишь? — Помню. — Если ты не хочешь лежать, мы можем посмотреть фильмы или сыграть во что-нибудь. Но никак не переживать из-за такой ерунды. Тэхён его больше не слушал — был занят прочтением названия медикаментов. — Твой психолог знает, что ты принимаешь эти препараты? Он разрешает? Чонгук мигом изменился в лице, быстро проанализировав все, что случилось за несколько секунд. Ким чувствовал, что лезет не туда, и часть его стучала набатом вежливое и тактичное «Не вздумай задавать вопросы!», но другая, внимательная и придирчивая, отказывалась слушаться. — Психиатр. — А? — Психиатр, не психолог, — без особой охоты разъясняет Чонгук, отстраняясь и пересаживаясь на край кровати. — Я не хотел пугать родных серьезностью моего состояния и сказал, что навещаю психолога. — А между ними разве есть отличия? — Я хожу не на сеансы терапии, а к доктору, который контролирует моё лечение. Вроде небольшая разница, но она есть. Тэхён чувствует очередную вспышку тока внутри грудной клетки. Это что же получается? Чонгук болен? Психически? Нет, безусловно, он понимал, что после суицида соулмейта тяжело остаться полностью вменяемым, но чтобы вот так? Он неосознанно опускается задницей на пятки, прилипнув к полу возле широко расставленных чоновых колен. — Ты до сих пор лечишься? Все эти годы? — Да, я принимаю таблетки, которые помогают стабилизировать моё психическое состояние. Но если родители узнают, что со мной все так плохо, они начнут переживать, думать о моей возможной смерти, сидеть на иголках каждый день. Я так не хочу. Достаточно уже того, что тревожность сжирает меня одного, им я такого не пожелаю даже в самой страшной ссоре. — Ты нормальный. Я никогда не видел тебя в припадке или... Ну... Не знаю, истерике. И это удивляет сильнее всего! Ведь обычно психов или суицидников характеризуют... другими. Полными противоположностями Чонгуку: закрытыми, молчаливыми интровертами, но никак не веселыми, улыбчивыми, разговорчивыми и заботливыми. Тэхёна крупно колотит в отчаянии — сейчас он не сомневается, что это именно то, что он испытывает. Кожа в районе шеи горит огнем, а Ким чувствует себя дураком. Как он мог не заметить, что его близкому человеку нужна помощь и поддержка? Все усугубляет опущенная голова и тихий голос Чонгука — он не смотрит в глаза, как обычно, а значит дело совсем плохо. — Сейчас относительно спокойный период, несмотря на тур и волнения. Нести ответственность за кого-то помогает мне оставаться на плаву и не скопытнуться раньше времени. — Ты не можешь не понимать, что теперь я буду сидеть на иголках каждый день. Ты всегда был тем, кто молчал о себе, что мне не нравилось, но теперь мне пугливо, потому что ты говоришь. Зачем ты говоришь мне открыто о своей болезни, если знаешь, что я буду нервничать? — Я хочу, чтобы ты жил. И раз уж спасение тебя является мотивацией для меня, может, спасение меня станет мотивацией для тебя. — Я что-то совсем ничего не понимаю, Чонгук, — Ким оттягивает воротник футболки на шее, мешающий делать вздохи. — Помнишь, ты пришел ко мне в тот день, когда я вернулся в Сеул с претензией, что я тебя избегаю? Я тогда сказал, что с психологом мы вели разговор о том, как важно для меня быть спасателем, но это была лишь часть беседы. Впоследствии мы оба поняли, что после твоего появления в моей жизни я стал сильнее за нее цепляться. Раньше я делал это ради родных, близких и друзей, но это уже настолько приелось, что мало помогало. Да, я люблю свою семью и не хочу, чтобы они винили себя в случившемся, но... Как бы так объяснить... — Попытайся, потому что мне это нужно. — Я износился к тридцати годам. Если поначалу лозунг «Живи ради тех, кто тебя любит» действовал, то спустя шесть лет он устарел. Я так усердно жил ради них всех, что к данному моменту истратил все запасы энергии на это. Я больше не могу жить ради них, я не вижу в этом никакого смысла. Через пару месяцев мне 31 и я пуст. Я пытался начать новые отношения десятки раз, я старался довести все до брака, надеясь, что штамп в паспорте и счастливые глаза родителей при виде внуков дадут ключ к дальнейшей перезагрузке системы. Я думал «Вот пойму, что они рады и сам начну радоваться». Но я продолжаю делать их счастливыми и просто одним своим существованием, а