just sit down and watch me fall in love with you

То, что должно было закончиться, похоронено под моей кожей среди волн боли, от которых замирает сердце.

Ким нервничает так, что ладони трясутся, а зубы стучат друг о друга. Чего уж теперь скрываться и таиться перед Чонгуком? Встречи с родителями он с детства переживает очень драматично, это всегда тяжелый опыт для него. Легче проводить все время в тренировочном зале или на льду, ездить на соревнования, постоянно пропадать в школе фигурного катания и в ледовом дворце, чем выдерживать полный неприязни взгляд и осуждающие слова. Ким никогда не был ни в чем достаточно хорошим, чтобы его требовалось хвалить или подбадривать, зато критика по мнению отца должна была «воспитать настоящего мужчину» из тюфяка и размазни в обтягивающем костюме. Ким был непонятым, но с течением времени до того смирился с этим ощущением, что считал даже упоминание о нем — банальностью. Каждый третий сейчас «непонят». Что теперь, не жить что ли? Чонгук придвигается к его плечу своим в ободряющем жесте, умалчивая очевидное — Тэхён уже давно не живет. Этот этап наступил не когда тот прилетел в Сеул, а намного раньше. Если быть точным, семь лет назад. Чон внимательно анализировал рассказы младшего о своей жизни и делал выводы, опасаясь произносить их вслух и сбивать юношу с толку. Болезненная правда могла подействовать неожиданным образом, Чонгук размышлял и внутренне сомневался, в какой момент поднять неприятную тему в беседе. Мужчина, имеющий опыт в общении с психиатрами, прекрасно осознавал, что как только для Тэхёна вскроется то, о чем он сам часто говорит, но на что не обращает должного внимания, это станет сокрушительным ударом. Ким уже десятки раз проговаривал между делом, что ему сложно общаться с родственниками, что он не хочет их видеть и контактировать даже по малейшим поводам, и для Чонгука это была единственная правда, к которой он прислушивался. А Тэхён переводил разговор в другое русло, отшучивался или просто махал рукой, мол, это же моя семья, я не могу ее оставить, естественно. Чонгук каждый раз готовился спорить, потому что это не естественно, так не должно быть, но каждый раз уважительно прикусывал язык, понимая, что не имеет права вмешиваться. Пусть они вместе, пусть они начали встречаться, пусть между ними установилась глубокая связь, он не имеет морального права делать выбор за Тэхёна или призывать к чему-то. Тэхён — живой человек, имеющий власть над собственным телом и поступками, и психика, равно как и философия, у него отличается от чонгуковой. Семь лет Тэхён гниет изнутри. Семь лет. Процесс начался давно, продвигался в организме постепенно, разлагаясь в разных областях, и за много лет достиг того масштаба, что попросту сжирал его изнутри как рак. Вряд ли Тэхён сам это замечал, но Чонгук быстро провел аналогию и закрепил в голове, что первые мысли о суициде у парня возникли семь лет назад, когда он по возвращению с чемпионата застал пустую квартиру. Родители уехали к морю с друзьями, не дожидаясь сына, ведь были уверены, что призового места ему не достанется. Это была не первая на его памяти медаль, получение которой он не праздновал с родными, но первая — настолько проигнорированная. В голове фигуриста, долгие годы сражающегося за первое место на льду, тогда окончательно поднялся вопрос собственной никчемности и ненужности. Больно, что вся та сложная борьба, которую Тэхён вел каждый день, по сути не имела смысла и значения. Все его попытки доказать что-то кому-то не приносили ни успеха, ни удовольствия, ни даже минимальных эмоций. Всё это было только в его голове. Он боролся, ранил тело, разбивался, а до этого никому не было дела, люди были заняты собой. Опустошающая апатия и выгорание — вот и все, что сопровождало сутками по пятам. Нельзя забывать, что детство также имело огромное влияние на тэхёнову личность, но происходящее уже в сознательном возрасте сделало его уязвимым и нестабильным. Год за годом депрессия расцветала в животе, в горле, в сердце, в коленях, в венах, в мозгу, и в конечном итоге привела к заключению, что Ким не понимает, чего он хочет от жизни. Чонгук с первого дня знакомства слушает «Может, мне стоит бросить фигурное