Неклассическая литература

Сегодня вечером в стенах родного лицея должна проходить конференция, и необходимо было подготовить к ней помещение архива. Школьный архив представлял собой огромное пыльное хранилище, по всей видимости, никому не нужных документов, книг, учебников и прочей макулатуры на цокольном этаже; даже наша библиотека, которую ученики посещали два раза в год — когда получали и сдавали учебные материалы — выглядела не столь устрашающе. Хотя, признаться, я утрировала. Свет здесь был достаточно яркий, паутина по углам не висела, и белый потолок не почернел от грязи. Но пылью и сыростью по законам жанра пахло, и входная дверь звонко и неприятно скрипела. Я взялась за настройку проектора. Установка программного обеспечения должна была занять несколько минут, но растянулась, потому как взгляд мой то и дело скользил от монитора к работе коллег. Настя развесила плакаты и со спокойной душой смотрела на одну из бесконечных вещей: на то, как работают другие. Саша, Ким и мальчик-десятиклассник таскали парты по одной, старательно выстраивая их ровным полукругом и успевая забавно переругиваться между собой. Именно эти дружеские переругивания и шутливые стычки отвлекали меня. Приятно было смотреть на счастье других, хоть и такое мимолетное. Однако счастье на лицах Насти и Саши, когда они обменивались взглядами или легкими касаниями, вызывало во мне нечто близкое к неприязни, если не к отвращению. Чересчур сильно я винила себя в проигранной карточной партии и почти так же сильно желала отыграться. Я представляла, как бросаю на стол последнюю карту с победным воплем, как лицо Саши бледнеет и он молит меня о пощаде, предлагая взамен все, чего я могу только пожелать, но, конечно, безрезультатно. Не столько я хотела вернуть себе звание победителя, сколько хотела унизить Сашу, назвав его побежденным. Из фантазий меня вывела прилетевшая точно в лоб шариковая ручка. Взгляд, направленный на Сашу, обнаружил в его лице злорадство, и я, не раздумывая, решила, что именно он виновник произошедшего. Мести ждать не пришлось — ручка из моих рук полетела в обратную сторону, но, хоть я и целилась в голову, попала в живот. Саша помрачнел и только после этого пелена спала, прорезался слух, уловивший громкий смех всех ребят. — Тебе бы в снайперы, — крикнул мне Ким. — Чего спишь, Ирка? Все встало на свои места, когда я увидела в руках Кима пенал с канцелярскими принадлежностями, а на лице Насти обиду, словно я задела ее за живое. — Разминалась, — ответила я на первое прозвучавшее высказывание, подрагивающими от волнения пальцами взяла с компьютерного стола ластик и снова прицелилась в Сашу, в этот раз попав в плечо. — Ты что делаешь? — возмутился парень, делая несколько больших шагов к другу. Вынутый из его пенала огрызок карандаша перелетел половину архива, но упал на пол и грустно покатился по нему. Красный от злости, Саша бросил в меня еще какой-то предмет, приблизившись. Внутри что-то затрепетало, но не приятно, а мучительно, то, что требовало выхода наружу. Подорвавшись с кресла и схватив со стола все мелкие предметы, что на нем были, я, уже не тратя времени на прицеливания, принялась кидать их в соперника, с каждым броском приближаясь; тем же отвечал и он. Каждое его попадание раззадоривало, но не больше, чем растущая — с каждым моим — злость на его лице. Через несколько шагов навстречу мы ожидаемо столкнулись лицами. Его глаза оказались непозволительно близко. Отвратительно яркие зеленые глаза, зрачки которых бегали по моему лицу, будто хотели разглядеть на нем что-то скрытое, но скрывать мне было нечего, в отличие от него самого, увязнувшего во лжи. — Хватит! — звонко прозвучал в наступившей тишине голос Насти. Я дернулась от неожиданности, как и мой