Ночь и прокисшее вино

Кэйа давно пообещал себе: больше он не проиграет. Больше он не умрет. Одного раза хватило, это было страшно, тяжело и очень больно. Он до сих пор не может терпеть открытого огня, от его жара неожиданно начинает ломить кости, хотя с его телом что-то подобное вообще не должно случаться. Случается. В Сумеру его жалобу назвали «психосоматикой», какое-то новомодное научное развлечение у местных. Свои услуги ему предложил даже один из самых известных врачевателей, чье имя состояло из стольких коротких слов, что Кэйе ничего не оставалось, кроме как уважително присвистнуть, пока никто не видит. Он, однако, благоразумно отказался: ему не льстило становиться предметом изучения, даже если при этом, возможно, его кости перестали бы болеть. Еще Кэйа пообещал себе, что теперь-то возьмет от этой жизни все, что хотел и чего не успел даже мельком увидеть. Что он больше не будет стоять за чьей-то спиной и изредка получать право голоса. Он научился, за почти девятнадцать-то лет, использовать его так, чтобы после нескольких слов на него смотрели с восхищением, с уважением, хлопали по плечу и говорили: «Молодец, Кэйа! Я бы до такого не додумался», но это все равно было совсем не то. Хотелось большего. Он рос не с теми людьми, рядом с которыми надо было довольствоваться малым, но остальные так часто пользовались этим правилом, что ему просто не хватало места, времени, внимания. Теперь же места было вдоволь – целый континент, возможно, даже больше, и делать можно все, что только захочется, что только взбредет в голову: он путешествовал, неожиданно появлялся на балах, покупал лучшие платья из лучших тканей, такие, в каких могли появляться только придворные маги и лучшие выпускники Сумерской академии; в узких кругах он даже прославился, причем каждому узкому кругу предназначалась своя слава: от колдовских фокусов и темной магии до льстивых речей и способности разговорить любого скупердяя в огромной шляпе. Поговаривали, будто бы загадочный господин Кэйа вхож даже в самые тайные чародейские секты, а злые языки то и дело порочили его честное имя, сваливая на плечи игры с некромантией, убийство в Ледяном Дворце поручика Гнесинского и содомию. И все это – за ничтожно низкую цену, по меркам самого Кэйи, который был готов платить. Решив сделать небольшой перерыв и осев в одной из фахверховых деревенек с виноградниками и золотистыми закатами, Кэйа не ожидал, что на третий же день в его комнаты ворвется стража и без объяснений заберет с собой, кинет в богатом доме деревенского главы и закует в какую-то адскую смесь серебра, железа и аврихалька. В этот же момент, к своему несчастью, Кэйа обнаружит, что он, подобно магам, колдунам и кое-какой разумной нечисти, тоже очень восприимчив к подобным сплавам, хотя Кэйа, грубо говоря, даже человеком не является: из-за этих кандалов его, казалось, неуязвимого к любым пыткам, мотает не хуже, чем после знатной попойки. Он, конечно, планировал найти свои слабости, но явно не таким образом. Основным развлечением среди процветающих деревенщин оказался самосуд. Кэйа слышит шаги и все-таки пытается, усмирив очередной приступ тошноты, нацепить хоть что-то похожее на благородное лицо. Ему хотелось размышлять, думать, искать ответ – кому он перешел дорогу, кому не дал обещанного, чтобы с ним так жестоко поступали, заковывая в кандалы? Держа несколько дней в клетке, как какого-то зверя? Никто не собирался ему этого сообщать, а пришедший к камере мальчишка лишь издевательски громыхнул своей мерзкой железной зубочисткой о прутья, вызывая в ушах невообразимый ад, не хуже, чем тот, что уже творился в желудке, голове, ногах и кистях. Ад этот льется холодным потом по лбу, по спине, копится в горле тухлым комком и высасывает из него все, что только осталось. - Вставай, - ухмыляется он, хотя Кэйа не смотрит. Кэйа улыбается и ведет головой. Всесильное существо, способное если не на все, то на многие чудеса этого мира, существо, которое могло летать, вырывать сердца из грудных клеток и с нежностью отвечать на чьи-то поцелуи смуглых рук, спутали с каким-то поганым колдуном, который оказался неугодным местной благородной публике! - Говорю же, я не колдун. И не чародей. На меня не подействует ни костер, ни утопление, ни дыба, ни горящая подкова, - продолжает