катание?» и это давит. Уничтожает. Подначивает спорить с ним. Человек, уверенный в себе, своей силе, в своем выборе никогда не скажет так, а Тэхён застрял в возрасте несостоявшегося подростка лет тринадцати и стоит на перекрестке, не понимая, какую дорогу выбрать. Слова, которыми его встречали и провожали всю жизнь дома, прочно засели в памяти и запрещали двигаться дальше, достигать целей. Чем дольше сидишь на месте, тем сложнее потом вставать и предпринимать попытки реализовать свой потенциал. Даже к гнили можно привыкнуть, пусть и поначалу неприятно корёжит. Тэхён привык. Убедил себя, что вовсе без семьи плохо — лучше такая, чем никакой. Он знает, что его это разрушает, но продолжает поддерживать связь, отвечать на звонки, соответствовать требованиям. Чонгук отказывается его судить, он сам частично теми же мотивами руководствовался в отношении своих близких. Но отличие Тэхёна в том, что он погряз в болоте, оглядывается и вроде как даже хочет выбраться, но неопределенность его пугает. Он боится мира, где не будет давления со стороны родителей, боится принимать решения самостоятельно, боится взять на себя ответственность и прекратить общение, ведь тогда он будет виновником разрушения. Он — торнадо, цунами, землетрясение. О нем будут говорить «Мы пытались, он сам не захотел, неблагодарный!». И оказаться центром «зла», даже во благо себе, для него — непосильная ноша. Придирки окутали его в уютный кокон, без него он не представляет своей личности. Парадоксально, но это его зона комфорта. Ким не знает, как начать разговор с матерью и что ей сказать. Они оба в курсе, что Тэхён ни в чем не виноват, он никого не избивал, он приполз к Чонгуку под бок и проспал до обеда, а после отъезда Гван они не контактировали. Чон на его фоне выглядит более собранным и равнодушным — на мужчину не подействуют ни уговоры, ни шантаж, ни жалостливые лица. После информации о том, какие непотребства эта женщина позволяла себе в адрес сына, Чонгуку вообще параллельно на оправдания любого формата. Такое поведение, лицемерие, ложь и провокации не заслуживают ни прощения, ни отговорок. Единственное, что его в какой-то мере смущает — вынужденное присутствие на семейных переговорах. Чонгуку некомфортно находиться в обществе людей, с которыми он не знаком и которые не упустят возможности кольнуть ядовитым «А ты кто такой?». Но старший понимает, что Тэхёна прогнуть будет очень просто, и дело не в его слабохарактерности (Чон никогда не даст юноше такую оценку), а в чувстве вины, коим Тэй пропитался благодаря этим же людям. Если не защита, то хотя бы поддержка ему необходима как воздух. Они оба сидят у двери палаты уже минут десять: Ким безуспешно настраивается, Чонгук не торопит. Ждет. — Если хочешь, мы перенесем визит на завтра. — Нет! — Тэхён резко протестует, дергая коленкой. — Если тянуть до завтра, то в Сеул я вернусь один, без тебя, а я не хочу. Я поговорю с родственниками сегодня, мы погуляем немного по городу, а вечером улетим, ладно? Чонгук тихо вздыхает, продолжая сидеть с ним бок о бок. Завтра последний свободный день, потом он вынужден уезжать заканчивать турне. С Тэхёном они договорились, что парень пока поживет в его квартире, а потом, когда Чонгук окончательно освободится, будут рассматривать дальнейшие планы. Пока ничего кардинального Чон не в состоянии себе позволить — нужно закончить одно дело, а только потом браться за следующее. — Чем дольше сижу, тем сильнее себя накручиваю, — волнительно бубнит Тэхён, с разочарованием опуская взгляд на свои руки. — Как мне себя с ней вести? Я не знаю, с чего начать и какую фразу произнести. — Ты здесь не без повода. Она сделала всё, чтобы перед тобой стояла только одна задача: выяснить, что ей нужно, почему она лжет и к чему приведет её обман. Ты ведь понимаешь, что не можешь говорить с ней в почтительном тоне? Ты должен стоять у себя в приоритете, тебя оклеветали, твою честь пытаются очернить. Неважно, какие у нее на то были причины, она должна прекратить. Вот и все фразы, Тэхён. — Я очень растерян, но и очень зол тоже. Боюсь, что могу не сдержать свою агрессию. — Её сдержу я, не переживай на этот счет, — ровным, недрогнувшим голосом констатирует Чонгук, пустым