Влечение

      Когда Харри наконец открыла глаза, она увидела до боли знакомое ей место — больничное крыло.       Девушка провела здесь большую часть своей учебы в Хогвартсе, в окружении лечащих зелий и стерильных химикатов, под присмотром бескомпромиссного санитара. На самом деле, она, наверное, осмелилась бы предположить, что ее история болезни была длиннее, чем та, в которой хранилась история ее задержаний: каждый учебный год она получала как минимум три отдельных визита к суровой мадам Помфри.       Хотя сказать что все было плохо было бы несправедливо. В конце концов, это был хорошо охраняемый секрет, что в лазарете были самые мягкие кровати в замке, гораздо более мягкие, чем в общежитии, и обычно там собиралась самая большая компания. К тому же, повод пропустить несколько занятий всегда приветствовался.       Улыбка не сходила с лица. Как и от прилива теплого удовлетворения, когда она забралась под одеяло — гнездо подушек и то, как плюшевый матрас прилегает к изгибу ее позвоночника, было тем, чем хотелось наслаждаться. Проведя целый год в борьбе за свою жизнь на соревновании, в котором она изначально не собиралась участвовать, Харри чувствовала, что облачные подушки и момент передышки были вполне заслуженными. В кои-то веки было приятно расслабиться, поспать всю ночь, не планируя и не строя планы до самого рассвета в тревоге о том, что может принести следующее состязание.       Чего бы она только не отдала, чтобы остаться в больничном крыле навсегда — в мирной тишине, которую давало пространство, в окружении роскошных гладких простыней и негромкого щебета птиц в качестве компаньона.       «Я не могу. Не тогда, когда…» Ее желудок сжался, чувство ужаса нарастало, когда воспоминания о кладбище воспроизводились с головокружительной скоростью. Сиплый голос. Возвышающийся каркас. Бледная кожа, натянутая слишком туго — адские глаза, горящие яростью, отчаянием и недоумением. Она, беспомощная, прижатая к статуе в мучительной агонии, когда воздух пронзали истошные крики.       Харри резко села, испытывая смутное желание стошнить, а сердце забилось в бешеном ритме, когда все вернулось.       Волдеморт был жив.       Он появился из пустоты с новым телом, созданным с помощью самой темной магии, — он вернулся.       Темный Лорд снова стал целым, восстал из могилы, и в этом, косвенно, была полностью ее вина. И теперь он бродил Мерлин знает где, сея разрушение и смерть по своим следам.       В памяти всплыли воспоминания о мальчике, появившемся из дневника. Удивительная красота, принадлежащая Небесам и не предназначенная для смертных глаз, зловещее предупреждение: «Лорд Волдеморт вернется живым». И как же он был прав.       Голова шла кругом, кровь стыла в жилах, мысли были вялыми и разрозненными. Ей нужно было кого-то предупредить. Возможно, ей следует рассказать Дамблдору? Или Министерству? Предупредить их, кого угодно, об опасности, которая теперь свободно разгуливала по их миру. Она должна была… и взрослые знали, что делать. Они всегда знали, верно?       Но как раз в тот момент, когда она собиралась позвать мадам Помфри, намереваясь договориться со строгой матроной, чтобы та отпустила ее пораньше, странное зрелище ускользнувшее от ее внимания, заставило ее остановиться. На матрасе у изножья кровати лежала масса локонов брюнетки, поднимающихся и опускающихся при каждом спокойном вдохе — образ, который был слишком хорошо знаком Гарри. В конце концов, именно с ним она провела последние пять лет, наблюдая и засыпая рядом, когда долгие часы ночи становились мучительными для демонов — ее личный щит. Гермиона.       Тепло расцвело. Это было всепоглощающее облегчение, которое, казалось, слегка успокоило натянутые нервы, ослабило их напряжение и усмирило внутреннюю панику. Другой гриффиндорец, очевидно, заснул в лазарете, и розовый свет рассвета, просачивающийся сквозь занавески, указывал на то, что девушка пришла поздно вечером. Это было трогательное проявление преданности, заботы и любви. В ее сердце что-то ёкнуло.       