он упорно, но слабо говорить, как говорил вчера, и позавчера. - Ага. Только вот почему-то кандалы действуют. Сощурившись, Кэйа медленно поднимает голые руки со звякающими цепями. На секунду в глазах угрожающе вспыхивает лед. - А ты сними их, я докажу. - Пошел ты, - мальчишка бесцеремонно пинает его в голень. Кэйа шипит. Он запомнит, что его зовут Вират, и обязательно вернется по его душу – нужно лишь пережить эту чертову пытку огнем. Кэйа знал, что огонь его не убьет. Он и обычным чародеям не особо вредит, откровенно говоря, но даже обычные чародеи нарываются на него редко; чаще всего на роль козла отпущения берут тех, кто не нравится. Так было всегда, и всегда будет. Кэйа честно думал, что охота на ведьм закончилась еще тогда, когда ему было лет пять, но, видимо, закончилась она не везде, и ему очень повезло оказаться именно там, где неугодных все еще вполне можно было пытать таким способом. Кэйа благоразумно решает отложить размышления и поиск тех, кто сделал его «неугодным», чтобы подготовиться к пламени, к выкрикам этих мерзких деревенщин, которым указали, кто теперь плохой. А может, и не указали. Может, народ все еще считает, что сжечь ведьму – это развлечение. Интересно, на него могли бы продать билеты? Лично он бы не пренебрег возможностью подзаработать на своих страданиях, но кто собирается брать Кэйю в долю? Этим людям все равно повезло, ведь Кэйа, хоть и изрядно ослаб и унижен, все равно предоставит им представление. Гордость, внезапно приобретенная после смерти, не даст ему поступить иначе. Он же обещал себе больше не проигрывать. И Кэйю ведут в какой-то простой рубашке и штанах, не позволив переодеться в свое, богатое, постоянно подталкивают вперед, как если бы шел он неохотно, пытаясь отсрочить казнь. Это даже не площадь - это поле с собранным костром и людьми вокруг. Он не смотрит долго на них, стекающихся к центру, не улавливает их шепот, а что улавливает, то больно бьет по самолюбию, потому что люди эти обсуждают что угодно, но не его. Особенно сильно его задевает такое громкое, хрюкающее: - Ну дак этось, короче, просыпаемся мы, идет жена моя в хлев, а там курей на одну меньше… Этого мужика он тоже потом найдет, обещает себе Кэйа, и эту бабу, которая квохчет в другом конце со своей дочкой, которую он неожиданно вспоминает: ей он неделю назад показывал фокусы с монетами, ей подарил нежный шелковый платок, который вытянул из воздуха. Кэйа горько хмыкает, дожидаясь, пока она посмотрит ему в глаза - на доли секунды, но и этого достаточно, чтобы он понял, кто был источником всех его бед. Кэйа собирает остатки достоинства и выпрямляется, останавливаясь рядом с толстым деревенским старостой. Оглашается приговор – ведовство. Кэйа тяжело выдыхает сквозь плотно сжатые зубы. Осталось только дождаться, когда с рук снимут кандалы, чтобы толкнуть к кострищу – вещь дорогая, казенная, нельзя, чтобы повредилась. Он послушно позволяет себя привязать и томно, тихо просит Вирата быть с веревками понежнее, вгоняя того в краску. Кэйа поднимает голову, прикрывает глаза и вбирает в легкие воздух, стараясь заткнуть внутренний голос, который начинает пахнуть горелым гораздо раньше, чем хворост. Голос этот, столько-то-летней давности, бежит от босых смуглых ног к рукам, ворочая мышцы и сводя кости, и, наведя шороху в теле, возвращается в мозг. Кэйа резко открывает глаза, дергает плечами вперед, заставляя всех обратить на себя внимание, ждет пару секунд, а затем кричит в небо, выпуская из легких ледяной воздух и крик, настолько сильный, настолько острый, что от него рвет пожухлые листья с деревьев, сметает с людей шапки и тоже рвет на две части; крик мощный, крик от жгущей боли, от которой пузырится, горит, плавится под тряпками кожа, но так и планировалось, так и надо; боль тоже может питать его магию. Кэйа, конечно, предпочитает что-то другое, но брезговать сейчас нельзя. И все эти люди, забывшие, что пришли на казнь человека, с ужасом вспоминают об этом, с криками разбегаются, когда веревки на нем лопаются, обдавая близ стоящих искрами, когда сам он обращается в пепел и черный дым, заворачиваясь в него, как в саван, теряя форму и обращаясь самим этим саваном; и кричит это черное облако теперь низко, гортанно, гудит, сгибая в коленях и заставляя закрыть руками уши. Кэйа, обратившись