Ночь и прокисшее вино

Проезжая мимо очередных охотничьих владений, он неожиданно для себя отмечает, что местные земли чрезвычайно богаты и дичью, и ягодами. Заехать в близлежащую деревеньку оказывается самым правильным его решением: местные крестьяне веселы и богаты — уже сколько лет кряду они собирают богатый урожай, которого хватает и на продать в город, и на себя. Встречают его с добродушным смехом; хозяйка местной корчмы, пухлая женщина с красными щеками, принимает узду лошади и дружелюбно хлопает его по плечу: — Рады вас видеть! Чай, устали с дороги? Дилюк улыбается. Устал. — Ну вот, отдохнете, милсдарь, выспитесь, а какой я вам свининки сейчас сделаю… — Что, и работы совсем не будет? — с усталым добродушием говорит он, заходя вместе с хозяйкой внутрь. Та снова смеется. — Тьфу-тьфу-тьфу! Сплюньте и об стол постучите, милсдарь охотник! Отродясь здесь никого не водилось. Ну, домовым-то мы все равно блюдечко с молоком оставляем, им нету причин злиться. А так, как хозяйка появилась у нашего барина, так и мы расцвели. Святая женщина, — она качает головой, отвлекается на что-то вдалеке и неожиданно сильно рявкает на мужика, который только-только пригубил темную бутылку. — Брось, олух! Это не тебе, это гостю! — Дилюк улыбается. В корчме людно, все немного пьяны и очень счастливы. Дилюк садится за один из столов, ему тут же приносят кружку, в которой что-то задорно пенится. Хозяйка исчезает, а он, лениво посасывая пиво из деревянной кружки, разглядывает всех этих пьяных и счастливых. Хозяйка снова появляется с двумя блюдами, и Дилюк не может не прикрыть от удовольствия глаза, слыша запах свежеиспеченного хлеба и похлебки. Прошло достаточно лет, чтобы он научился радоваться таким мелочам. — А отчего это у вас барыня святой стала? — спрашивает он, когда хозяйка, проигнорировав мужа, садится напротив него. Дилюк привык, что местные из подобных легкомысленных деревень любят слушать охотничьи сказки про красивых русалок и страшных чудовищ. А он и не против. — Ой, так он раньше пьяницей был диким. Пропил всех лошадей в деревне, а быков в карты проиграл — поля пахать некем было. А потом пришла она, и все! Подменили! Ни капли в рот, мужиков за пьянство наказывает, сам работает, да и платит хорошо. Уж не знаю, что она там с ним сделала — может, бьет… сама-то я не против, их всех надо от так держать! — она кивает на, очевидно, своего мужа и сжимает с силой пухлый кулак. Дилюк хмыкает. — Но как пообещала, что все поменяется, так и сделала. Не баба, а святая! Он усматривает у стола несколько пар любопытных глаз — местная ребятня приметила на боку чужака меч. Дилюк сдается, и вечер таверна проводит, слушая его рассказы и спрашивая в ответ, а правда ли, что василисков высиживают петухи. После вопроса о том, сколько у суккубш грудей, сердобольная хозяйка прогоняет детей и отводит Дилюка к комнате на верхнем этаже. Он, уставший и захмелевший, покорно идет и закрывает за собой дверь. Он подозревал, что остановиться в этой деревне его подначило не желание отдохнуть, а охотничье чутье. Неловкий стук в дверь под полночь заставляет его вспомнить о своих подозрениях. Он идет к двери, почесывая копчик, и открывает ее, видя перед собой старушку в буром плаще. Та тихо просит Дилюка пройти с ней в дом барина. Дилюк устало спрашивает, может ли это подождать до утра. Не может. Идя за ней чуть ли не кустами, Дилюк угрюмо размышляет про себя, что может его ждать. В деревне, где все хорошо, но хорошо было не всегда — все изменилось после