Харри потянулась вниз, сдвигая одеяло, и тонкие пальцы слегка сжали руку спящей девушки. Она попыталась изобразить свою лучшую улыбку, -Я в порядке, даже если я, возможно, не выгляжу так.       — Привет, Миона, — тихо прошептала она, чтобы не разбудить подругу.       Облегчение сменилось радостью, когда Харри заметила мельчайшие движения — признаки того, что девушка медленно просыпается. Гермиона вяло вернулась в мир живых, прогоняя сон с ошеломленным замешательством. Потребовалась секунда, чтобы глаза цвета меда вновь обрели ясность, и она смогла понять, что ее окружает. Харри слегка улыбнулась, ничуть не удивившись — Гермионе всегда требовалась вечность, чтобы встать по утрам.       А потом брови нахмурились. Ведьма бросилась на кровать, распустив дикие кудри, широко раскинув руки на узких плечах. Гарри слегка поморщилась от тесноты объятий, от отчаяния, скрывавшегося в них — тем не менее, она постаралась принять их со всем изяществом, на которое была способна.       — Харри Джеймс Поттер! Что. Что. С. Тобой. Не так?!       Более высокая девушка откинулась в сторону, нижняя губа дрожала в явном признаке ее расстройства. — Ты не можешь и года прожить без попыток убить себя?! Я клянусь! Я никогда не встречала никого более склонного к опасному для жизни идиотизму! Когда ты появилась в таком виде…       Гермиона запнулась, упрямо вытирая первые следы слез тыльной стороной ладони. Ей с трудом удавалось вернуть самообладание, еле слышимый внутренний голос уговаривал ее вести себя более взросло. В конце концов, Харри ведь не была полностью виновата в случившемся — она не специально причинила себе вред. Но как еще она должна была отреагировать, увидев, что ее лучшая подруга внезапно снова появилась на стадионе в синяках, побоях и крови? Она могла бы поклясться, что ее сердце остановилось, когда она увидела, как девушка упала в обморок. Как быстро она упала на безжизненную кучу — такая маленькая и такая неподвижная. Именно такие моменты всегда напоминали ей, что, хотя Харри Поттер была дерзкой и смелой, а ее подруга — талантливой и переполненной сырой магией, она все еще была человеком — что она может умереть так же легко, как и любой из них. Несмотря на подвиги, которые девушка совершила в прошлом, необыкновенные вещи, которые большинство в их году никогда не смогли бы совершить, у нее все еще были слабости. Уязвимости.       Совершенно дискомфортное откровение.       Харри нахмурилась, когда чувство вины сменилось теплом, и ей стало не по себе от того, что она довела подругу до рыданий. Потянувшись вперед, она снова обняла девушку со слезами на глазах. — Эй, я ведь выжила, верно? Никаких потерь конечностей или чего-то еще — на моей стороне удача Поттеров. Так что, пожалуйста, Миона, не волнуйся за меня.       Прежде чем Гермиона нашла в себе силы отчитать соседку по комнате, заявить, что она всегда будет беспокоиться о девочке и ее безрассудстве, не обращая внимания на «удачу Поттер», тяжелые дубовые двери распахнулись. По другую сторону стоял бледный мальчик с морковно-оранжевыми волосами и россыпью веснушек.       Его руки были набиты различными сладостями, а поза была почти сгорбленной, когда он шаркал по лазарету. Было понятно, что он посягнул на сердечный момент между двумя девушками, и он извиняюще улыбнулся им.       — Они сказали, что вы проснулись. Я хотел прийти раньше, но меня, знаете ли, задержали. — Рон жестом пожал плечами, показывая на охапку конфет, а затем положил ее на стул. — Это от всех. Они тоже хотели быть здесь, но Помфри пускает только двоих за раз.       Зеленые глаза Гарри загорелись, когда она восхищенно смотрела на гору подарков, не в силах сдержать умиление от щедрости друзей — искрящаяся искра радости освещала ее настроение. Свободной рукой, другая рука которой по-прежнему обвивала плечи Гермионы, она пригласила Рона подойти ближе. Неловко пытаясь маневрировать, не отпуская девушку, она умудрилась мимолетно обнять парня сбоку.              — Все в порядке. Передайте им от меня спасибо, — пробормотала она, когда он отстранился, морщась от боли в плечах.       Гермиона отпрянула назад в знак извинения, брови все еще были сведены вместе от беспокойства, но слезы, к счастью, высохли. Она подвинулась ближе, чтобы освободить место для Рона, и матрас просел под его весом, когда он устроился у изножья кровати. Рон достал несколько горстей конфет и бросил их на кровать, когда Гарри подтянула колени.       Трио сидело в тишине в течение секунды, праздно перебирая ассортимент, когда Рон, наконец, прочистил горло. — Итак, это был дикий способ закончить год. Что, эм, вообще произошло? Там, я имею в виду.       Харри медленно подняла на него глаза, пальцы замерли, слегка перебирая сладости. От ее внимания не ускользнуло, что Гермиона подтолкнула мальчика, устремив на него острый взгляд и нахмурив от досады рот.       Отложив в сторону красное сахарное перо, которым она любовалась, зеленые глаза опустились вниз, чтобы полюбоваться на недавно исправленные ногти, их неровные края снова стали целыми. Есть ли что-нибудь, чего не может сделать магия? рассеянно подумала она, рассматривая кремового цвета кожу предплечий: следы порезов Петтигрю полностью исчезли. Исчезло любое физическое свидетельство того, что мужчина силой выпил ее кровь, чтобы воскресить того, кто намеревался ее убить. Исцелена. Спрятано. «Как будто ничего и не было», — мрачно подумала она, изо всех сил желая, чтобы это было правдой — что все это было плодом ее воображения.       Но нет.       Нет, Харри все еще слышала его голос, шипение, настойчиво отдававшееся в ушах. Она все еще могла видеть сияние багровых точек, наложенных на закрытые веки. Она все еще ощущала холод его прикосновений. Всё это не могло быть лишь плодом её разума, как бы ни было легче сказать, что это так.       — Волдеморт вернулся, — прямо заявила она, не в настроении говорить об этом, когда она сама все еще пыталась смириться с этой мыслью — в ее голосе звучала мольба, чтобы они оставили эту тему.       По правде говоря, Харри не хотела размышлять ни о чем из этого. Ни о том, что заставило его так расстроиться и недоумевать после прикосновения к ее шраму. Ни о том, что Нагини назвала ее знакомой. Ни о боли, которую он причинил ей, ни о том, как он расстроился, когда она убежала. Это казалось кощунственным для того безопасного места, в котором она сейчас находилась, иррационального страха, что, если она будет слишком много думать о нем, Волдеморт снова появится — монстр, выползающий из-под кровати, чтобы превратить ее кошмары в реальность.       А ее друзья, благослови их Бог, даже не усомнились в справедливости этого утверждения и не обвинили ее во лжи — и не спросили, как такое вообще возможно. Скорее, они просто замолчали, лишь Рон издал тихий звук «Ох», когда мрачно копался в стопке «Берти Боттс». Гермиона выглядела немного бледной, глядя на стеклянные стекла арочных окон, несомненно, обдумывая последствия.       Харри пощипывала истертую нитку на простыне, довольствуясь тем, что тишина воцарилась.       Рон счел нужным нарушить ее первым, и его ухмылка дрогнула, когда он мужественно попытался оживить настроение. — Ну, с другой стороны, ты вошла в историю. Опять.       Зеленые глаза смотрели на него с явным замешательством. Гермиона нахмурилась, полуобернувшись, чтобы посмотреть на Рона, ожидая, что мальчик расскажет подробнее.       — Ты выиграла Турнир Трех Волшебников. Прямо-таки законно выиграла! Черт возьми, Харри, и тебе всего пятнадцать. Единственный, кто когда-либо участвовал и победил. — Он покачал головой в изумлении, глаза заблестели от удивления. — Есть ли что-нибудь, чего ты не можешь сделать, приятель?       Ей потребовалась секунда, чтобы осмыслить его слова. А затем Харри послала ему плутовскую ухмылку и наклонилася вперед, чтобы спросить заговорщицким шепотом, — Как Диггори воспринял проигрыш?