взглядом провожая суетящихся медсестер. — Убить не дам, если вдруг ты надумаешь сорваться. — Спасибо, — Ким сухо усмехается, не ощущая одереневелого от напряжения тела. — Пойдем? Я хочу уже выйти на свежий воздух и поесть по-человечески. Чем раньше начнем, тем раньше закончим. Чонгук поднимается вслед за фигуристом, но тот останавливается перед самой дверью и вжимается в него спиной, поежившись. Тэхён закрывает глаза и глубоко дышит, содрогаясь всем телом, раздражается на себя, не решается сделать следующий шаг. — Адвокат всегда доступен в телефонном режиме, — Чон гладит щеку младшего костяшками пальцев, буквально на пару секунд касается, чтобы не привлекать лишнее внимание медперсонала вокруг. — Если сам не скажешь или забудешь о чем-то, он объяснит в доступной форме, почему им придется оставить тебя в покое. Жар прокатывается волной по всему телу, обдавая живот кипятком. Тэхён облизывает пересохшие губы и сглатывает. Близость и прикосновение Чона ослабляет восприимчивость внешнего мира, он погружается в пространство, где других людей кроме них не существует, и предвкушение момента, когда они останутся наедине, пускает мурашки по коже. Хочется объятий и поцелуев. — Чонгук... — Мм? — Мне хорошо с тобой. Я не хочу, чтобы это останавливалось. — Нет ни одной причины для остановки, — приглушенно, но твердо произносит старший ему в затылок. — Зайди и дай им это понять. Ким набирает воздуха в легкие и открывает дверь. В груди рокочет гнев. Солнечный свет пробивается сквозь жалюзи, создавая тени на потолке и стенах больничной палаты. Настроение внутри комнаты разительно отличается от той, что преобладает в коридоре: давление ощущается на физическом уровне, и это учитывая, что Чонгук даже не знаком с семьей Тэхёна. Он не знает китайского и не понимает, о чем они говорят, но недоброжелательность исходит от каждого человека. Они встречают Тэ колкими взглядами, обращая внимание на сопровождающего его мужчину не менее презрительным выражением лица. На койке лежит Чан Гван, её грудная клетка тщательно забинтована, на шее виднеются ссадины и царапины, лоб и подбородок покрыты мелкими синяками, до сих пор не сошедшими. Возле нее стоит отец Тэхёна, приподнимает подушку и помогает женщине сесть в удобной позиции. Возле кровати — два стула, на них уселась пожилая пара. — И бабушку с дедушкой притащили для пущего эффекта трагедии, — Ким закатывает глаза, с первых секунд начиная неимоверно злиться. Чонгук аккуратно прикрывает дверь и не отходит от парня на большое расстояние, находясь все время рядом на случай, если тот все же не сдержит себя. — Ты не особо-то торопишься навестить мать, — предпринимает попытку язвить старший Ким. — Стыдно в глаза смотреть? — Я не могу перестроить всю свою жизнь под ваш график, у меня свои планы, — чеканит Тэхён, молниеносно занимая, как и обычно, оборонительную сторону. — Приехал, как только освободился. — Здравствуйте, — Чонгук сгибается в поклоне перед старшими. — Мы знакомы? — удивленный такому жесту Хёсоп, тэхёнов дедушка, нервно кидает неоднозначный взгляд на внука. — Чон Чонгук, мой коллега, друг, парень и соулмейт, — коротко резюмирует тот, титаническим усилием воли выдерживая шокированную реакцию. — Что ты так смотришь? Я ведь говорил, что обязательно его найду. — Просто это редкость в нынешнее время. — Значит, мне повезло. Хотелось им всем нос утереть, мол, смотрите, я счастлив, ничего у вас не получилось. Он и сам понимал, до чего по-детски наивно и глупо это выглядело со стороны, но так хотелось! Чтобы смотрели на его мужчину и локти кусали, чтобы завидовали, чтобы слюной своей едкости захлебнулись. Хотелось отомстить за причиненную боль и сымитировать полноценное исцеление. Однако глубоко внутри он понимал, что этого не достаточно. Осадок не смоется так быстро, оттирать его придется еще очень долго. Чонгук слегка хмурится, внимательно отслеживая на себе заинтересованные взгляды. Его... Оценивают? «Что такого Тэй им сказал?», думается ему. Он сглатывает, пытаясь примерно угадать контекст слов фигуриста по мимике. Глаза Чан Гван сканируют его с головы до пят, потом обратно, останавливаются на крепких плечах, обтянутых рубашкой с коротким рукавом, изучают