противник. Вспомнилось, что у нашего поединка были зрители, и лицо загорелось. Все произошедшее было так глупо и нелепо, даже не верилось, что я в этом участвовала с таким энтузиазмом. Что еще обиднее, я не обнаружила от этого никакой пользы, лишь разгоревшуюся, почти забытую, ненависть. Настя схватила за руку парня и потащила его в сторону выхода, по пути бормоча что-то про детский сад. Ким и десятиклассник, переглядываясь, закончили таскать парты и засим откланялись. Оставшись одна, я вдруг почувствовала, как давят стены и гудит голова. Необходим был глоток свежего воздуха, из-за чего я прошла вдоль узкого коридора между стеллажами к единственному окну. Положение архива в цоколе не позволяло насытить его естественным светом. Яркие люминесцентные лампы резали глаза и хотелось дать им передышку. Чтобы добраться до маленького окошка под потолком, я забралась на оставленный кем-то табурет, стоя на цыпочках, дотянулась рукой до оконной ручки и открыла форточку. В помещение прорвался свежий воздух, наполнив уже, должно быть, покрывшиеся пылью легкие, и жить стало как-то приятнее, несмотря на окутавший холод. Здесь, скрытая от посторонних глаз рядами стеллажей, я слушала, как заходят в архив участники мероприятия, их голоса, и провела так не один час. Когда мероприятие уже подходило к концу, я пробралась вдоль стеллажей и прошмыгнула в угол у двери. В полумраке единственными источниками света были проектор, монитор и лампа на столе, рядом с которой я приземлилась. Участники сидели за партами, что двумя часами ранее заботливо расставлял наш волонтерский кружок, смотрели выводимые проектором слайды, некоторые что-то писали. Это были в основном мужчины среднего возраста, были среди них и две женщины, обе серые и невзрачные. Конференция каким-то образом была связана с литературой, поэтому, увидев среди участников Марка Андреевича, я почти не удивилась. Он принимал участие в происходящем косвенно, сидя за компьютером и перелистывая слайды, пока перед экраном выступал щуплый студент, в руках которого дрожала кипа ничем не скрепленных листов. Он очень тихо говорил, так что я не поняла, о чем речь, а абстрактные картинки на слайдах пониманию не способствовали. Но людям за столами явно не нравилось, они недовольно качали головами и постоянно что-то черкали в своих блокнотах. Когда несчастный закончил выступление, его место вдруг занял мой преподаватель литературы. — Позвольте закончить наш вечер стихотворением, — громко произнес Марк Андреевич. Он принял важную позу, вздернул подбородок. Я заинтересованно прислушалась. На уроках крайне редко удавалось послушать стихотворение в исполнении учителя — такие его выступления можно сосчитать по пальцам, а ведь он работает в лицее уже второй год. Одноклассники талантом чтецов не обладали, как и я сама, а ведь хотелось иногда задумчиво откинуть голову, прикрыть глаза и проникнуться стихотворной лирикой. Марк Андреевич очень проникновенно продекламировал строки стихотворения, где говорилось о тяжелой судьбе творческого человека, обо всех невзгодах, что его преследуют и злом роке. Произведение было достаточно коротким, но учитель прочел его так, что еще несколько минут после окончания держалось трагичное послевкусие. Мне искренне понравилось и само стихотворение, и его талантливое прочтение. А потом пришла мысль, что было бы неплохо сыграть на самолюбии дотошного учителя и расположить тем самым к себе. Я не была круглой отличницей, но стремилась к этому. Не зубрила материал, но быстро запоминала и легко осваивала, к тому же, большинство моих оценок получены были в ходе письменных работ. С устными ответами дела обстояли несколько хуже — мысли путались, мне плохо удавалось собирать их и оформлять в красивые фразы. По этой причине