***

      Трио оставалось вместе еще несколько часов, пока солнце не начало садиться и щебетание певчих птиц не стихло. Это было благословенное отвлечение, ощущение нормальности, в котором она так отчаянно нуждалась и которого так жаждала. В их компании она почти забыла о Темном Лорде. Игнорировать неизбежность того, что он ищет ее, чтобы победить своего величайшего врага. Не обращать внимания на приближающийся обратный отсчет — этот дамоклов меч, висящий на шаткой нити.       Их смех и шутки, их яркие улыбки и легкомысленное подшучивание — все это казалось таким далеким — кошмаром, который она могла на время оставить позади. И, по правде говоря, Харри с нетерпением ждала возвращения в свою комнату в общежитии, чтобы вытерпеть сплетни и напускную заботу Лаванды, начать доделывать домашнее задание, которым она пренебрегала, вернуться к привычной рутине и похоронить воспоминания о кладбище.       У мадам Помфри были другие идеи.       Лекарь впилась когтями в ее подопечную, отказываясь отпускать ее до следующего утра.       — На всякий случай, — окончательно заявила целительница, прежде чем выпроводить двух других гриффиндорцев из комнаты, несправедливо решив, что на сегодня часы посещений закончены.       Рон бросил на Харри извиняющийся взгляд, прежде чем широкие двери закрылись с гулким щелчком, оставив ее в поражении опускаться обратно на пуховую кровать.       И точно так же заклинание было разрушено.       Когда она осталась наедине со своими мыслями, все вдруг показалось ей слишком реальным, слишком конкретным, чтобы отмахнуться от этого. Часть ее души отчаянно желала, чтобы они вернулись, помогли отвлечься — позволили ей еще несколько минут поиграть в игру неведения.       Она знала, что они не смогут.       Расфокусированный взгляд был обращен к потолку, а в голове прокручивались события дня — фильм, в котором она играла пассивную роль. Простой сторонний наблюдатель, не имеющий никакого контроля. «Они сказали, что меня не было три дня», — пронеслась мысль с оцепенелой отрешенностью. «Три дня, но они даже не знали, что он вернулся.»       Где-то в конце дня Дамблдор зашел к ней в сопровождении Безумного Глаза и вежливо проинформировал о том, что произошло с Турниром. Конечно, ее публично объявили победительницей, но на этом все и закончилось. В газетах ничего не было опубликовано. Никаких признаков возвращения Темного Лорда, никаких убийств или свержения правительства, как она опасалась. Все было слишком обычно.       Слишком тихо.       «Затишье перед бурей», — мрачная оценка, которая заставила ее содрогнуться. Она не могла даже предположить, что он планирует, чувствуя себя слишком потерянной, слишком дрейфующей, чтобы даже рискнуть предположить.       Но встреча с профессорами только усилила ее беспокойство — как жадно Муди наблюдал за ней, впитывая каждую деталь, которую она могла вспомнить о воскрешении Волан-де-Морта. Взгляд Дамблдора был критическим, его поза выдавала, насколько он был встревожен, насколько насторожен. Но, кроме этого, они больше ничего не сказали — не предложили план действий и не высказали свои мысли.       И она не сомневалась, что эти двое стали бы расспрашивать ее дальше, продолжали бы выпытывать информацию, если бы не ястребиный взгляд Помфри и ее постоянное присутствие. И действительно, Гарри была благодарна целительнице, когда та наконец выпроводила взрослых, не обращая внимания на их недовольные разногласия.       Переживать все это было утомительно.       К счастью, наконец-то наступила передышка. Когда солнце село, а на небе его заменила луна, Харри осталась одна — но сон явно ускользал от нее, дразня и издеваясь, оставаясь просто недосягаемым. Что, по правде говоря, ее вполне устраивало, поскольку следующие несколько часов она провела в непродуктивных попытках выяснить причину, по которой Волан-де-Морт до сих пор не сделал ни шагу. Почему он не сделал свое воскрешение публичным? Почему он открыто не заявил о своих притязаниях на титул «Темного Лорда»? В конце концов, это было вполне логично.       Рука осторожно прикоснулась к шраму над бровью, разочарованная тем, что не было получено никакого разумного ответа, который мог бы объяснить его бездействие.       Раздраженно вздохнув, досадуя на бесполезность своего бешеного ума, на то, что мысли ее были бессвязны и разрозненны, Харри в дурном настроении натянула одеяло на голову. Перевернувшись на бок, она безучастно вглядывалась в непроглядную тьму под одеялом.       «Может, оно и к лучшему», — ворчливо подумала она, подавляя зевок в попытке побороть начинающуюся тягу ко сну. Возможно, ему стоит пока оставаться в тени. Какая-то часть ее души уже знала, что произойдет, когда он в конце концов окажется в центре внимания. Все будут ожидать, что она восстанет против него, победит его с помощью какой-то случайности, как это случилось, когда ей не было и двух лет. Чтобы стать их спасительницей, их мантией для войны, к которой она даже не была готова. Принести им мир — и эта мысль наполняла ее непостижимым ужасом.       Дрожь пробежала по ней при воспоминании о том, каким высоким он был, сколько бессловесных заклинаний использовал — как легко он поймал ее в ловушку. Мне все же удалось сбежать, — ответил тоненький голосок, и горькая улыбка скользнула по уголкам ее рта, когда она закрыла глаза.

