Неклассическая литература

Блинов осталось немного: уставший и голодный отец несколькими часами ранее съел три четверти тарелки. Но мне кусок в горло не лез, так что и этого было более, чем достаточно. Мама старательно лила воду в душе, остальные члены семьи блаженно спали, поэтому я преспокойно завтракала на кухне, глядя в в окно. Погода разгулялась. Обыкновенная утренняя дымка сегодня сменилась долгожданными солнечными лучами, продирающимися сквозь перистые облака. Небо прояснилось, и хотелось верить, что вместе с ним прояснятся мои мысли, которые неумолимо возвращались ко вчерашнему разговору с Настей. Ночью сон упорно обходил меня стороной, я ворочалась, ерошила волосы, складывала их в косу или разбрасывала по подушке, наивно полагая, что все дело в жаре. При открытом настежь окне и ощущаемом сквозняке, я вся пылала. Но очевидно, что все дело было в напряженных до предела нервах. Меня трясло от собственного бессилия и слабохарактерности. Я хотела все рассказать, предостеречь, но слова застревали тугим комом посреди горла, и я могла только заходиться в бессильном кашле. Не хотелось озвучивать мысли, не покидавшие головы, и этим бередить старые раны. Мучительно долго я пыталась отвлечься, и, уже начав мечтать о том, чтобы на мой дом свалился метеорит и прекратил мои страдания, я не заметила, как мысли переключились, и, наконец, уснула. Звук воды в ванной затих, и через несколько минут в кухню вошла мама, принеся с собой приятный запах цветочного геля для душа. На ходу она завязывала поясок атласного халата, впитывавшего остатки воды с длинных волос. С рождением Любы мама расцвела, хотя и раньше была красавицей. Говорили, я на нее похожа: те же прямые светлые волосы, выразительные темно-карие глаза, остро очерченный рот с глубокой впадинкой над верхней губой. Хотелось верить, что из общего у нас были исключительно черты внешности, но не характера. Раньше с матерью у нас были теплые доверительные отношения, но все изменилось с появлением второго ребенка. Люба, или Любушка, как называла ее мама, имевшая тягу к уменьшительно-ласкательным формам, была моей сестрой чуть больше года. Меня к ней не подпускали по нескольким причинам. Во-первых, я все делаю неправильно, если верить авторитетному мнению дважды родителей. Во-вторых, от меня «постоянно несет сигаретами». По этой причине, в прочем, меня могли иногда не пустить даже на диван в гостиной, по ней же вся моя верхняя одежда брезгливо перевешивалась отцом с общей вешалки в шкаф. С маленькими детьми раньше я не общалась и, пока наличие младшей сестры было в новинку, крутилась вокруг нее, но часто оказывалась выгнанной матерью куда подальше. Очень быстро я потеряла к младшей сестре интерес и прекратила всякие попытки наладить с ней контакт, а позже открещивалась от взаимодействия с ней даже по просьбе родителей. Родители же, казалось, в свою очередь потеряли интерес ко мне. Иногда мне хотелось поделиться с мамой своими переживаниями, получить поддержку, совет или хотя бы сочувственный взгляд. Но это не представлялось возможным — в собственном доме я была дочерью, но не человеком. Ко мне обращались, когда предлагали купить новую одежду или когда нужна была помощь в бытовых проблемах. Даже мои успехи в учебе родителей интересовали мало. Они были заняты чем угодно, но не мной. — Доброе утро, — приветливо сказала я. — Доброе, — кивнула мама, проходя вглубь кухни. Я смотрела на блин, который лежал на моей тарелке нетронутым с самого утра, и заставляла себя откусить хотя бы немножко. Но пока заставила себя лишь выпить кружку кофе и приступить ко второй, чтобы хоть чем-то заполнить желудок. Готовя себе завтрак, мама постоянно что-то роняла и комментировала свои инциденты глубоким вздохом. Я кожей чувствовала возникшую между нами неловкость и торопилась допить кофе, чтобы скорее выйти из дома и больше никого не смущать. В первую очередь, себя. Потом поездка на заднем сидении автобуса, путь от остановки до лицейских ворот, на протяжении которого необходимо поздороваться с каждым знакомым. Однообразные уроки, разбавленные шутками одноклассников, не менее однообразные перемены. Время тянулось мучительно долго. Пару по математике, которая сегодня стояла в расписании последней, прервала своим появлением завуч Мария Адамовна. У нас были с ней