появления «святой» женщины, которая пообещала все изменить и изменила. И муж перестал пить, и урожай зацвел. Несколько седых волосин подсказывают Дилюку, что от всего этого не придется ждать ничего хорошего. Барский дом — большой, теплый, с живыми коридорами и тихими комнатами. Старушка проводит его наверх, отворяет дверь. Барыня — в ночной сорочке и с распущенными волосами, подле нее, головой на коленях, дремлет мальчишка лет девяти, в чьих белокурых кудрях та нервно пытается найти успокоение. Дилюк хмурится и складывает руки. — Что вы натворили? — грубо спрашивает он прежде, чем та успевает открыть рот. Удивленный взгляд заставляет его тяжело выдохнуть и продолжить. — Хозяйка у вас в корчме местной чересчур болтливая. Она выдыхает и ведает ему — тихо, чуть ли не умирая, и не потому, что не хочет разбудить сына. Что десять лет назад ее выдали замуж за видного господина, а она, жалостливая и наивная, пообещала деревенщинам, что перевоспитает его. Пыталась — тщетно. Дилюк равнодушно пожал плечом, хотя внутри все обреченно переворачивалось и выло. — Потому что бесполезно кого-то перевоспитывать, — едко отвечает он, но спотыкается о неожиданно похолодевший взгляд. — А тем более — кому-то что-то обещать. — Выдай вас замуж против своей воли за какого-то пьяницу, который за чарку водки начал уже было крестьян продавать, я бы на вас посмотрела, — она говорит ледяным тоном. Дилюк фыркает. Но взгляд отводит на картину на стене. — Ну так у вас же не получилось. Я сначала подумал, что горе-барин на ведьме женился, а тут, получается, и не ведьма. Тогда что? Женщина тяжело вздыхает. — Обещание. — Еще одно? — Да. И она продолжает, и тут у Дилюка наконец-то просыпается что-то, что камнем обращает мышцы на шее. Барыня заключила с кем-то сделку — благополучие в обмен на… — «На то, что у меня есть, но о чем я еще не знаю». Дилюку очень хочется выть. От этой фразы его тошнит уже года три, или даже больше. Он бросает взгляд на спящего на коленях ребенка с вопросительным выражением лица. Женщина кивает. Ему хочется выть еще сильнее. Нечто, что не назвало своего имени при первой встрече, должно появиться у них во дворе через несколько дней — времени хватит, чтобы придумать план действий. Все эти дни он ходит по замку с хмурым лицом и объясняет всем, что им придется покинуть замок, переодевшись крестьянами. — И когда я говорю «всем», это значит всем. От стражников до кухарок. Кто-то из слуг бахвалится перед ним, говоря, что справится с любым чудищем — ему хватает одного ледянющего взгляда и оттянуть рубаху, обнажая уродливый неровный шрам, розовой кожей пузырящийся от шеи к плечу. И вопроса — хочешь такой же? Желающих не прибавляется. По истечении третьего дня ему наконец-то удается добиться того, чтобы дом оказался пуст. Дилюк прохаживается по коридорам и слышит лишь шум своих шагов. Он садится в большой зале, в которой обычно принимают гостей, и ждёт своего, особого гостя. Все столы здесь убраны, а свечи — потушены, лишь на стенах висят ковры, пара мечей и щитов, и гарда под ними, добытая, как он понял, во время одной из многочисленных войн с соседним доменом. Он сидит в полуголых стенах и, насвистывая какую-то грубую мелодию, точит свой меч. Перед ним разложены масла, а над головой висит факел. Он надеется заковать существо в кольцо огня и, выведав все, что нужно, быстро и безболезненно убить. Привыкший к тишине, он поднимает голову, как только слышит скрип дверей. В темном доме те тоже насвистывают какие-то свои мелодии, камнем