***

      Было уже далеко за полночь, тишина замка была тяжелой и тягостной, когда ее разбудили.       Через окна лазарета просачивался здоровый лунный свет, освещая самые дальние уголки комнаты различными оттенками серебра и синевы. Однако, несмотря на наличие света, гнетущая тьма также процветала в виде удлиняющихся теней. Страх, всепоглощающий и предчувствующий, был виновником того, что она проснулась — тревожное чувство, что за ней наблюдают, что ее изучают.       Осознание этого непрерывно гудело в глубине ее сознания.       И пока Харри вглядывалась в темноту, она не могла не ломать голову над тем, почему комната вдруг показалась ей такой зловещей. Днем лазарет был достаточно гостеприимным. Даже приятным — но сейчас он был почти враждебным.       Что-то было не так.       Моргнув, чтобы усилить ночное зрение, Харри решительно уставилась в угол, где стояла аптечка, инстинктивно понимая, что там что-то спрятано. Какое-то присутствие выдернуло ее из беспробудного сна — такое, от которого перехватывало дыхание и по коже пробегал холодок. Абсолютно нервирующее.       Неохотно взглянув в сторону широких двойных дверей и убедившись, что они по-прежнему плотно закрыты, Харри приподнялась на локтях. «Здесь ничего нет. Возвращайся в постель», — рассуждал разум, умоляя ее прислушаться к изнеможению тела.       Но как раз в тот момент, когда она собиралась прислушаться к разумному совету, она увидела их.       Там, в темноте, кроваво-красные и суженные, они молча смотрели в раздумье.       Эти глаза она узнала бы где угодно: их цвет, их интенсивность, все в них выдавало отсутствие человечности — они были его.       Харри попыталась вскочить с кровати, готовая закричать, предупредить остальных, что Волан-де-Морт в замке, схватить свою палочку в надежде на защиту. Но ноги не слушались — казалось, они были прижаты невидимой силой. Паника нарастала, немой крик подкатывал к горлу от ужаса, который невозможно было озвучить.       Девушка могла только смотреть, парализованная и в тонко завуалированном страхе, как эти глаза приближаются к свету.       Ее сердце почти остановилось — в животе образовалась яма. Предупреждающие звонки раздавались быстрой чередой, когда тени стекали, текучие и извивающиеся, с его формы, чтобы медленно материализоваться в нечто более твердое. Более реальное.       Том Риддл.       Это была единственная связная мысль, единственное слово в море белого шума. Он выглядел так же, как и тогда, когда появился из дневника все эти годы назад, неповрежденный и без ярких пятен света, пронизывающих его тело. Та же аристократическая линия челюсти, та же фарфоровая кожа. Те же идеально уложенные волосы, непринужденная грация, прилипшая к линиям его силуэта. «Но я же убила тебя», — истерично подумала она, сердцебиение участилось, когда он подошел ближе.       В этом горящем взгляде был почти хищный блеск, его движения были неторопливыми, вялыми — как будто он полностью контролировал ситуацию.       Появилась ухмылка, левый угол приподнялся чуть выше правого — как будто он мог слышать ее встревоженный внутренний монолог. Он наклонил голову, на его лице мелькнуло веселье, когда он рассматривал ее — изучал, наблюдал, но отказывался говорить.       Харри знала, что он получает некоторое удовольствие от того, как она пытается бороться с невидимым грузом, придавливающим ее конечности. И еще она знала, что он слышит ее слабый пульс, что ему доставляет удовольствие наблюдать, как быстро расширяется и схлопывается ее грудная клетка, когда она делает неглубокие вдохи. Все в нем практически кричало о том, что она вызывает у него именно ту реакцию, на которую он рассчитывал — но ей было все равно.       Даже если это ее разум сыграл с ней злую шутку, ей было необходимо сбежать — и сделать это сейчас.       — О, но ты этого не сделала, — просто ответил он, богатый баритон его голоса смягчил ее очевидное неверие. — Если бы ты сделала это, разве я был бы сейчас здесь?       