Неклассическая литература

На курилке мы с Шульгой прогуливали первую пару. Я не выспалась, ужасно себя чувствовала и шла в лицей не спеша, насколько это возможно. А Шульгу увидела у ворот, когда она с широкой улыбкой выходила из припаркованного ярко-красного автомобиля. Ужасное самочувствие подавило чувство удивления, и я только махнула подруге рукой в противоположную от лицея сторону. Уже через несколько минут я сидела на лавке и старательно фокусировала взгляд на Оле, которая ходила передо мной взад-вперед и выглядела завидно свежей. — Ты почему такая живая? — мой голос прозвучал сипло, я откашлялась и повторила вопрос. — Ирка-а, я, похоже, влюбилась, — пропела подруга и, наконец, присела рядом. Я открутила крышечку пластиковой бутылки и жадно сделала несколько глубоких глотков. То и дело к горлу подступала тошнота, то ли от выпитого вчера алкоголя, то ли от предчувствия грязных подробностей, которую необходимо было подавить. — Не торопись, — еще несколько глотков, и бутылка оказалась пуста. — Да, понимаю… Но, Ир, я таких, как он, не встречала! Шульга много кого встречала, много у кого оставалась на ночь и даже пару раз после этого «влюблялась». Это не заканчивалось ничем похожим на отношения. Ей не перезванивали, в худшем случае — встречались еще один-два раза, и Оля сама вдруг теряла интерес. Для меня главное, чтобы подруга была в порядке, а ее еженедельные истории о новых предметах воздыхания просто добавляли интереса в первую очередь ее жизни, но и моей не меньше. Об Андрее Оля рассказывала так же, как о его предшественниках — с придыханием, мечтательно глядя в пустоту, лишь иногда бросая на меня взгляд, чтобы оценить реакцию. Легко влюбляясь, Шульга так же быстро остывала. Не знаю, что давали ей эти мимолетные интрижки, она пафосно говорила: «вкус жизни». Какой бы ни была на вкус ее жизнь, пробовать ее не хотелось. Я не имела привычки осуждать, потому как понимала: и у меня самой не одна соринка в глазу. Любви в классическом понимании мне не хотелось. Глядя на потерявшую себя в первых отношениях Настю, на маму, забывшую окружающий мир с появлением нового ребенка, и на многих других людей, познавших любовь, я не жалела о своем решении. Гораздо ближе мне стала любовь физическая — быстрая, ни к кому не привязывающая и ничем не обязывающая. Мимолетные поцелуи и флирт с лихвой, казалось, покрывали мою потребность в человеческой близости. Потому мы и нашли общий язык с Шульгой — наши точки зрения сходились. За рассказом о новом любовнике Шульги незаметно пролетел час, и когда прозвенел звонок с пары, я уже стояла у кабинета в ожидании одноклассников. Прекрасная погода за окном так и тянула бросить все и насладиться крайним солнечным днем осени, но совесть сделать этого не позволяла. Засмотревшись на подрагивающие от легкого ветра красные листки, я не заметила подошедшего ко мне учителя, и когда он заговорил, бежать, к сожалению, было поздно. — Почему прогуливаем мои уроки, Кравчик? — спросил Марк Андреевич, складывая руки на груди. У него всегда был пугающий взгляд: холодный, надменный, как будто даже ненавидящий. Но так близко его я еще не видела, и, честно, лучше бы не видела и дальше. Все возможные оправдания прогула моментально вылетели из головы и я озвучила единственное, что пришло на ум под этим злым взглядом: — Извините, — и внутренне сжалась в ожидании ответа. Если бы я вспомнила, что первой парой в субботу у нас стоит литература — все равно бы прогуляла, конечно. Но была бы осторожнее в коридорах. — Вы, Ирина, — ледяным тоном начал учитель и продолжил после глубокого вздоха: — снова ставите под сомнение мои преподавательские навыки? — я хотела было возразить, но он повысил голос: — Вы обязаны сдать мне каждую тему, иначе рискуете получить «неуд», а значит, не будете допущены к ЕГЭ! Хотите? Я устрою! Лицеисты проходили мимо и посматривали в сторону, где меня отчитывали, как первоклассницу, посреди коридора! Злость внутри росла, как губка, впитывающая каждое слово учителя, и я уже буквально ненавидела этого человека, а больше всего злило, что мне нечего ему ответить: речь шла уже не о прогуле, а о личности, но все реплики, приходящие на ум, я не могла позволить себе озвучить в сторону преподавателя, каким бы он ни был. — Нет, не хочу, — только и сказала я, хотя и твердо. — Значит так, — продолжил