приближая к нему то, что пришло забрать обещанное. Когда же перед ним возникает высокая острая фигура, чьи каблуки разбивают камень, дерево и тишину, Дилюк устало выдыхает. — Ну конечно, — выдает он, поднимаясь вместе с мечом. — Ну разумеется. Кэйа сбрасывает с головы плащ и смотрит на него с напряжённой улыбкой. Ему, думает Дилюк, тоже не нравится видеть его где-то кроме очередной гостиничной спальни. — Интересно выходит, — он выдыхает и проходит вперед. От Кэйи ветер не колышется, а воздух и тепло игнорируют его тело. — Ты у нас, значит, действительно встал на защиту всех сирых и хворых. Я-то думал, ты себе цену знаешь, — Дилюк отводит конец меча в сторону, напряжённо следя за каждым движением его острых тонких рук. Кэйа поднимает на него глаза. — Скажи мне, где наша прекрасная дева прячется, и я уйду восвояси, а ты останешься с целой головой. — Ещё чего. Кэйа замирает и снова пронзает его взглядом, будто пытается заставить отступить. Он медленно расхаживает по зале, волоча за собой полы плаща. Он осматривает залу, заглядывает, выгнувшись вперёд, в коридоры, а потом щелкает пальцами — и вместо одного факела везде зажигаются огни. В их бликах Кэйа обнаруживает масло с солью, которыми Дилюк чертил символы на полу. Кэйа с интересом осматривает их, обходя вокруг. — Занятно. Высший балл за старание, «неуд» за исполнение. Помочь исправить оценки, Дилюк? — он криво усмехается и сапогом стирает одну из линий, нагибается, берет масло на палец и быстро мажет на кончик языка. — Фу, ладан? Гадство какое… Дилюк смотрит, не меняясь в лице, и резко бросает горящий факел. Тут же огонь занимается маслом, и Кэйа моментально отскакивает на несколько больших шагов. На секунду в его глазах загорается страх, но тощее пламя, которое горит не выше половины мизинца, превращает страх в нервный смешок, который он выдыхает с видным облегчением: — Дурак… Хочешь играть грязно? — поворачивается он. Кэйа не меняется, думает Дилюк; не меняется хотя бы внутри. Он ощущает, что Кэйа стал выше, что уголки глаз у него теперь больше наклонены внутрь, губы как-то, кажется, длиннее, а он все говорит и говорит о том, какой Дилюк наивный и глупый. К унижениям Дилюк тоже давно привык. Он скрежещет мечом о ножны. — Уходи по-хорошему, Кэйа. Здесь тебе искать нечего. Раздражённо смахивая с накидки пыль, Кэйа отвечает: — Прости, но мне действительно кое-что нужно, — игнорируя его, Кэйа быстро идет к одной из дверей сбоку. Дилюк реагирует быстро: догнав его, он рывком выставляет перед грудью меч, держа его легко, словно тот служил лишней костью и шел от сердца. Кэйа дёргает головой. В зале слышится тихий скрежет, бегущий с крысами по полу. — Зараза, как же ты мне надоел… Резкий поворот Дилюка не сбивает ни с толку, ни с ног, в конце концов, он был готов почти ко всему. Дилюк вовремя дёргает меч, который с лязганьем врезается в когти, делает шаг назад и вновь замахивается. Кэйа успевает увернуться — меч режет воздух и противно спотыкается о висящий на спине щит; он пинает Дилюка в спину, пока тот пытается вернуть ногам стойкость. Ему не составляет труда отломать от стены пригвожденную гарду, а потому к следующим выпадам Кэйа оказывается готов. Он думает, что немного побегать по залу будет вполне себе неплохой разминкой. Каждый раз ему интересно смотреть, как сильно Дилюк изменился в бою, и каждый раз он отмечает, не без определенного восхищения, схожего скорее с наблюдениями за подопытной крысой, что тот становится резче, мощней, сильнее. Наверное, и сейчас видит