на меня это по-прежнему не действует. Я пытался жить ради работы, ушел из спорта, обзавелся командой и начал нести ответственность за других людей, но удовольствия это все так же не приносит. Я не могу жить ради себя, но и ради них — тоже причины не могу найти ни одной. — Почему же не жить ради себя, Чонгук-и? — Тэхён сломленно улыбается со слезами на глазах, склонив голову набок, и накрывает ладони мужчины своими, подвигаясь ближе. — Ты талантливый, успешный, богатый, молодой. Ты только начинаешь жить, тебе всего тридцать. Почему ты находишь причины жить в спасении других, а не себя? — Какой толк, спасен я или нет? Я один человек, а их много. — Ты не просто «один» человек, ты целый человек. Ты не сможешь спасти их всех, если сам будешь находиться на грани смерти. Тэхён протянул руку к чонгуковой голове, вплетая ладонь в мокрые после душа волосы. Примирительно погладил лоб, висок, с обожанием рассматривая черты привлекательного лица. — Ты сказал, что моё появление всё изменило, — осторожно направляет и развивает беседу, давая Чону выговориться и рассказать то, о чем так долго приходилось молчать. — В чем это проявлялось? Мне хотелось помочь? — Наоборот. Мой мозг кричал о том, что я не собираюсь в это ввязываться. Я хотел, чтобы ты разобрался с этим сам, но как будто по инерции продолжал давать тебе шансы с Хосоком, рефлекторно помогал, даже не замечая этого. Честно. Когда я приехал к тебе в больницу с претензией — вот это был настоящий я. Юнги видел меня таким. Но меня тянуло к тебе. Я хотел прекратить общение, а не мог. Не получалось. Я понял, что влюблен невзаимно, предпринял попытки отстраниться, но ты не позволил, прибежал с этим капризным «Не нужно меня спасать, я сам справлюсь, только будь рядом». И вот, во что превратилась моя жизнь — смысл жизни вроде как нашелся, но он принадлежит моему брату. Тупейшая развязка истории. Тэхён неосознанно улыбнулся и вздохнул с облегчением. — Ты дурачина. Я хочу быть с тобой. — Но твой соулмейт Хосок. Для тебя и твоей семьи это всегда было важно. — И что? Ты показал мне, что такое, когда меня любят и дорожат моим присутствием. Ты познакомил меня с той версией моей личности, которую я не знал раньше. Ты совершал ради меня поступки, шел на риск и отдавал своё тепло даже зная, что я скорее всего никогда не отвечу тебе взаимностью. Я от твоих прикосновений млел, не подозревая, что обо мне могут так заботиться, что я заслуживаю этого, могу завернуться в тебя, как в кокон и не испытывать вину за жадность. А моя семья... Она никогда не была нормальной и не рассказывала, что, оказывается, чувства важнее придуманных кем-то условностей. Он погладил Чонгука по щеке с отчаянной нежностью, ощущая тесноту в груди из-за того, что доставлял столько боли все это время и даже не был в курсе. — Мне с тобой комфортно, понимаешь? И я не хочу проверять, могу ли я ощущать подобное с другими. Мне тебя достаточно. А когда я осознаю, что я знаком лишь с тридцатью процентами твоей настоящей жизни и что можно получить еще больше, у меня голова от восторга кружится. Видеть тебя каждый-каждый день, не подбирать часы, когда мы можем встретиться, а просыпаться и засыпать вместе, путешествовать, хранить общие воспоминания и фотографии, оказывать друг другу поддержку, исследовать новые блюда и страны, это вдохновляет, Чонгук. И рождает мотивацию жить. Просто существовать без великих целей, больших денег и всемирной популярности. Ходить в один и тот же магазин за продуктами, гулять в парке рядом с домом, пополнять маленькую квартирку рандомными уютными мелочами. Я готов к этому с тобой. И я больше не гонюсь за киношной независимостью, силой, свободой, за «Я решу все сам» и «Сначала я стану цельным, а потом позволю себя любить». Ты моя сила и ты моя слабость. Ты уже меня любишь, тебе не нужны мои изменения, хотя я их планирую, тебе не нужно, чтобы я был «цельным». Чонгук трещал по швам и расползался, захлебываясь в чувствах и эмоциях, которые так тщательно приходилось глушить и сдерживать. Теперь это ни к чему, но оставаться спокойным хотелось. А не выходило. Не когда Тэхён смотрел на него снизу вверх преданно, невесомо целовал пальцы, сжимая их своими, прижимался всем телом к его ногам и не считал это унижением. Даже