Марк Андреевич после непродолжительной паузы. — После пар жду вас в кабинете литературы для отработки материала. Он сделал шаг назад, намереваясь уйти, но возмущение во мне достигло такого уровня, что я рисковала им захлебнуться. — А если не приду? — вызывающе спросила я. Брови учителя взметнулись, он смерил меня красноречивым взглядом, не терпящим возражений, под которым я тут же стушевалась. — Вам же хуже, — конечно, прозвучало, как угроза. Многие фразы Марка Андреевича звучали угрожающе, но эта как-то особенно. Только он ушел, я порывисто развернулась лицом к стене и врезала по ней кулаком. Тупая боль в костяшках немного привела в чувство, но тело все еще потряхивало от подавленных эмоций, которые вырвал из глубины учитель. Я думала, насколько нужно быть неуверенным в себе человеком, чтобы чужие неосторожные слова и поступки принимались на свой счет? Прямая связь между вчерашним моим неловким комплиментом и сегодняшним наказанием за прогул выстроилась в голове. Черт с ним, с этим учителем и его красивыми стихами! Он не заслуживает и никогда не заслужит хорошее к себе отношение. — Он психопат! И литература мне его не сдалась, — я пересказала случившееся Насте, когда она спросила, что случилось, озабоченно рассматривая мои покрасневшие костяшки и этим вопросом снова вызывая бурю эмоций, так старательно засунутых мной вглубь перед парой. — Тебе придется задержаться после пар, иначе правда будет хуже, — все, что сказала Настя в ответ на мой эмоциональный пересказ. Она успокаивающе гладила мою руку, не пытаясь больше ничего сказать. Я могла быть благодарна даже за эту неполноценную в моем понимании поддержку и была бы, но пробудившаяся ярость застелила глаза. В течение разговора на телефон подруги беспрестанно приходили сообщения от ее парня, учившегося в параллельном классе, и она каждый раз отвлекалась на них. В наших с ней отношениях стало слишком много Саши. Он всегда мелькал рядом, даже физически находясь далеко. Он незримо присутствовал в словах Насти, ее новых выражениях и повадках. Он слишком тесно связался с моей подругой, заменив все и всех. А она не сопротивлялась, напротив — тянулась к нему, оставляя прежнюю жизнь позади. Оставляя позади меня. — Уходи, — я выдернула руку из ее пальцев и отодвинулась. В глубине души, конечно, хотелось, чтобы Настя осталась, доказав этим, что многолетняя дружба ей важнее каких-то подростковых интрижек. Уверена, я бы сразу растаяла, извинилась за резкие слова, и мы бы продолжили разговор, как это было раньше. Но некогда лучшая подруга, лишь на мгновение поколебавшись, собрала вещи и вышла из кабинета. А вернувшись к началу пары, села впереди, оставив меня в одиночестве на последнем ряду. Внутри что-то екнуло. Почему-то уже ставшая привычной ситуация в этот раз задела сильнее, чем во все предыдущие. Весьма неприятно, когда близкий человек выбирает не тебя и даже не пытается это скрыть. Я начинала чувствовать себя бременем, от которого хотелось бы избавиться, но что-то мешает. Это чувство было мне знакомо — я уже не раз переживала его, но, возвращаясь, оно било с новой силой. С этими мыслями, занятая постоянными поисками воды для утоления непрекращающейся жажды, я провела последний учебный день четверти, пустой и неприятный, один из тех, что хотелось забыть. Сегодня мне осталось пройти последнее испытание — индивидуальный урок с Чертом, иначе и правда не скажешь. Я не спеша шла по опустевшему коридору. Лицеисты, как и любые другие школьники, не любили задерживаться в учебном заведении, потому покидали его в считанные минуты после последнего звонка. В отсутствие без конца снующих учеников коридор выглядел умиротворенным и, к моему удивлению, красивым. Вдоль стены стояли стеллажи с учебной литературой, висели красиво оформленные настенные стенды, рассказывающие об истории становления российского образования — их мало кто читал, но иллюстрации все знали наизусть. Светлых стен и паркета касались солнечные лучи и от этого вида, наверное, должно было посветлеть на душе, но стало только хуже. Я шла по длинному коридору, гордо выпрямившись, визуализируя растущий внутри стержень. Последние шаги до кабинета литературы дались легче, и даже последним шансом на побег я не воспользовалась, решив стойко вынести этот час. Дверь кабинета была открыта. Переступив порог, я тихо