в нем не Кэйю, а какую-нибудь мерзкую лупоглазую нечисть. В частности, Кэйа делает это, чтобы поймать тот момент, когда Дилюк начнет представлять реальную опасность. Пока же он ловко парирует древком гарды каждый его выпад, каждый злой, дикий удар мечом и попытку пробить защиту. Когда ему надоест, он, скорее всего, просто погрузит Дилюка в сон. Возможно, пнет под колено за то, что тот снова порвал ему накидку. С новым выпадом Дилюк случайно встаёт на масло — нога едет вперёд, он теряет равновесие и едва избегает падения. Это даёт шанс отдышаться пару секунд, за которые он, согнувшись, быстро лезет левой рукой в одну из небольших кожаных сумок, что остаётся незамеченным Кэйей — тот замахивается древком, чтобы ударить между лопаток, однако решает остановиться: Кэйа открывает рот, чтобы вновь предложить Дилюку сдаться, но вместо слов принятия получает в лицо чем-то пыльным, едким, жгучим. Он почти сразу же сгибается пополам и громко чихает, гарда летит с оглушительным грохотом на пол. — Что… — выдыхает он и щурится слезящимися глазами, ища расплывшийся по всему полю зрения темный силуэт с пятном рыжего пламени. — Ты что, совсем от… — чихает снова Кэйа и тут же, не успев оправиться от столпа какого-то табака, смешанного с перцем, получает рукояткой меча по лицу. Он падает, хватаясь за нос — сквозь пальцы пробираются тонкие струйки крови, — и ошеломленно смотрит наверх, видит, как Дилюк вновь заносит над ним меч. Кэйа моментально собирает обратно все, что рыжий охотник успел растрясти в голове, выворачивается так, как человеческое тело явно не может, и крепко цепляется за грубый охотничий сапог. Кэйа дергает, и Дилюк падает назад, меч валится рядом, а он, дёрнув за ногу ещё раз, шипит и поднимается. У него кровит один глаз, кровь сохнет на губах, капая на дорогой костюм и пол, и в его лице, если бы Дилюк в принципе был способен что-то понять сразу после удара, все меньше и меньше находится что-то от человека. Он встаёт, пошатываясь, дёргает Дилюка за грудки и шипит какие-то проклятия в губы, от которых где-то в саду увядает яблоня, а в колодце тухнет вода. Дилюк успевает увернуться от могильного шепота и, чтобы выбраться из кэйиных когтей, с силой дёргает его за волосы. Кэйа кричит, и больше от ярости, ежели от боли — вряд ли он чувствует боль, думает Дилюк, а вот задеть гордость, играя не по его правилам, достаточно легко. Он ведь уже давно не ребенок, думает Дилюк; наверняка он собирался попрыгать с гардой и просто погрузить Дилюка в сон, когда надоест. Ребячества в списке у Кэйи не было. Не учитывает Дилюк лишь одного: Кэйа гораздо быстрее восстанавливает картинку в своей голове, прежде всего потому, что головой он ни обо что не бился. Снова выбулькнув что-то вместе с кровавыми пузырями, он кидается вперёд с когтями, толкает вперед, хватает левый локоть и резко, до хруста выворачивает назад. Ему не нравится терять от злости голову, потому что редко когда он справляется с тем, чтобы вовремя поставить ее на место. Дилюк кричит в воздух, выдергиваясь из кэйиных рук и смотрит на него, тяжело дыша. — Ты… Ты до греха не доводи, — угрожающе сипит Кэйа. — Вали отсюда, пока можешь, Дилюк, по-хорошему говорю. Сплюнув кровавый комок, Дилюк мотает головой — кажется, уже не совсем осознанно. — Ни за что. Мальчишку ты не получишь. Кэйа знал, что не услышит того, что очень хочется; однако после этих слов он замирает и с широко раскрытыми глазами выдает: — Какого ещё мальчишку? Дилюк тоже замирает, хватаясь за вывихнутую