особые отношения, построенные на моей активистской натуре и ее обязанности заниматься организацией школьных и внешкольных мероприятий. Она возглавляла волонтерский список лицеистов, в котором я числилась потому как имела большой запас идей и свободного времени, Настя была «спортсменка, комсомолка и просто красавица» и принимала участие везде, где ей не было запрещено участвовать, а остальные члены нашей братии появлялись из раза в раз. — Ребятки, я у вас отниму буквально чуть-чуть времени, — извиняющимся тоном проговорила, входя, Мария Адамовна, но смотрела почему-то на преподавателя математики. Та покорно кивнула и отложила мел. — У вас в этом году выпускной. Даже если вам кажется, что до него еще куча времени, поверьте, он на носу и озаботиться этим стоит сейчас, пока вы еще не так погружены в подготовку к экзаменам. — Учительница математики хотела возразить, махнув рукой в сторону доски с разбором одного из заданий второй части ЕГЭ, но не решилась. — А какой смысл? — голос Юры, который при любой возможности торопился высказать свое мнение, был полон возмущения. — Все равно нас даже не спрашивают. Почему выбрали «Акварель»? Мы же хотели на «Маяк». Одноклассники заговорили друг с другом вполголоса, вернувшись к уже избитой теме выбора базы отдыха. — Ничего еще не выбрано, кто вам такое сказал? — успокоила публику завуч. Паша из «Б», кто еще умеет навести шум без повода. — Марк Андреевич просто предложил другой вариант на рассмотрение, а выбор за вами. Да, к слову об этом, — Мария Адамовна взяла короткую паузу, за которую сделала глубокий вдох и выдох, как будто набираясь смелости. — У вашего классного руководителя большая нагрузка и с дополнительной в виде вашего выпускного она не справится, так что Марк Андреевич вызвался ей помочь, — повисла выжидающая тишина. — Поэтому со всеми своими пожеланиями, замечаниями и жалобами обращайтесь к нему. Класс загалдел, обсуждая, что учитель литературы не даст никакой свободы выбора и, вероятнее всего, на выпускном рассадит нас по клеткам. Настя возмущенно сопела, как всегда, когда не могла подобрать слов, чтобы высказаться, и только посматривала на меня в поисках поддержки. Я равнодушно пожимала плечами. Какая разница, кто именно из учителей будет вести переговоры насчет выпускного вечера? По итогу все равно каждому не угодишь. — Я призываю вас пересмотреть свое отношение к Марку Андреевичу, — повысила голос завуч. — Учитывайте, что он сам вызвался помочь. — Он нас даже слушать не станет! — отчаянно воскликнула отличница и староста Маша. — Если вы будете так же галдеть, то не услышит, конечно, — Мария Адамовна вздохнула и продолжила, когда вокруг стихло: — Необязательно каждому подходить к нему лично. Выберите ответственного и передавайте пожелания через него. Вот пусть Стрельцова этим займется. Староста замотала головой и сползла по стулу. — Тогда Шаляпина, — завуч обратилась к моей подруге. — Настя, ты же умничка у нас, и все учителя... — Нет-нет-нет, — тоже замотала головой Настя, поглядывая на меня с просьбой о помощи в глазах. А я то что сделаю? — Мария Адамовна, нет, только не я. Завуч возвела глаза к потолку, а затем их взгляд через очки упал на меня и она твердо сказала: — Все, назначаю Кравчик. — Нет! — воскликнула я больше не от собственного испуга, а этих волн страха, что исходили от одноклассниц и пропитывали всех присутствующих. — Я сказала все, — отрезала Мария Адамовна. — Детский сад устроили. Марк Андреевич хороший человек и учитель, нечего его демонизировать. — Я чувствовала, как грудь жжет желание протеста, но понимала, что он не увенчается успехом. Да и к чему этот протест? Меня никто ведь не заставляет проводить с учителем литературы все свободное время, а только поддерживать с ним некоторую отвлеченную от учебы связь. И я с этим справлюсь, не съест же он меня, в самом деле. Так что я, набравшись за несколько секунд решимости, кивнула. Завуч кивнула в ответ, просияв в лице. — Вот и умница. Молодец. Тогда с тебя спрос, Ира. И за завтрашнюю конференцию тоже, — добавила она тихо, проходя мимо меня в сторону выхода. Решимость в отсутствии строгих глаз Марии Адамовны и ее громкого голоса улетучилась, и я, тихо простонав, упала лицом в руки. Пока стояла перед кабинетом литературы, в голове рождалось все больше идей, как