затворила ее, чтобы не потревожить Марка Андреевича — он говорил по телефону, стоя лицом к окну. Решимость при виде учителя чуть пошатнулась, и к парте я прошла не так уверенно. Услышав, как скрипнул подо мной стул, Марк Андреевич развернулся. Лицо его было крайне сосредоточенно и очень мрачно — я не убежала в страхе только потому, что сейчас его злость была направлена не на меня. Марк Андреевич сел за учительский стол справа от меня, все еще слушая собеседника по телефону. Он уперся в меня туманным взглядом и тщательнейшим образом разглядывал мое лицо. Стараясь скрыть возникшее смущение, я приняла расслабленную позу и стала изучать свои ногти. — Нет, не приду, — Марк Андреевич замолчал, вслушиваясь в голос из трубки. Мне не было слышно ни звука, да и необходимости подслушивать чужой разговор не было. Разве что развеять скуку. Было в действиях учителя некоторое двуличие. Своим ученикам он запрещал как-либо отвлекаться от урока, даже на глоток воды действовал запрет. Сам же вместо того, чтобы отрабатывать материал со мной, трепался по телефону. Я засекла время на настенных часах, решив, что ровно через сорок минут уйду, и плевать, насколько у него важный разговор. У меня, может, тоже дела. — Мы скоро начнем? — поинтересовалась я в полтона. Марк Андреевич не ответил, вместо этого поднялся с кресла и снова отвернулся к окну. Чтобы как-то занять себя, я стала изучать содержимое учительского стола, ведь когда еще предоставится возможность посидеть за первой партой? Стол был накрыт стеклом, под ним — расписание и какие-то цветные листочки; на нем — стопки тетрадей, очевидно, с сочинениями, которые учитель литературы задавал в конце каждой четверти. Не поднимаясь, я поддела длинными ногтями верхнюю тетрадь и потянула к себе, но моя затея с самого начала была обречена на провал: одна тетрадь потянула за собой вторую, та — третью, а моя неловкая попытка остановить надвигающуюся катастрофу только увеличила масштаб бедствия — на пол осыпалась вся стопка. Уверенная в последующем за моим поступком граде унижений, я бросила испуганный взгляд на учителя, но тот не сделал и полуоборота в мою сторону, увлеченный разговором. — Разбирайся самостоятельно, у меня нет никакого желания возвращаться сегодня, — голос учителя приобрел грубые ноты, и мне снова захотелось уйти. Из трубки я поймала звуки женской истерики. — Да пошла ты!.. — вскрикнул Марк Андреевич, завершив фразу крепким словцом, и безжалостно бросил смартфон в стену. Я даже вздрогнула. Во-первых, брань из уст учителя, даже такого сурового, звучала очень неожиданно и оттого еще более устрашающе, чем от других людей. Во-вторых, мало кто позволял себе крушить телефон даже в истерике, все-таки дорогая вещь. Ну и, в конце концов, теперь я осталась наедине с разъяренным мужчиной, от которого не знала, чего ожидать. Собирая с пола тетради, я не сводила глаз с учителя, боясь, что стану следующей жертвой его гнева. Когда сочинения были собраны в стопку и возвращены на положенное место, в кабинете повисла напряженная тишина. Марк Андреевич, обхватив край подоконника, смотрел куда-то вниз и учащенно дышал, о чем говорила его активно вздымающаяся грудная клетка. Я смотрела ему в спину, как прикованная, и не смела ни шевельнуться, ни сделать слишком глубокий вдох. Мне было все равно, что стало предметом столь эмоционального разговора, но учитель не имел права так вести себя в моем присутствии. Я застала то, чего не должна была видеть даже краем глаза, и почему-то чувствовала себя виноватой. Когда Марк Андреевич обернулся, он снова был обычным учителем, хотя что-то в нем неуловимо изменилось. Он медленно подошел к своему столу, остановился лицом ко мне, оперевшись бедрами о столешницу. Я следила за ним, как загнанная жертва. — Разбили? — ляпнула я первое, что пришло в голову. — Телефон. Марк Андреевич закивал: — Надеюсь. Не выдержав тяжелый взгляд учителя, я опустила глаза. Одной рукой он обхватил край столешницы, а вторая свободна висела вдоль тела. Я зачем-то стала рассматривать его кисть: пальцы очень уж длинные, — я глянула на свои для сравнения, — прямо-таки ненормально длинные, будто прищемил. Ногти очень аккуратные — Марк Андреевич вообще отличался аккуратностью, но ученики видели проявление этого качества только в том, что такой же аккуратности он требовал от