руку. — Которого тебе барыня пообещала. Ну, хватит на меня так смотреть! — На кой черт он мне сдался? — А я почем знаю? — с силой Дилюк выпрямляется, морщась от боли, и смотрит вперёд. Кэйа читает что-то по воздуху, ведёт пальцем по воображаемым счётам, а потом, снова широко раскрыв глаза, молнией подходит к полусогнутому Дилюку и хватает его за плечи, вызывая сопротивляющийся стон. — Что, что она тебе сказала? — говорит он, смотря в глаза с искренним изумлением. — Что тебе сказала эта женщина?! Ну, давай, собери, что у тебя там ещё осталось, и ответь! — он несильно, но ощутимо шлёпает по щеке, хотя явно без надобности. Дилюк вырывается и, пошатываясь, отходит на пару шагов. Похрамывая, он валится на одну из скамеек и несколько секунд мучает Кэйю тишиной. — Что ты пообещал вылечить ее мужа от пьянства, а взамен попросил то, что она имеет, но о чем пока не знает. После этих слов Кэйа хлопает себя по лбу, идет к той же каменной скамье и с шумным выдохом садится рядом, стиснув виски. Они сидят в тишине, думая и просто пытаясь восстановить дыхание. Кэйа рвет эту тишину первым. — Девять лет назад я встретил одну несчастную деву, которая поделилась со мной своей бедой: мол, ее выдали замуж за мужика, который обещал счастливую жизнь в роскоши и неге, а на деле оказался беспробудной пьянью, бил ее и крестьян и разорял собственные земли. Ну, она и пообещала этим самым крестьянам, что все изменится. Что она его поменяет, все такое. Вот только на деле менять людей мало у кого получается. — Я ей точно так же сказал. — Вот-вот. Ну, а обещанное же надо выполнять, да? Вот она и попросила у меня что-то, что ей помогло бы. — Да это понятно, — Дилюк хмуро смотрит куда-то вперёд. — Ты ей что-то дал, а что-то потребовал взамен. Лучше вот что скажи: нахрена вы все говорите так туманно? — Это было девять лет назад, Дилюк! Да я… Я тогда… — он шумно втянул воздух через нос и повернулся к нему. — Мы читали с тобой одни и те же книжки, к твоему сведению. Сам ведь, услышав это «возьму то, что у тебя есть», сразу на дитя подумал! А может, у нее кошка в тот день окотилась?! Дилюк устало смотрит на Кэйю, повернув к нему голову. Ему больно двигаться, но опасности он особо не чувствует. — Что ты потребовал взамен? Кэйа неохотно дёргает плечом. — Ларчик мне нужен был, который ей в подарок делали. Должны были на днях привезти, вот я и подумал, что вполне пойдет под описание: она возвращается, а у нее красивая шкатулка с волшебным хламом лежит. Ну, потребовал и забыл. А недавно вспомнил. Дилюк сдавленно смеется и тут же шипит от боли в боку, Кэйа закатывает глаза и, чтобы снова не молчать, резко выбрасывает: — Отпусти руку, — Хватка у Кэйи сильная, вопросов он не задаёт и не медлит, ледяной рукой вправляя локоть, который сам же вывихнул, хотя касается, кажется, лишь кончиками пальцев, которые за секунду до этого засветились синим. Дилюк орет коротко, потому что воздух кончается довольно быстро; он яростно смотрит на сидящего рядом Кэйю, а тот ядовито воркует, похлопывая по пальцам. — Ну, ну. Подуть на больное? — усмехается он. — Мог бы предупредить! — А ты когда мне нос ломал, предупреждал? Или когда перцем в лицо кидался? Это вообще что за ребячество — перцем в лицо? — Сработало же. Да и тебе что ломай нос, что не ломай, разницы не будет, — Дилюк вновь пожимает плечом и смотрит на него, на его профиль, грязь, кровь, якобы сломанный нос и синяки. Все это будто бы возвращает Кэйю к живым, обычным, смертным, понимает он, хмыкает и возвращается к одной