существовали трудности с литературой, но, прежде всего, с преподавателем, который будто нарочно занижал оценки из-за нелюбви к детям. Участники мероприятия включили свет и стали понемногу расходиться. Я смотрела, как Марк Андреевич разбирается с аппаратурой и собиралась с мыслями. — Марк Андреевич, — окликнула я проходящего мимо учителя. Он остановился, хмуро окинул меня взглядом. Пришлось приземлиться с парты и призвать остатки смелости. Я не боялась учителей, даже их строгость, повышенный голос и откровенные унижения выносила стойко, на грани с равнодушием. Но в случае Марка Андреевича это почему-то не работало, и сейчас сердце забилось чаще, и говорить что-либо было не просто волнительно, а очень страшно. — Очень красивый стих. Ваш? Сначала он уже привычно недовольно сморщился. Но через мгновение его лицо изменилось до неузнаваемости. Морщины разгладились, уголки губ чуть приподнялись и глаза расширились, хотя даже при явных эмоциональных переменах в них осталось недовольство и какое-то снисхождение. Если бы не этот взгляд, я бы не поверила, что передо мной тот самый Черт, увольнения которого ждет весь лицей. — Стихотворение, Кравчик, — сказал Марк Андреевич своим пренеприятнейшим учительским тоном, но я простила ему это, когда он продолжил: — Не мое. Я написал бы что-то иное. — Не сомневаюсь, — прозвучало с сарказмом, который мне все же не удалось скрыть. Учитель литературы был неприятен мне ровно так же, как всем остальным — ни больше, ни меньше. И разговаривала я с ним соответствующе. Потому, хоть и не хотела его обидеть сейчас, именно это и вышло. Марк Андреевич сжал челюсти, снова презрительно сощурился и, не сказав больше ни слова, вышел из архива. Такой исход меня не расстроил, но немного кольнул гордость. Казалось, я добровольно унизилась перед человеком, который только и делает, что унижает окружающих, да еще и ничего не получила в качестве компенсации. Все участники форума покинули помещение, оставив после себя несколько бумажек и пустых бутылок из-под воды. В целом, все выглядело прилично и работы у меня было не так много, но взирала я на это все-таки уныло. Обидно было убираться в одиночестве, зная, что моя коллега в это время развлекается с «любовью всей своей жизни». Одиночество, даже кратковременное, нагоняло на меня смертельную тоску. Я ненавидела оставаться один на один с мыслями, часто весьма неприятными, потому находила способы избежать размышлений о жизни. Моменты тихого одиночества были тяжелы даже физически, чувствовалось, словно на плечи ложился огромный камень и с каждой минутой от его веса я все ниже опускалась к земле. Скрипнула входная дверь, развеяв появившуюся меланхолию, и в архив вошла Шульга, при виде которой я облегченно выдохнула, но вслух сказала: — Ты чего тут? — и направилась вдоль рядов, собирая со столов мусор. — Настя попросила помочь тебе, — ответила Оля, начав собирать мусор с другого конца. Шульга была безотказной, насколько можно представить. Это было ее слабое место, но одновременно с тем — качество, которое делало ее жизнь разнообразнее. Мы навели порядок, переговариваясь о чем-то несущественном, за пару минут. Я погасила свет, но уходить не хотелось. Оля тоже будто никуда не торопилась. С кратким «пойдем» я взяла ее за руку и повела к своему укромному уголку в глубине архива. Мне вдруг захотелось разделить необычную романтику этого места с кем-то. — Покурим, — пояснила я, протягивая приятельнице сигарету. — Прямо здесь? С ума сошла? Я упрямо мотнула головой: — Здесь. Мы забрались на узкий табурет, посмеиваясь, лицом друг к другу и затянулись в открытую форточку. Вид на фары припаркованных автомобилей и ноги проходящих мимо безликих людей ощущался иначе в присутствии другого человека. Ее близость, особенно