татуированную руку. Она бесцеремонно рассматривает чонгуковы бедра, плавные изгибы икроножных мышц, чуть ли не облизывая их через прочную ткань черных брюк, хищно ухмыляется, что с ее нынешними внешними увечиями больше похоже на оскал. Чон равнодушно приподнимает бровь, не впечатленный актом соблазнения. Он бы рассмеялся, если бы ему не было так больно за поломанную жизнь своего чемпиона. — И он согласился встречаться с тобой? Тэхён не обижается на снисходительный тон. Он привык. — Давайте вы обсудите это после нашего ухода. Зачем меня вырвали из привычного расписания? — У тебя хватает наглости заявлять такое? — отмирает от долгого молчания Ким Джон-сок. — Щенок, ты сделал ужасные вещи со своей... — Обойдемся без оскорблений. Ближе к сути, пожалуйста. Мне любопытно, сможет ли она в глаза мне сказать, что это я ее избил. Когда и при каких обстоятельствах, не напомнишь? Чан Гван щурится, тяжело вздыхая, будто ей даже дышать больно. Игра на публику, не более, Чонгук в этом уверен. Он дергает головой, хрустнув шейными позвонками. Ситуация откровенно раздражает. — В день, когда ты сожгла мою квартиру или раньше? Или позже? — не отступает Тэхён, отказываясь от предложенного бабушкой стула. Он не собирается задерживаться надолго. — Когда я перешел черту, мама? — Ты уже говорил про квартиру и я ничего не понимаю, — фырчит недовольной лисицей Джон-сок. — Гван, о каком поджоге речь? — Тебе меня совсем не жаль? — игнорируя мужа, женщина пронзает взглядом сына. Манипулирует. Тэхён и к этому привык. — Должны быть свидетели, ты не можешь просто сделать вброс и ждать, что тебе безоговорочно все поверят. Где доказательства, что это я? — Видишь? — беспомощно сжавшись от настойчивости и резкости парня, Гван притирается плечом к Джон-соку. — Я говорила, что он воспользуется моей беззащитностью. — Какое использование? Тебе этот вопрос любой судья задаст в первую очередь! Чонгук чувствует недобрые вибрации, исходящие от повышенных тонов, на которые перешел контролируемый ранее разговор, и машинально делает шаг к Тэхёну. Он и сам не осознал, что произошло, но взгляды всех присутствующих прилипли к ним. И если в их личной вселенной этот жест естественен, то за пределами их мира он вызвал оцепенение. — Признайся, просто признайся, — навзрыд умоляет «потерпевшая». — Я готова тебя простить, ты мой сын, я не хочу плохого для тебя. — О прощении речи не идет, — строго вмешивается Хёсоп, стискивая кулаки. — У тебя ребра сломаны, он обязан ответить по закону за свои ошибки. Ким не слушает никого и не смотрит никуда, кроме скорчившегося лица матери. Все остальное его не беспокоит, он хочет докопаться до истины. — При каких обстоятельствах я тебя избил? — продолжает мусолить одну и ту же тему, зная, что карточный домик, построенный женщиной, посыпется мигом на фоне реальных фактов. — А ты уже не помнишь? — На наркотиках сижу, забыл ненароком, — выплевывается изо рта с желчным сарказмом. Тэхён в отчаянии. Она не может, просто не может доказать то, чего не было! — Что я сделал с тобой? — Ты просил меня быть нежной, а я отказалась, — Гван произносит с болезнным надрывом, и гримаса, образовавшаяся на её лице, вызывает отвращение. — Так нельзя, по всем законам нравственности и морали — нельзя. Я понимаю, ты вырос, твои потребности изменились, но я в первую очередь твоя мать. Ты не можешь домогаться до меня, а после отказа избивать до смерти за то, что я не согласилась с тобой переспать! Я воспитывала тебя иначе. — Тэхён-и... — глаза бабушки заблестели разочарованием и огорчением. — Как же так... — Мне стыдно это признавать, я пыталась, поверь, я пыталась молчать и не выносить это на всеобщее обозрение, но ты не оставляешь другого выбора. Мне стыдно перед своей семьей говорить такое вслух, но это правда. — Чертов извращенец, за такое не в тюрьму, а в дурку надо сажать, — без промедления взрыкнул Джон-сок, выплескивая со слюной свое омерзение. — И я это сделаю! От макушки до пяток пронизывает могильным холодом. Тэхён делает короткий вздох, утопая в замешательстве. Иступленно пялится на мать, словно впервые ее видит. Так оно и было. Их многое связывает, они много прошли вместе, принесли друг другу взаимные душевные