облаком, взмывает в воздух и проносится с силой над всеми, разнося по площади смрад сгоревшего тела, а затем уносится прочь, к густой стене дремучего леса. Это все, на что его хватило – улететь в банальном пепельном облаке и порезать пару одежек, но он надеется, что народ все еще не растерял своей впечатлительности и что этого будет достаточно, чтобы преподать им какой-то непонятный урок. Сил Кэйе хватает, чтобы, найдя какую-то небольшую пещеру, влететь внутрь и, ударившись о стену, свалиться вниз. Кости у Кэйи больше не болят, потому что костей у Кэйи больше нет – на человеческий облик уходит слишком много сил. Он и без того понимает, продираясь сквозь нескончаемый пожар, который ему разжигает память, что эта сырая замшелая пещера станет для него пристанищем до тех самых пор, пока в нее не заглянет какой-нибудь любопытный грибник, охотник, ребенок. То, что когда-то было Кэйей, не умрет от голода, но будет вынуждено тлеть в бесконечном истощении, изредка вздрагивая под очередным вздохом. Но хотя бы кости не болят. Он уже бывал в таком состоянии и знает, что сейчас лучше всего впасть в спячку, умостившись, вопреки тейватским законам, где-то у потолка сырой прохладной пещеры. Так будет легче застать жертву врасплох. Он не знает, сколько прошло времени с того дня, когда он умер во второй раз, но и не держит особых надежд касаемо времени. И все же, до него доносится похрюкивающий голос, смутно знакомый, как и тысячи других. - А ты уверен, что сюда надо? - Уверен. Если тролли воруют куриц, то стараются их не убивать, а разводить. Пытаются подражать человеку, хоть и живут в пещерах. А это - единственная пещера поблизости, достаточно большая для того, чтобы в ней жили тролли. – Экие поганцы. А может, ты за нею и зайдешь? А заодно и тролля того, ну, убьёшь, ну шоб курей не таскал? – Тролли сами по себе безвредны, но если господину угодно, то убийство тролля стоит... – Ай, да не надо, сам разберусь! Знаю я вас. Тьма замирает, прижимает самое себя к пещерному потолку, слушая шаги, скрежет подошвы по камню и ворчание под нос. Простой рабочий мужик не ожидает найти своих куриц на потолке, а потому совсем не замечает, как тьма медленно тянется, принимая форму свисающей с потолка иглы, и считает. Раз, два, три. Плотная масса, как змеиный хвост с тысячью ядовитых зубов с одной стороны – глухое, душное, оно легко сползает вниз и нежно захватывает тело в кокон, дав выпустить только один громкий крик, в котором он захлебнулся, этот несчастный мужик, дернулся пару раз и обмяк. Кокон вьется вокруг тела молниеносно и совершенно бесшумно сужается, а потом сдувается, сдувается, редеет, пока под приглушённый свет не попадают остатки белых костей. Видно тогда, что кокон сам по себе - тяжёлый, липкий, кроваво-черный, и состоит он из сотен маленьких, плотно закрытых глаз. Их создали буквально пару минут назад, когда наконец-то появилось, из чего. Рта у тьмы пока не было, но ее она создавать не спешит - гораздо важнее человечьи кости, мышцы, смуглая кожа, органы, ногти, волосы на пальцах, а главное - лицо. Потому что, хоть ушей у тьмы тоже нет, она все же слышит, как вглубь пещеры идёт кто-то ещё. Когда Дилюк подходит к останкам, Кэйа уже сидит в привычном теле, в углу. На нем нет одежды, а руки, худые, костлявые, нервно сдирают с больших пальцев сухую кожу. Он равнодушно смотрит на кости и тяжёлые ботинки. – Паршивый из тебя охотник, конечно, - собственный голос звучит, как сквозь плотный слой масла. Кэйа недовольно морщится. - Охотники людей спасают от монстров, а не наоборот. Дилюк холодно усмехается. – Я предложил ему убить чудовище, а он решил не платить и разобраться самостоятельно. Такое случается постоянно. – Не надо, - Кэйа болезненно дёргает рукой. - Мне всего этого. Я слышал ваш разговор. Он молчит, откидывая голову и касаясь макушкой стены. Ему неожиданно холодно, неожиданно и непривычно - забыл, что это такое, как и забыл, что такое гореть и сгорать заживо. – Ты... видел? - блекло выдыхает он перед собой, не поднимая взгляда на Дилюка. А Дилюк спокойно пожимает плечами. – Видел. - Кэйа выдыхает и слабо, криво улыбается - горькая улыбка, потому что самому стыдно, за то, что у Дилюка больше нет иллюзий о нем самом. И Дилюк об этом прекрасно знает. - Ты так тщательно