Дочь Первого

Звук воды и тарелок нарушал общую тишину кухни. За ту выходку Девятую и Третьего оставили на ночное дежурство. Девочка перемывала посуду за всеми и должна была ещë драить полы до блеска. А мальчика посадили чистить ножом огромное ведро картошки. — Слушай, Девять, а тебя не напрягают наши коды? Не хочешь придумать нам имена? — спросил Третий, отрываясь от чистки. — Но, Три, нас же могут отругать. Ты же знаешь, что директор не любит имена, — прошептала девочка, глядя на мыльную губку. — А у самого-то оно есть, — фыркнул мальчик и вновь поднëс нож к картошке. — Но, ты бы хотела иметь имя? — Очень хочу. — Тогда давай придумаем? М? — засветился Третий, мотая головой то на девочку, то на овощ. — Я недавно читала одну книгу и мне понравилось два имени… — скромно начала Девять. — Какие? — поинтересовался мальчик срезая клубни. — Фелиция и Николас. — Вау! Ты читала зарубежную литературу?! Где ты еë нашла? — В библиотеке между стеллажами и стеной застряла. — Классно! Мне очень нравится! Теперь зови меня Николас! — гордо тыкнул он себе в грудь. — У тебя есть сокращение, — смущëнно сказала Девятая и положила чистую тарелку в сушилку. — Правда? — Да, Ник. — А у тебя есть сокращение? — Не-а, у моего имени нет сокращений. — Фи-чан! — Что? — Я читал одну книгу и там близкие люди говорили свои имена с суффиксом «чан», — заявил он, показушно подняв палец вверх. — Чисть картошку, Ник! — Девятая залилась краской и отвернула голову в сторону. — Да ладно тебе, Фи-чан! — задорно рассмеялся Третий. Теперь они на один шаг ближе, чтобы стать настоящими детьми, но надолго ли? Воспитательница глухой тенью оторвалась от двери на кухню и посеменила к директору — освежить его головушку свежими новостями злосчастного детдома. На следующий день, вновь объявили о срочном собрании. — Итак, до меня дошëл слух, что кто-то стал придумывать имена… — начал директор. Девятая тут же задолжала и запаниковала от осознания того, что их застукали. Третий, что стоял рядом, тоже очень напрягся. Мужчина пришëлся взглядом по толпе детей и остановил взор на двенадцатилетнем мальчике из другой группы, номер сорок четыре. Жавер беспардонно схватил его за руку и потянул к своему кабинету, махнув воспитательницам. Девятая непроизвольно ахнула, смотря на зашуганного и перепуганного мальчишку. А ведь на его месте должны быть они с Третьим. Она даже не заметила как воспитательницы дали команду «по комнатам», сверля взглядом место, где исчез Сорок Четыре и разгневанный директор. Третий потянул девчонку в комнату, сжав еë руку в своей. — Ник, как ты думаешь, что станет с Сорок Четыре? — шепча спросила Девятая, сжимая простыни на кровати мальчика. До отбоя осталось всего двадцать минут. — Не беспокойся, Фи-чан. Не думай об этом, — попросил Три, чмокнув Девятую в лобик. Она качнула головой и завалилась мальчику на колени, прикрыв глаза и уткнувшись в живот. Третий умилëнно улыбнулся и зарылся пальцами в светлой шевелюре. Мальчик лëг на простыни, приобняв Девятую, и провалился в сон вслед за ней. Девчонка дëрнулась, когда еë за ноги пытался кто-то скинуть с кровати. Спросонья Девятая не поняла, что происходит, но, когда увидела страшное лицо воспитательницы прямо перед своим носом, еë маленькое сердечко ухнуло в пятки. Женщина схватила Девятую за ухо и повела прочь из комнаты. Девочка еле поспевала за ней и шипела от боли. Придя на кухню, воспитательница схватила пакет с гречкой и отсыпала в угол. — Становись! — грозно скомандовала она, грубо толкнув к углу. Девятая поджала губы и ступила босыми ногами на крупу. Ступню пронзила неприятная боль. — Будешь стоять здесь до утра. Если выйдешь из угла, отправлю к директору на плети, — наказала воспитательница и удалилась продолжить обход по комнатам. Девятая осталась одна в темноте, стоя на гречке в грязном углу, где в любой момент могли пробежать крысы или тараканы. Стопа ужасно пронизывала болью. Девочка вжалась в стенку, надеясь, что это хоть как-то облегчит еë ношу. Прошло пару часов. Ноги подкашивались, сознание уплывало, а гречка смешалась с горячей кровью. Девочка болезненно застонала, царапая стену короткими ногтями. Тоска и печаль заняли место в еë глазах, а в сердечке засела глухая боль. Одинокая слеза скатилась по девичьей щеке, первая за сегодняшнюю ночь. Она держалась из последних сил, а стоять так ещë порядка шести часов, до подъёма. Девятая попыталась занять свой мозг, придумывая разные истории с собой или с кем-то другим. Она улыбалась сквозь слëзы, когда воображала, что скоро они с Тройкой сбегут из этого ада, что директор не застукает их за имена, что эта гречка самостоятельно испарится из-под еë ног. Девять была отличительной мечтательницей. И Третьему это нравилось. Пусть она и была зашугана, как и многие дети, живущие здесь, девочка имела оптимистичный нрав. Старалась не унывать, хоть и плакала по несколько раз на дню. Девчушка потëрла свои янтарные, заплаканные глазки и оставила руку на них. Теперь наступила еë темнота. Та, которую она ждала целыми днями, чтобы избежать жестокую реальность лишь на мгновение. Девятая громко всхлипнула и продолжала воображать счастливую себя вместо счастливой принцессы из рассказов Тройки. Она улыбалась и рыдала. Фантазировала и возвращалась в реальность жгучей болью на стопах, отдающей выше по позвоночнику. Осталось четыре часа. Девятая не двигается. Гречка подобно острой кнопке врезалась в нежную кожу ног. Она не видела смысла двигаться, если каждое еë малейшее действие терпится просто невыносимо. Осталось два часа. Девочка попробовала присесть, чтобы размять затëкшие мышцы ног и спины, но очень пожалела об этом. Кровавая лужа под еë ногами достигает уже диаметром полуметра от неë. Фантазии продолжают мелькать в еë голове, но уже не так ярко. Она хотела спать. Боль уходила на второй план, когда Девятая пыталась не свалиться в бессилии. Воспитательница пришла на час раньше. Она выглядела выспавшейся и ухоженной. Девятая впервые почувствовала в себе зависть. Женщина смазливо ухмыльнулась и махнула рукой, мол «свободна». Девочка с пару секунд сверлила взглядом воспитательницу и оторвалась от ледяной стены. Она, хромая и оставляя алые следы за собой, добралась до комнаты, где еë встретил Четвертый. Он всегда просыпался задолго до подъëма, видимо, привык к прежнему расписанию, что орудовало здесь около пяти лет назад, а подобный остаток выработался как условный рефлекс. Проигнорировав его спрашивающие взгляды, Девятая свалилась на кровать, не в силах даже на воображение. Она моментально отключилась, свесив окровавленные стопы. Четвертый с печатью глянул на неë и пересел на еë койку с перекисью, ватным диском и бинтом. Осмотрев увечья, парень тяжело выдохнул и начал обрабатывать девичьи ноги. Он не знает из-за чего еë наказали, но он с лëгкостью может заявить, что не за что-то серьезное. Четыре знает еë годовалого возраста и он знает о чëм говорит. Это маленькое солнышко не способно даже на проступок.