раны, обрели общие секреты, но такого он не ожидал. Помнил, как уверенно она умеет лгать, но чтобы настолько цинично и грязно — не ожидал. Первые секунды нападения он молчит, слепо наблюдая за тем, как его фигуру обсасывают липким взглядом, как его честное имя обмакивают в помет и куриные перья, превращая в то, к чему неприятно прикасаться. Он рад, что Чонгук не понимает китайский язык, не различает потока ругательств, коими его абсурдно осыпают. Так хочется, чтобы его здесь не было, чтобы он не видел этого унижения и насмешек. Тэхён хочет уйти, хочет закрыться от них всех, хочет обнять Чонгука, захлопнуть ресницы и чтобы не в воображении, а наяву они все исчезли и не появлялись больше рядом. — Почему ты осознала, что так «нельзя» только сейчас, а не когда систематически насиловала меня много лет подряд? Бабушка пораженно охнула и Чонгук понял, что Тэхёном вслух было сказано нечто, после чего дороги назад нет. — Да тебе лечиться надо, чокнутый, — теряет остатки терпения Джон-сок. Но Тэхён никак на мир вокруг не реагирует, смотрит целенаправленно на мать и обращается лишь к ней, пока она затравленно глядит на него в ответ. Они общаются только им понятными формулами, другие просто присутствуют вокруг, как массовка. — Неужели ты не осознавала, что делаешь мне больно, что поступаешь неправильно, когда пробираешься по ночам в мою комнату и закрываешь рот ладонью, чтобы криков не было слышно? Где тогда пряталась твоя мораль? Червивые воспоминания распролзаются под кожей и перед глазами, мурашат деревянными полосами, вынуждают поеживаться и закрываться от неминуемой боли. — Помнишь мой десятый день рождения? Ты сказала, что меня ждет особый подарок после ухода гостей. Если бы я знал, что это будет за «сюрприз», я бы ушел вместе с ними и больше никогда бы не вернулся домой. — Гван, ты не обязана выслушивать бред этого выблядка. Чонгук не понимает, о чем они говорят, но застывшие в глазах тэхёновы слезы чересчур красноречивы. Он приближается к нему, сокращая мизерное расстояние, кладет руку на плечо и сильно сжимает, сбивчиво дыша в затылок. «Не позволяй им выводить себя на эмоции», сигнализирует мысленно, массируя пальцами плечо. «Я с тобой, я рядом, мы скоро уйдем, потерпи чуть-чуть», пытается снова, знает, что этого ничего не даст Тэхёну, но сдержит в руках его самого на какое-то время от неправильных движений. Ему нельзя вмешиваться, но так хочется! Так хочется обозначить свое место в жизни Тэхёна. — Ты ведь мама, несешь добро и свет, любовь и защиту. Я подпускал тебя без подозрения, я считал, что ты не можешь ошибаться в своих действиях. Если ругаешь, значит я заслужил это. Если ласкаешь, значит должен молча принять и поблагодарить. Помнишь, как ты злилась, что у меня все никак не встает на тебя? Таблетки в чай подмешивала, а отцу — снотворное. Я помню. Хотелось бы забыть. Джон-сок перевел взгляд с Тэхёна на Чан Гван, недоумевая, можно верить его словам или нет. — Меня и правда нужно отправить в дурку, — разбито мямлит Ким, выглядя абсолютно уничтоженным. — Я даже не против, чтобы мне выкололи глаза, но я же все равно буду помнить до конца своих дней, от этого никуда не деться. Я никогда не мог понять, а что в конечном итоге мама во мне нашла — с пеленок критиковала мой внешний вид, мою костлявость, говорила, что никто не захочет строить со мной отношения. Зачем? Что и кому ты пыталась доказать? Знаешь, я тебя очень сильно жалел. Ясное дело, у тебя такой мерзкий уродец вырос, а тебе приходится касаться его, гладить, прижиматься крепко. Противно было? Мне — да. От себя, не от тебя. Чонгук сдерживает Тэхёна в своих руках, пока тот рассыпается прямо перед ним. Его любимому человеку больно: он чувствует, как дрожит его тело, как бешено бьется сердце, как взлетают ресницы. Это невозможно вынести. — Я бы никогда не посмел поднять на тебя руку. Никогда. Потому что ты вбила мне в голову, что я ничтожество, а ты приносишь себя в жертву. Что я «плохой мальчик, посмевший возбудить своим обтягивающим бедра костюмом», а ты «вынуждена наказать» меня за это. Тебе нравилось доминировать, подавлять, заставлять меня прогибаться и запугивать. Если отец узнает, он встанет на твою сторону, потому что