после всего, что он пережил, Ким готов был отдавать оставшуюся (или правильнее будет сказать накопившуюся) любовь, заботу, трепетность. Тактильность, которая рядом с ним, Чонгуком, полноценно открылась и проявилась, которую не нужно было прятать. Впервые в жизни он не боялся быть отвергнутым. Тэхён приподнялся и поддался вперед, усаживаясь на крепкие бедра. Ощущения накатывали волнами, он не успевал все их осознавать и осмысливать — такого с ним еще точно не происходило. Он никогда не сидел на чьих-то ногах из разных соображений: считал себя тяжелым, считал подобные жесты примером дурного тона, не хотел навязываться, боялся негативной реакции. Но в глазах Чонгука не нашлось ни одной — ему позволяли всё и с огромным поощрением. Ощущения были непривычно приятные, особенно, когда две ладони комфортно обустроились на его пояснице, притягивая ближе, плотнее. Долгожданное тепло обволокло вуалью безопасности, сердце перестало трепыхаться, как бешеное. За короткий промежуток оно разошлось и шумно громыхало, а теперь притихло, впитывая нежность. — Я тебя уже так давно ждать перестал, ты себе представить не можешь, — Тэхён говорил тихо, слова давались с трудом, но сказать чувствовалось правильным. Хотелось. — Каждый раз, когда оставался один в своей квартире, думал: «Видимо, нет такого человека, который смог бы увидеть во мне того, с кем захотел бы строить отношения». И я знал, что с моей профессией, характером и прошлым это безумно сложно. Я сломанный, это пора признать и не убегать от правды. Я не в порядке. Я нуждаюсь в помощи. Я, может, даже не люблю на самом деле, а просто привязываюсь, понимая, что ответных чувств не добьюсь. Избегающий тип, или как там в психологии это называется? Чонгук облизывает пересохшие губы, неуклюже кивая. Слушает голос и тонет, тонет, тонет безвозвратно, тесно прижимая к себе, опасаясь отпустить и потерять. Только ведь нашел. Нельзя, нельзя терять. — Сомневаюсь, что такого партнера ты для себя хотел, но вот он я. Я осознаю, что понадобится очень много времени, энергии и терпения, чтобы разгрести всё то, в чем мы так прочно увязли, но мне кажется, что вдвоем нам это по силам. Когда один устанет, второй приободрит и напомнит конечную цель пути. И все же мне хочется предупредить, что, возможно, светлого будущего никогда не наступит. Возможно, шрамы никогда не заживут окончательно и всегда будут напоминать о себе. Возможно, ты никогда не отпустишь своего соулмейта. Возможно, я всегда буду думать, что мешаю, что лишний и порчу твою жизнь. — Тогда я буду повторять, что ты сам себе это придумал, пока ты не запомнишь, — хриплым от слез, эмоций и молчания голосом обозвался Чонгук. Он так долго слушал Тэхёна, что Киму начало казаться, будто это монолог, а не диалог. Стоило Чону произнести всего одну фразу и комнату заполнила тишина. Чем крыть такие доводы Тэхён не знал. Он наказывает Чонгука за действия, которые он не совершал — мужчина уже не раз говорил это. Он не виновен в прошлом Тэхёна, но именно ему приходится видеть последствия во всей красе. — Вылизанные под стандарт отношения мне не нужны, — Чон глубоко вздохнул, прочищая горло, чтобы голос не звучал так подавленно. Горечь, просочившаяся в воздух с этим неожиданно печальным вздохом, заставила Тэхёна обнять Чонгука за плечи и сдавить коленями бока, давая ощутить свое присутствие. — Такие у меня были. С виду, разумеется. Внутри гниль таилась и пахло отвратительно. Закончилось сам знаешь чем. Но раз уж мы честны сегодня друг с другом, то дело не только во внутренних травмах. Я разменял четвертый десяток, но все еще веду себя по-детски иногда. И ворчу много. И ненавижу беспорядок. И нервничаю из-за работы постоянно. Иногда бываю совершенно невыносимым, а после встреч с доктором — отстраненным. Это не значит, что я внезапно осознал, что ты мне не нужен или что я люблю кого-то из прошлого, просто наши беседы с психиатром всегда выматывающие, я трачу душевные силы. Чтобы обратно вернуться в состояние баланса и равновесия, нужно не трогать меня хотя бы пару часов. Это морально тяжело выдержать, особенно если хочется моего внимания, я понимаю. — Но ты же меня об этом предупредил. Теперь я буду знать. Я потерплю, если потом ты вернешься ко мне и твое