из мыслей, которую встретил еще до драки. — Ты стал выше. — Что ты имеешь в виду? — подперев голову скрещенными в замок руками, выдыхает Кэйа. — Я всегда был выше тебя. И худее. — Я помню. И знаю, насколько ты выше меня. — Неожиданно Дилюк криво улыбается, тут же шипя от разбитой губы. Кэйа настороженно поворачивается к нему. — Что, уже забываешь, как надо? Смотри, умру, совсем лицо потеряешь. Некому будет напоминать, что ты был не таким высоким. Кэйа раздраженно поджимает губы; сморщившись, он резко выпрямляется и выдыхает в воздух — невесомо и так, что Дилюку не особо верится в равнодушие и надменность: — Хочу быть высоким — становлюсь высоким. Это не твое дело, а если продолжишь умничать — прокляну и сделаю бессмертным. Охотники не умничают, помни об этом. Дилюк на это лишь усмехается и прикрывает глаза. Кэйа рассматривает его, такого же грязного, потного, в крови и каменной крошке, едва заметно шатающегося на каменной скамье. Ему почти стало жалко, что он так сильно приложил его о пол. А ещё Кэйа замечает, что седых волосин у Дилюка гораздо больше, чем несколько, и вроде как не от возраста, но Кэйе все равно очень тревожно об этом думать. Поэтому, чтобы не думать вовсе, он гордо задирает нос, поправляет волосы и поворачивается к охотнику с острой улыбкой: — Ты же выгнал их всех на эту ночь, правильно? Получается, дом пуст? — Естественно, — на выдохе говорит Дилюк и замирает, поймав взгляд и попавшись сам. — Получается, барская спальня сейчас тоже пуста. — Кэйа. — Я всего лишь пойду поищу свой ларчик, а ты потом скажешь, что смог выменять ее дитёнка на какую-то шкатулку. С этими словами Кэйа поднимается и будто бы случайно сбрасывает с себя накидку, стоя спиной к Дилюку, смотрит на охотника через плечо и томно выдыхает: — Жестокий господин Дилюк, бросите меня одного в таком большом доме… — хныкает Кэйа притворно, исчезая в одном из коридоров. Дилюк смотрит ему вслед, ругается под нос и тяжело встает, оставляя за собой пыль и клубок того, что вряд ли нужно вообще трогать в своей голове без защитных перчаток.

***

Барыня знала, что нужно было Кэйе. Ее ребенок был на год старше их сделки. Барыня была в ярости. Она просчитала: известный охотник на монстров убивает чудовище, подарившее ей волшебный порошок, который стоило распылить над землей, чтобы та стала плодородной; над водой, чтобы в ней появилась рыба; над головой непутевого барина, чтобы с утра он почувствовал невероятную нежность к своей семье. И чудовище не забирает себе ее ларец с бабкиными оберегами и драгоценностями, которым с жиру вполне ожидаемо пожадничали, не посчитав чудище за серьезную проблему. То, чего она не просчитывает, так это что с чудовищем вполне можно договориться, и при этом оно не потребует ничего взамен. И Дилюк об этом тоже догадается, ровно тогда, когда в него полетит тяжелое зеркальце. Он узнает также, что чудовище, пока Дилюк дремал, забрало не только обещанный ларчик, но и тот самый порошок обратно, но не сказать, что его это сильно взволновало. Гораздо большей проблемой для него был отказ платить за «сделанную» работу, а хохот Кэйи он, казалось, слышал за несколько миль. Ему удалось вставить свое последнее слово, причем вполне красноречиво, так, что после его ухода барский дом еще пару минут стоял в полной тишине. Дилюк быстро, не отвечая на расспросы добродушной хозяйки корчмы, сядет на лошадь и отправится дальше, предпочитая не думать о том, что, прямо или косвенно, обрек процветающий край на болезненное, тихое увядание.