во всем виноват я — это были твои слова. И теперь я вижу, насколько ты права. Поверить в извращенное сознание своего ребенка намного проще, чем поверить в помешательство той, которую ты трахаешь. Ким видит, как отец срывается с места и несется к нему, норовя, по всей видимости, ударить. Расправляет плечи и загораживает Чонгука собой, на случай если тот попытается нанести мужчине вред. И холодно, безэмоционально тормозит его в нескольких шагах от себя: — Не позорься еще больше, мне и так за тебя стыдно. За вас всех. Он поворачивает голову к матери. — Хочешь повесить на меня ответственность? Не получится. После нашего последнего разговора, в ходе которого ты снова ко мне приставала, что могут подтвердить все мои соседи, я уехал в место, где провел следующие несколько дней. Люди, находившиеся со мной в одном доме, видели меня, мы проводили время вместе — железобетонное алиби. Я не знаю, кто избил тебя, но это не я. Не удивлюсь, если ты сама спрыгнула с лестницы, чтобы помириться с отцом, который практически выгнал тебя из дома, и вынудить его забыть прошлые обиды. Тэхён кидает мимолетный взгляд на дедушку, возвращается к отцу, не дрогнув перед испытующими глазами и насупленными бровями. Они его больше не пугают. Предупредительно осаждает Чан Гван: — Теперь я сам требую суд. И только попробуй спустить ситуацию на тормоза. Посмотрим, у кого доказательств собственной невиновности будет больше. Одного касания хватает, чтобы разморозить застывшего Чонгука, попросив его идти следом. Тот даже не заикается спорить, прощается с пожилой парой поклоном и выходит из палаты, шагая за Кимом. Парень не сбивается с курса, ровно и четко спускается по лестнице, не ощущая ступенек под ногами, с невозмутимым лицом минует медсестер, докторов и пациентов. Чон не может не чувствовать подступающий на цыпочках коллапс, поэтому не тормозит, а преодолевает дорогу молча и быстро. Тэхёна колотит так, словно он попал под ледяной ливень и сейчас ему требовался плед и много горячего чая. Но даже в таком состоянии он не останавливается, пока не оказывается в больничном холле возле гардеробной. Чонгук, отслеживая его поведение, ничего не комментирует, вежливо улыбается обслуживающему персоналу и забирает их верхнюю одежду. Накидывает на тэхёновы плечи пальто, обматывает шею шарфом, с любовным трепетом поправляет копну черных волос, расчесывая их пальцами. — Мне так больно. Внутри все ноет и болит. Молодой человек прикрывает глаза и скулит от безысходности — из него силы все вытянули. У Чонгука тяжелеет в солнечном сплетении от такого Тэхёна: он снова становится слабым, беззащитным, обреченным, его снова изранили слишком глубоко. — Представить боюсь, что ты успел обо мне подумать, пока мы были там. Чон зарывается пальцами в кудрявые волосы, сжимая их в корнях от переизбытка чувств. От волнения закладывает уши, в мышцах отдает легкий ток, когда они соприкасаются лбами, одновременно глубоко выдыхая. — Ты правда решил, что я поменяю свое отношение к тебе после этого? Чонгук не осуждает. Он видел причины такого мышления буквально только что. Сомнение привычно для их семьи, они не доверяют никому и себе в первую очередь. Тэхён постоянно повторяет его имя шепотом, как будто боится, что однажды назовет и не получит ответа. Повторяет, чтобы не потерять ощущение присутствия. Крепко обнимает обеими руками и нервно дышит, едва ли не задыхаясь. — Прости, что использовал тебя, — он прячет глаза, испытывая громадный стыд за то, что назвал Чона своим соулмейтом лишь бы только позлить родственников и продемонстрировать: «Смотрите, у меня получилось». — Тебе понравилось? — неожиданно для Тэхёна любопытничает старший. — Потому что мне очень. Ты выглядел таким непоколебимым и смелым, говорил твердо и прямолинейно о своих чувствах, не дрожал и не пятился назад. Мне было приятно, что слова были направлены в мою сторону, что я был центром твоего мира в ту секунду. — Ты вроде долго ходишь к психотерапевту, а от комплекса Бога так и не избавился до сих пор. — Это сложно, когда ты привыкаешь к поклонению, — Гук жмет плечами, аккуратно отстраняясь и поглаживая тэхёнову щеку. — Оно тешит самолюбие и ест изнутри, заставляет хотеть больше, еще