поведение или отношение в мой адрес не изменится. Палец Тэхёна уже на автомате гладил родинку на шее Чонгука, пока тело грелось в теплых объятиях. Ощущалось непривычно потрясающе. — У тебя невероятно красивые и глубокие глаза, — с обожанием произнес молодой человек. — Бывают моменты, когда я не могу выдержать настойчивый взгляд, а бывает, что только это и могу. — Чемпион, ты создаешь интимную обстановку своим глубоким голосом и не подозреваешь даже, верно? Ким приглушенно хихикнул, широко улыбаясь. Он и правда не задумывался, говорил искренне, без подтекста. Чмокнул ромбовидные влажные губы напротив неосознанно и почти сразу отстранился, но было слишком поздно — Чонгук негодующе рыкнул, поднимаясь одной рукой вверх по его позвоночнику. Обхватил ладонью заднюю часть шеи, наклоняя к себе, вынуждая быть максимально близко. Карамельный взгляд метнулся к его губам и Тэхён сглотнул, ощущая вибрирующее предвкушение. Он успел только вздохнуть, прежде чем его поцеловали без шанса избежать прикосновения — ладонь крепко сжимала шею, горячее дыхание прожигало кожу на подбородке, взбудоражив дохлых бабочек в животе. Те взметнулись к горлу, проступили на плечах мурашками, зашипели в ушах искрами. Тэхён на удивление чувствовал каждое движение максимально отчетливо, в отличие от разговора с отцом или с Чонгуком в прихожей, когда он ощущал буквально ничего — пустоту, онемение, вакуум. Под пальцами, расположенными на груди, безостановочно перекатывались мышцы, что свидетельствовало о возбуждении Чонгука тоже, что по-прежнему изумляло Тэхёна, будто вчера не происходило то же самое. Он все никак не мог смириться, что производил такой эффект на взрослого и сексуально опытного мужчину, что его тело отзывалось на скромную ласку, что глаза горели огнем при взгляде на него, Тэхёна. Это ли не чудо? Неужели кто-то видит в нем нечто прекрасное, что нужно бережно хранить, а не ломать до потери пульса? Чон, не ощущая больше чужого смущения, ослабил давление и опустил обе руки на подрагивающие бедра, с удовольствием стискивая их пальцами. Тэхён теперь опирался на него корпусом и поражался стойкости мужского тела, которое сохраняло сидячее положение, еще и ему не забывало внимание уделять. В фильмах для парочек было совершенно естественным трогать друг друга за задницу и Тэхёну всегда казалось это отвратительной пошлостью, потому что мать зажимала его по углам как раз для этого. В её касаниях не сквозила нежность и желание, одна похоть, а ладони Чонгука чувствовались иначе — они не шарили нагло по ягодицам, не раздвигали их в разные стороны, не проникали без разрешения туда, где их не ждали. Их текучая мягкость спрашивала каждый новый поворот, сминала осторожно, без грубости и резкости, подолгу оставалась на одном месте, давая привыкнуть. Тэхён сам не замечал, до чего откровенно открывался, выгибался, демонстрировал себя перед тем, кто неторопливо его изучал. Гван всегда бежала и тискала его впопыхах, чтобы никто не заметил. Даже оставаясь с ним наедине, она дергала, разрывала, оставляла царапины. Потом, сталкиваясь с домогательствами в фигурном катании, он уже не реагировал на это столь шокировано — мать приучила его, что иначе в реальной жизни не бывает, только на экране телевизора. Там все придумывают ради красивой картинки, правда? Но вокруг них не было камер, они здесь вдвоем. Оказывается, по-другому бывает. Чон мокро целует, оставляя послевкусие жвачки со спелым виноградом на языке, медленно перебирает ладонями бедра, пока Тэхён собирает себя по частям, впутывая длинные пальцы в его волосы. Кто бы мог предположить, что просто целоваться так приятно. — У тебя же есть смазка дома? Или нам позвонить Хосоку, чтобы он привез свою? — Ким насмешливо приподнимает брови. — Дома есть, — отвечают ему бессознательно, все еще пребывая под воздействием поцелуя. — Неси. — Тэхён, мы уже обсуждали это, — чоновы губы глубокомысленно поджались, в голосе послышался холод. — Чонгук, я в твоей квартире и вряд ли уйду из нее в ближайшее время. Вряд ли я захочу вообще из неё когда-нибудь уходить. Какие еще подтверждения моей серьезности тебе нужны? Я не буду об этом жалеть, даже если завтра утром ты вышвырнешь меня за дверь. — Я создаю впечатление того, кто может так