физическая — чтобы не упасть, мы обхватили друг друга за талии, — добавляла обстановке душевности. — Так достало все, — поделилась Шульга, задумчиво глядя в окно. Я перевела взгляд на ее тонко очерченный профиль. — Очень, — подтвердила я. — Все какое-то мрачное кругом. — Шульга согласно закивала. Я поделилась с ней, как оценила стихи, прочитанные Марком Андреевичем. — Да уж, ты мастер делать комплименты, — посмеялась собеседница. — А вообще, не надейся даже добиться его благосклонности. «Пять» у него не получить даже через постель. — В постель к нему лезть еще страшнее, чем на урок, — подхватила я. Шульга в голос захохотала, но я тут же приложила палец к губам, и она притихла. — Но вообще-то правильно. Все учителя говорят, что он мужик что надо. Если бы он нас не запугивал, половина лицея была бы в него влюблена, — я недоверчиво сощурилась. — Точно тебе говорю! А ты девчонка смелая, боевая, тебя его насмешками не взять. — И что же мне теперь, приударить за ним от отсутствия соперниц? — Почему бы и нет? — ничуть не смутившись, продолжила Оля. — Так и вижу, как вы страстно выясняете отношения, а потом падаете в объятия друг друга... — Оля! — меня передернуло и приятельница крепче ухватила меня за талию, чтобы я не упала. — Мне по душе спокойные отношения, без скандалов. Чтобы он мог поддержать, когда нужно — охладить пыл, а когда нужно — зажечь меня. Оля так многозначительно хмыкнула, что мне захотелось ее стукнуть по плечу, но я этого почему-то не сделала, чтобы не давать повода развить затронутую тему. Мы какое-то время помолчали, глядя друг на друга. — Я пока болела, так, оказывается, по тебе соскучилась, — поделилась откровением приятельница. Я смущенно улыбнулась. Слышать подобное мне было непривычно, но очень приятно. — Я бы без тебя вообще с ума сошла! Шульга приподнялась на цыпочках, чтобы выкинуть окурок из окна, и обняла меня. Поначалу я замешкалась, но от ее объятий по телу растеклось тепло, которым хотелось поделиться, и я обняла ее в ответ. Как приятно чувствовать беззаботность! Вечер пятницы, конец четверти, выпускной класс — казалось, это уже никогда не повторится. С каждым днем время станет бежать быстрее и я никогда уже не смогу с такой легкостью обниматься с подругой, стоя на табурете в полуподвальном помещении. — А поехали в клуб! — предложила я. Шульга отстранилась с широкой улыбкой и, конечно, согласилась. Я нечасто посещала подобные мероприятия, но неизменно с Шульгой. Много раз приглашали Настю, даже в паре с Сашей, бог с ним, но проводить время среди незнакомых выпивших людей было, к счастью или к сожалению, не в ее характере. Мне же нравился запах свободы и некоторого безумства, витавшего здесь, и чувствовать его иногда было необходимо. Я самозабвенно танцевала, громко подпевала звучащим трекам и охотно подключалась к разговорам в компаниях, выходивших подышать на улицу. У Шульги был несколько другой способ прочувствовать эту свободу, и этот раз не стал исключением. Выпив, Шульга становилась Ольгой, или Оленькой, как любили ее называть мужчины. К слову, с противоположным полом у Ольги отлично складывались отношения — ей делали комплименты, нежно касались и пожирали глазами, — у Шульги же с этим были проблемы. Амплуа ветреной рыжей красавицы притягивало к моей подруге мужчин наигранно галантных, чересчур самоуверенных, и, что было важнее, готовых выложить круглую сумму ради удовольствия бестии, я же, не такая яркая и игривая, тем не менее, шла в комплекте с желаемым и меня тоже приходилось кормить и развлекать. Такой расклад устраивал всех. Она развлекалась, а я просто следовала за ней во всем, ощущая, как все мирское отходит на второй план, а жизнь здесь и сейчас, когда я с Олей и, как и она, не думаю о последствиях.