больше, искать везде и в каждом. Хочется быть незаменимым, единственным, самым важным, стоять на первом месте. Но проблема в том, что необходимо выбрать одного человека и пытаться быть лучшим только для него, а таким как я этого недостаточно. Нам нужна любовь всех людей сразу, чтобы все восхищались, чтобы все взгляд приковывали, чтобы все выражали уважение и почтение. — Мне казалось, тебе достаточно дали любви в детстве. У тебя заботливые и внимательные родители. Откуда тогда взялось это необъятное желание стать центром мира? Это после смерти Умэ начало проявляться? — Не думаю, в подростковом возрасте я тоже испытывал нездоровое влечение к мнимому геройству. Мне это очень нравится, пусть я и понимаю, что это нереализованные амбиции. Вот оно в чем дело. Тэхён едва заметно кивает сам себе. Поправляет пальто, выпрямляет спину и оглядывается, настороженно всматриваясь в лица незнакомцев, когда они выходят на свежий воздух. Внутренне опасается увидеть родственников. — Ты не вернешься в спорт? Ты здоров, у тебя нет травм, прошло не так много времени. Ты можешь снова выйти на лед. — Я не вижу в этом смысла больше. Ради чего прыгать и ломать себя? Чтобы войти в историю? Я уже оставил в ней свой отпечаток, этого достаточно. Уходил я без прессинга, это было мое решение, так что технически я ушел с высоко поднятой головой, а не переломанный пополам по вынужденным причинам. Им не в чем меня упрекнуть или испытывать ко мне жалость. Тэхён берет его за руку, игнорируя покосившиеся в их адрес неоднозначные взгляды, и продолжает идти рядом, внимательно вслушиваясь в оттенки мужского голоса. У него внутри все трепещет, когда Чонгук не одергивает ладонь, а соединяет их пальцы, без запинки объясняя свою мысль: — Меня устраивает тот уровень, на котором я нахожусь сейчас. Я зарабатываю в разы больше своих коллег, собираю вокруг себя талантливых фигуристов и путешествую по миру. Мне нравится, что я могу позволить себе хорошие условия для жизни, что у меня есть сбережения для будущей семьи, которую глубоко внутри я все еще мечтаю создать. А если я вернусь в спорт, то снова буду одержим медалями и кубками. До сорока лет свои же рекорды бить? Это неразумно. Одно неосторожное падение и я останусь инвалидом, а мне хочется ходить, бегать и быть на одном уровне со своими детьми. Если они будут, разумеется. — Видишь, депрессивное нежелание жить — это лишь побочное действие на организм. Твоя внутренняя личность все еще там, упрятанная под слоями из разочарований, и стремится продолжать дышать. — Доктор советует не отделять депрессию от себя, ведь это уже часть сознания. Нужно понимать, что она есть, она существует вместе со всеми остальными процессами в организме и оказывает влияние на психику. Неправильно говорить «Я другой, я на самом деле не такой, это она во всем виновата, а вот без нее я нормальный». И с ней, и без нее я нормальный, просто иногда она занимает главенствующую позицию и руководит моими поступками. В конечном итоге я всего лишь человек, как и любому другому мне свойственны разные качества. — Теперь у тебя есть я, — скромно осведомляет Тэхён, запинаясь от волнения. — Хоть я и не могу пообещать стабильные отношения, но... Я не знаю, смогу ли быть хорошим партнером... Готов ли я вообще... — Что ты пытаешься сказать? — мягко, без давления, потому что и правда не понимает, к чему он ведет. — Я не уверен, что со мной получится хорошая семья. Мы только начинаем что-то строить, но ты, как взрослый человек, уже думаешь в перспективе, и это правильно. Прости, если со мной ничего не получится, ладно? — Я удивлен, что ты заговорил об этом, — откровенно признается Чонгук, задумчиво перебирая тэхёновы пальцы в своих. — Я очень хочу быть достойной парой для тебя, но опасаюсь, что этого не произойдет. Ты видишь, какой я разломанный, и я не знаю, когда соберу себя хоть вот что-то приличное. Ты можешь потерять много времени со мной. — Тебе кажется, что ты не дорос до меня еще? — В какой-то степени так и есть. Сейчас Чон максимально расслаблен — основной стресс был испытан в больничной палате, ныне тревога отошла на задний план и мужчина больше не звучит напряженно или грубо. Он спокойно и доступно высказывает