сделать? — А вдруг? Ты же не уверен в том, что я уверен, — Тэхён провоцирует и понимает последствия своих поступков, но он слишком возбужден, чтобы не позволить себе наслаждаться Чонгуком. Особенно, когда тот тоже доведен до крайней точки, тоже хочет быть с ним, тоже мечтает разделить эти моменты на двоих. — Скажи, где она находится и я сам принесу. — Ванная, — сдавленно урчит мужчина, облизывая сухие губы. — Хороший мальчик, — Тэхён оставляет на них короткий поцелуй, не дожидаясь ответа, и выпутывается из обвивающих его рук. Торопливо передвигается в пространстве и только в коридоре осознает, что не знает, где расположена ванная. Его мысли витали вокруг проблем, сжимающих глотку колючими тисками, а все остальное ушло на второй план. И только в коридоре осознает, что назвал «хорошим мальчиком» Чонгука. Своего хёна! Мужчину, который старше на пять лет! Мужчину, который вскоре станет его начальником! Стыдоба какая... Он часто дышит, чувствуя, как ускоряется пульс, как стучит сердце, как руки начинают трястись от волнения и напряжения. А если он обиделся? Если это звучало слишком пренебрежительно? В квартире три комнаты: из спальни Тэхён вышел, в зал по ошибке зашел, но сразу же свернул в другую сторону — благо проем был без двери, так что вернуться назад не составило труда. Еще одна комната оказалась гостиной, а сразу за ней — ванная. Ким прислушался к тишине, опасаясь шагов Чонгука или... Черт его знает, чего он боялся, сейчас страшила сама мысль, что он вел себя чересчур фривольно рядом с хёном. Он мог расценить это неправильно. Он мог посчитать это выпиющей наглостью и правильно бы сделал. Чонгук заботился о нем, а Тэхён... ...искал смазку среди бутыльков с косметикой на полках. Он даже сумел посмеяться над своей несдержанностью. Ровно до момента, пока не увидел блеск своих безумных глаз в зеркале. Что Чон Чонгук с ним сотворил? На какие кнопки внутри нажал, сбив заводские настройки? Почему он не узнавал свое отражение больше? Этот молодой человек абсолютно не соответствовал парню, которого все знали как замкнутого и тихого. Тэхён, оказывается, был ураганом, вихрем, торнадо, преодолевающим любые преграды на пути к своей цели. Тэхён, оказывается, умел проявлять инициативу. Тэхён, оказывается, ничуть не стеснялся быть развязным, если видел, что ему отвечают беспрекословной взаимностью. Взаимность. Как много значит для него это слово. Ким забрал бутылочку с прозрачной жидкостью, широким шагом возвращаясь в спальню. В ней, на удивление, господствовала другая температура: здесь было жарко, тогда как за дверью — морозное равнодушие. И Ким сознательно согласился с убеждением, что не хотел бы находиться в другом месте, с другими людьми, при других обстоятельствах. Ничего другого для него в принципе сейчас не существовало. Он застыл, во все глаза уставившись на Чонгука: тот завел руки за спину, опираясь на ладони, и откинул голову назад, захлопнув тяжелые ресницы. Бедра обтянуты домашними шортами, но неприлично короткими, из-за чего мускулистые колени, широко разведенные в разные стороны, сверкают в тусклом освещении. Его грудная клетка мерно вздымается под черной футболкой, изгибы подбородка и шеи приковывают внимание, чернильные рисунки на руке почти невозможно различить. Чонгук красивый, его татуировки красивые, его тело красивое, его глаза глубокие и красивые. Он слышит шумное дыхание, аккуратно приоткрывает ресницы, смотря на Тэхёна прямо так, из-под полуопущенных век, а фигуриста обдает обжигающим кипятком. Он не верил, что вчера Чонгук был возбужден. Сейчас сомнения не осталось. Это видно. Это чувствуется. Это понятно даже по дыханию, хотя раньше Ким ни у кого подобного не отслеживал. Он же не псих. Парня к нему тянет сверхъестественное явление. Иначе как объяснить ходьбу Тэхёна при невозможности пошевелиться? Вот он стоял у двери, окаменев от вида сексуального и нуждающегося в ласке хёна, а вот — стоит рядом, пальцами убирая пряди со лба, зачесывая волосы назад. Чонгук не отводит взгляд под его рукой, но колени все же смыкает, на всякий случай заключая ноги младшего в замок, если тот передумает и захочет отойти. Слишком ли поздно нажать на паузу или до проникновения ничего окончательно не решено? Можно им остановиться?