скрывался, - Кэйа злобно поднимает на него потухшие впалые глаза. - Я уж думал, там что-то ужасное, что выжжет мне глаза, если увижу. А оказалось, что слизь с зубами. Шаркая ботинками, Дилюк подходит к нему вплотную. Кэйа смотрит на него – наконец-то нормальные штаны, даже какой-то красивый доспех, перевязанный кожаными ремнями, меч, сумки, волосы, собранные в хвост. Гладко выбритый подбородок и морщины у глаз. Дилюк-охотник изменился, менялся очень долго, успел побыть таким неуклюжим, наивным; поначалу по нему было видно, что охотничья жизнь давалась ему с трудом. Сейчас Кэйа не смог бы отличить его от какого-нибудь потомственного истребителя монстров. Он смотрит, не моргая, как Дилюк опускается на одно колено перед ним, как смотрит на него теплым потухшим взглядом и как говорит, выдавливая в пещеру с удовольствием: – Такие они, твари Каэнриаха? На такое ты решил все променять? Губы у Кэйи, проигравшего впервые за многие годы, дрожат от гнева, и сам он едва от него не трясется. Они оба знают, что он вполне способен разорвать Дилюка на куски, отбросить одним только взмахом руки, сломать каждую кость в его теле, но сейчас Дилюк не тянется за мечом, когда смуглые тонкие руки с уродливо длинными пальцами в слепой ярости ложатся на его шею. Кэйа до скрипа зубов обвивает дилюковую шею пальцами и сжимает, сжимает, но не находит сил ни в теле, ни в голове – не сможет. Не смог бы, чувствуя его тепло, хоть и тлеющее, как уголек, нанести такой вред. От этого глаза у него горят, а с губ слетает что-то отчаянно яростное. – О, Дилюк, - в ярости шипит Кэйа. Дилюк не двигается в его руках. - Не волнуйся, когда выберусь отсюда, я тебе такое покажу... Выжечь глаза — это самое простое, что я с тобой сделаю, клянусь, я... Ему так хочется злиться на Дилюка - идиот, он не понимает, что Кэйа сгорел, что еще он может принять, кроме как пепел и слизь? Но когда его злость ломается об усмешку, о жёсткие, кривые губы и взгляд, такой равнодушный, каменный, в Кэйе ломаются последние стержни, державшие его голову ровно и не дававшие упасть в истерику. Но он продолжает смотреть на него, ещё более злой, в глубине души ползая и собирая осколки, чтобы не упасть еще ниже, а это всегда больнее, когда у падения есть зрители. – Когда выберешься, да. Удачи тебе с этим. Думаю, важно сказать, что о том, что этот мужик собрался вместе со мной проверить пещеру на востоке от леса, слышало полдеревни. Наверняка пойдут всем скопом проверять, все ли хорошо - люди здесь дружные, своих не бросают. Я им, конечно, скажу, что пытался его отговорить, но кто я такой, чтобы мешать честному деревенскому мужику самостоятельно забрать свое? В голове у Кэйи все это время только одно слово: "замолчи", и оно мигает, мигает, мигает, заполняя каждый пустой угол, оно вспыхивает и загорается, да так, что жар он чувствует самый что ни есть настоящий, а где жар, там и больные кости. Кэйа с силой хватает себя за плечи, вжимая слабую плоть, как если бы это помогло. Он опускает голову, ломается и смотрит в ноги, дрожа, не моргая, потому что ни одно из чудес этого мира не может принести ему столько же боли, сколько приносит открытый огонь и, пожалуй, Дилюк. Но Дилюк уже отвернулся. – Я тебя не понимаю, - вяло слетает с Кэйиных губ. - Совсем не понимаю. – А тебе и не надо - Дилюк отрезает резко. – Ты вообще лучше думай о том, перед кем будешь кобениться в следующий раз со своей «магией». Он дрожит, сидя в затхлой пещере и обнимая себя, и бормочет, умоляя пламя отступить. И ему всё равно, что в пещере так сыро, что и костра развести не получится. Голова, а в ней - маленькая коробочка с чувствами и памятью обманывает, слишком живописно рисует пламя, треск, крики, в том числе его собственный, просящий кого-то оставить их в покое, бежать прочь от поместья, спасаться. Дилюк останавливается у поворота к выходу из пещеры. Пара шагов - и от Кэйи останется только эхо. Он поворачивает голову и смотрит на дикий тощий комок, который в обычное время всегда предстает перед ним в богатых одеждах и с ухмылкой на лице. Что-то неприятно ворочает ему под сердцем. Дилюк догадывается: душный пещерный воздух. От него ему душно, от него Дилюк резко сдергивает плащ и кидает его себе за спину. – Ну, бывай, - холодно бросает он, почти не ожидая ответа. Он не приходит.