свою позицию, находя умиротворение в их неторопливой прогулке, хорошей погоде и полноценном взаимопонимании. — В повседневной жизни я не слишком задумываюсь о таких вещах. Я о том, что мне тебя достаточно. Мне не нужны какие-то философские предназначения, чтобы съездить с тобой в маркет за продуктами или посмотреть фильм дома на диване, нам комфортно в быту. А потом мы настраиваемся на одну волну и говорим обо всем на свете. Понимаешь, о чем я? Ты умеешь успокаивать и утешать. Ты заботливый и нежный, во всяком случае со мной и моими близкими. Тебе просто нужно дать почувствовать безопасность и ты открываешься совершенно с другой стороны. Ты несешь особую ценность, Тэхён, и я бы не хотел себе другого партнера ни для отношений, ни для брака, хотя до этого еще далеко. Не знаю, почему ты так загрузился на этот счет, мы только в самом начале нашего пути. Я убежден, что к тому моменту, как мы примем решение узаконить свой союз, мы оба будем уверены в правильности этого поступка. Даже если это произойдет через десять лет. Ким теряет дар речи, пока слушает взвешенные и серьезные размышления хёна. И поверить не может, что кто-то рассматривает его в качестве партнера для жизни. Это... Так масштабно. — Я сейчас скажу одну вещь, постарайся не злиться и не воспринимать в штыки сразу. Подумай, не торопись с решением и выводами, — Чон аккуратно подбирается издалека. — Ты никогда не задумывался о посещении психолога? — Я боюсь, — без промедления отвечает Тэхён. — Что, если из-за этого я не смогу оставаться на льду? Ты знаешь, у нас с этим строго. А я не от бессонницы приду лечиться, там, внутри моей головы всё очень запущено. — Ты очень много сомневаешься: в себе, во мне, в нашем будущем и в нашем настоящем. Это влияет на качество жизни и на тебя самого — ты боишься каждого нового дня, боишься сказать мне что-то не то, боишься проявить себя «плохо», чтобы не разочаровать. Я всеми силами хочу тебе показать, что не рассматриваю тебя под лупой, что меня целиком устраивает все, что происходит между нами, но так мы доверительные отношения не построим. Пока ты озираешься и ждешь подвоха, жизнь идет, время не останавливается. Есть вещи, в которых я не являюсь авторитетом, тебе нужен кто-то посторонний, с кем ты сможешь обсудить все, что тебя тревожит, и меня в том числе. Посмотреть со стороны. Оценить. Переосмыслить. Я хочу, чтобы ты улыбался чаще. Хочу видеть тебя счастливым и беззаботным. Но этого не произойдет, пока ты носишь в себе груз прошлого, он тянет тебя ко дну и с каждым днем у тебя все меньше поводов для радости. Тэхён поджимает губы и берет время на «подумать», благо в шею его никто не гонит и принимать решение прямо сейчас не заставляет. Всего слишком много, он должен прийти в себя, чтобы посмотреть на свою жизнь адекватно и понять, чего он хочет и как этого достичь. Вместо очередного витка беседы Ким ведет Чона за собой, осуществляя свой маленький план — показать свою жизнь до переезда в Сеул. Он не сопротивляется, но не скрывает удивления от настойчивого желания младшего впустить его в свое прошлое. Тэхён показывает школу, в которой учился, любимые места в Гонконге, о которых долгое время никто не знал, где он прятался от давления и ссор с родителями. По мере того, как активно он начинает болтать, уходит грусть и апатия, на смену возвращается ностальгия и щемящая любовь к Гонконгу. Он провел свое детство, подростковый период и юность в этом городе, в его голове много воспоминаний и всеми он сокровенно делится с Чонгуком, являясь одновременно гидом и эмоциональным рассказчиком. Тэхён показывает квартиру, в которой жил и свою комнату, безвозмездно отдавая свои чувства с историями из детства. Чон просит забрать медали, а на вопрос «Зачем?» отказывается аргументировать свою просьбу. — Забери, им здесь не место, — коротко резюмирует, дополнительно складывая в чемодан вместе с медалями детские фотографии и личные дневники. — Мы найдем им дома применение получше. И Тэхёна уже не нужно ни на что уговаривать. Одного «мы» и «дома» достаточно, чтобы он смущенно разулыбался и выполнил, о чем просят. Можно ему побыть безрассудно влюбленным хоть раз в жизни? У него теперь есть дом. У него есть человек.