минимизировать контакт с Марком Андреевичем. Я стремилась к этому все два года, что он у нас работал: примерно тихо вела себя на его занятиях, готовила домашние задания, но демонстрировала их без излишней пылкости, не отвечала, пока не спросят. В общем, не отсвечивала, надеясь, что учитель переключит внимание на таких как Маша или Юра, а я останусь нетронутой. Сейчас же я самолично шла в лапы Черта. И ухватившись за меня, он уже не отпустит. Я чувствовала. — Зачем мне вообще идти к нему сейчас? — спросила я стоящую рядом Настю, прощупывая еще один ход к отступлению. — Когда тема для обсуждения появится, тогда и пойду. Или письмо под дверь просуну. — Ира! — Настя с укором глянула на меня снизу вверх. — Тебе нужно обозначиться. Хотя бы дать ему знать, что ты теперь ответственная и что, в случае чего, он должен обращаться к тебе. — Знаешь, что он ответит? — парировала я. — «Я никому ничего не должен, Кравчик» И действительно, сам справится. Зачем вообще нужен представитель от народа? Он не демократ, а диктатор, и такой подход не оценит, а может и обсмеет. Мне не хотелось стать жертвой его насмешек. Каждый из немногочисленных случаев, когда Марк Андреевич обращал на меня внимание, засел в памяти и, всплывая, вызывал прилив жара и дрожи по телу. От злости. У него искусно выходило задевать самые мои чувствительные точки и выводить из себя почти мгновенно. — Просто зайди, скажи, и выйди. Минута времени. Дверь кабинета литературы ничем не отличалась от других. Кроме того, что солнце ее почти не трогало из-за углового расположения. И того, что свет всего мира мерк, когда ты переступал ее порог. — Ира, не трусь, — продолжала настаивать Настя. — Заходи сама, пока не произошел банальный сюжетный поворот вроде того, что он сам выйдет тебе навстречу и даст этой дверью по лбу. — Ладно, — злобно процедила я. Нервно оправив на себе одежду, рюкзак и откинув назад волосы, я постучала. Марк Андреевич, неизменно хмурый, сидел за учительским столом, сцепив руки и положив на них подбородок. Он смотрел на меня с таким недовольством, будто я отвлекла его как минимум от обеда — хотя, кажется, иначе он на мир и не смотрел. — Чем обязан? — холодно, но не злобно, как я себе представляла, спросил учитель. — Здравствуйте, Марк Андреевич, — не опешила. Главное не подпускать его близко, как это любит делать и он сам. Чем больше деловитости в тоне и официоза в отношениях, тем менее ты уязвим. — Я зашла вас уведомить, что с сегодняшнего дня представляю интересы одиннадцатых классов на предмет выпускного вечера. Я буду связующим звеном между ними, как заинтересованными лицами, и вами, как исполнителем. — Этот текст у вас на ладошке написан? Я нахмурилась, но не растерялась. — Мне его в наушник Мария Адамовна диктует. Марк Андреевич повел бровью. Окинув меня оценивающим взглядом, как после ответа у доски, он поднялся и сделал шаг вперед. Первой мыслью было сбежать из кабинета в безопасный, людный коридор, пока учитель меня не настиг, но я устояла на месте, только покачнулась слегка. Марк Андреевич же всего лишь обошел свой стол и оперся о него бедрами. — Почему вы, а не Стрельцова? Или Шаляпина. Потому что они вас боятся. И потому что меня не спрашивали. — Потому что я многие школьные мероприятия организовываю, мне привычнее, — подбородок непроизвольно дернулся вверх. — Хорошо, я вас понял, — Марк Андреевич качнул головой к плечу. — Что-то еще? Только сейчас, встретив спокойный тон и расслабленные движения нервного учителя, а не нападки, к которым готовилась, я растерялась и потому проговорила не так уверенно, как все предыдущее: — Нет, все. — Хорошо, — еще раз кивнул литератор. — Тогда заходите, если что. До свидания. Попрощавшись, я вышла из кабинета, медленно переставляя ноги. Готовясь к обороне, я так завелась, что теперь это чувство, не нашедшее выход, звенело и вибрировало в теле, заставляя конечности дрожать. Уверенная в очередной словесной перепалке, я не рассматривала возможность спокойного разговора с учителем, и мне казалось, что есть в этом что-то неправильное. — Ну как? — спросила Настя, ожидавшая меня все это время, когда я затворила дверь и подперла ее спиной. Взгляд мой, потерявший четкость, скользил по коридору. — Наорал? — Да ну его, — от раздражения и разочарования я дернулась. — Все нормально.