Харри заставила свои ноги работать, руки двигаться, чтобы кто-нибудь ворвался и освободил ее от этого заклятия.       Целенаправленный стук оксфордских туфель наполнил тишину, когда он приблизился. Каждый шаг был гулким, когда он пересекал комнату длинными шагами.       Он остановился на краю матраса, сияющие глаза блуждали по ее лицу, по ее телу — в них было что-то нечитаемое. Что-то слишком голодное.       На таком расстоянии Харри могла различить все мелкие, отдельные детали, из которых он состоял. Например, как темные ресницы веером расходятся по высоким скулам — хотя они и не были такими острыми, как у Волан-де-Морта. Его кожа была настолько гладкой, что казалась вырезанной из мрамора. Ярко выраженная форма лука купидона на знойном рту, миндалевидная форма глаз — все это детали облика, который она неоднократно видела в своих воспоминаниях со второго курса.       Широко раскрытые глаза пробежались по его лицу, пытаясь понять, почему он здесь — почему его призрак решил, что сейчас самое подходящее время, чтобы вернуться и преследовать ее. «Это просто стрессовый сон. Возможно, сонный паралич», — попыталась она рассуждать. «Так и должно быть — просто расслабьтесь, и он уйдет».       Он издал низкий смешок, задыхающийся и глубокий, как будто ее очевидный дискомфорт показался ему самой забавной вещью на свете. Он внезапно согнул колено, придвинувшись ближе к ней, изящная рука потянулась к ее предплечью. Харри запоздало заметила, что это было то же самое, что Петтигрю вырезал на ее предплечье несколько дней назад для воскрешения, то самое, из которого у нее насильно взяли кровь.       Это было завораживающее зрелище — и она знала, что должна была быть встревожена — наблюдать, как легко эти пальцы обхватывают ее.       Губы прижались к внутренней стороне запястья — целомудренный поцелуй прямо над синей вилкой в ее венах. В этих адских глазах было не что иное, как яростное обещание, когда они встретились с ее глазами.       Его голос был тихим шепотом, клятвой, произнесенной при свете луны. — Скоро, Харри. Будь готова.

***

      Ее глаза распахнулись с придушенным вздохом.       Харри оглядела комнату в поисках улик, следов того, что только что произошло, — доказательств того, что это был не просто сон.       Ничего не было найдено.       В больничном крыле было совершенно пусто, кроме нее самой.       Она неуверенно переставляла ноги, довольствуясь тем, что могла, а дрожащую руку положила на бешено бьющееся сердце, пытаясь его успокоить.       «Его здесь нет, его здесь нет», — твердила она себе под нос.       Харри пыталась заглушить пульс, звенящий в ушах, — из-за его давления все остальное казалось слишком далеким, слишком мутным и неясным. Часть ее сожалела о том, что отказалась от предложения Помфри выпить сонное зелье, когда ее голова погрузилась в колыбель из дрожащих рук.       Через несколько минут она неровно выдохнула, а рациональная сторона объяснила произошедшее повышенным нервным возбуждением — галлюцинацией, вызванной смертельным сочетанием стресса и чрезмерно активного воображения.       И все же, как бы она ни старалась не обращать на это внимания, она все еще чувствовала тепло на своей руке, где его пальцы по-хозяйски обвились вокруг нее. Она все еще чувствовала притягательное давление бархатно-мягкого поцелуя, то, как его рот прикоснулся к ее коже с торжественным обещанием. Она все еще могла видеть эти горящие багровые глаза, от которых у нее неприятно сжимался живот.       Харри упрямо закрыла веки, пытаясь изгнать из дневника все мысли о давно умершем мальчике. Пыталась найти утешение в том, что все это было не по-настоящему — утешить себя тем, что это был сон.       Совершенно ненастоящий.       В основном ей это удавалось, пока одна предательская мысль не зашепталась в глубине ее сознания. Величайшее из возможных предательств — «У Риддла никогда не было красных глаз».