остальных. Интересно, со своими близкими он такой же требовательный, как с нами? — Я прошу у вас прощения, Ирина. Мой взгляд метнулся вверх быстрее, чем до меня дошел смысл сказанного: вечно недовольный, высокомерный, да просто злобный Черт извинился передо мной! К щекам прилила кровь от чувства своей особенности, забылось даже, что несколько часов назад я от злости на этого человека била стены. — Вас, должно быть, кто-то сильно разозлил, — сочувственно проговорила я, выпуская из-за ушей волосы, чтобы как-то спрятать лицо. На щеках учителя появились желваки, которые тут же сменились легкой ухмылкой. — Меня постоянно кто-то злит, вам ли не знать. Я не сдержала усмешки. Конечно, он знает, что все его недолюбливают. Только почему ничего не делает, чтобы подправить репутацию? Я засмотрелась в глаза Марка Андреевича и вдруг не заметила в них обычной злости, но вместо нее была… грусть, наверное. У него почему-то были очень грустные глаза. А может, мне хотелось так думать. — А почему так? — осмелилась я задать личный вопрос, уже готовая к тому, что не получу на него ответ. — Почему вы на всех злитесь? Марк Андреевич отвел глаза. Ну конечно, не ответит. Он пригласил меня, чтобы объяснить новую тему по своему предмету, которую я бессовестно прогуляла, а не изливать душу. Я снова перешла грань, как и в тот раз, когда похвалила прочитанные им стихи. Учитель вернулся на свое место, поставил локоть на стол и подпер подбородок. Эту позу он обычно принимал, когда давал письменное задание на весь урок и наблюдал за его выполнением. — Жизнь такая, — вдруг прозвучал ответ. Я снова вгляделась в лицо Марка Андреевича, выискивая в нем следы раздражения, но, к счастью, их не обнаружилось. Учитель выглядел достаточно спокойным и даже настроенным на разговор, в отличие от меня. Я понятия не имела, о чем еще с ним говорить, да и не хотела. Когда я готовилась прийти в кабинет литературы сегодня, сначала была уверена, что не приду, и плевать на последствия. Потом подумалось, что такой человек, как прямолинейный во всем Марк Андреевич, слов на ветер не бросает и последствия могут быть самыми серьезными — мной завладел страх, который дополнила решимость стойко пережить этот час. Сейчас же все чувства перемешались: столько разных чувств, вызванных одним лишь человеком. И я уже ничего не понимала, только ощущала бьющееся сердце. — Возможно, я действительно бываю излишне груб… — Всегда, — вырвалось у меня, и это повлекло за собой словесный поток: — Вы всегда грубый, даже когда пытаетесь быть вежливым. Вы всегда всем недовольны. И личная плохая жизнь не оправдание, чтобы портить ее другим. Я много чего могла сказать вдобавок, но прикусила язык. Вовремя или запоздало — должна была показать реакция учителя. Он, конечно, был изумлен. Потер подбородок большим и указательным пальцами, затем уронил лоб на ладонь и протяжно выдохнул, будто я сказала несусветную глупость. Что бы он ни думал, все сказанное — чистая правда. — А вы? — вдруг спросил Марк Андреевич, по-прежнему пряча лицо в ладонях. — Что я? — Приличная девушка, общаетесь с Шаляпиной — ее семья кого попало не потерпит, — он поднял голову, — а грубите. И что же является вашим оправданием, если не «личная плохая жизнь»? — Вы с больной головы на здоровую не перекладывайте, — снова разозлившись, сказала я, и привстала со стула, опираясь руками на парту. — Сейчас о вас речь… — Разве? — Марк Андреевич был поразительно спокоен, но не зловеще, а по-настоящему. Как будто говорил с другом на отвлеченную тему, а не выслушивал неприятные вещи в свой адрес от собственной ученицы. — Ведь это я вас позвал, и вы пришли ко мне, а не я к вам. — Издержки профессии, — развела я руками. Безнаказанность распаляла. — Смотрите, даже я сейчас не злюсь, чего не скажешь о вас. У вас что-то случилось? Он совсем не злился, даже самую малость. Это абсолютное спокойствие, равнодушие к моим вызывающим словам медленно убило ярость. Обессиленная, я села на стул и уронила голову на ладони, повторяя своего учителя. Остатки раздражения сформулировали в голове: «А вы психологом на полставки подрабатываете?», но я безжалостно прикончила и их. Всего несколько минут потребовалось на то, чтобы вернуться в привычное состояние холодности и выдавить из себя: — Простите, Марк Андреевич. — Все в порядке, я не в обиде. Какое-то время сохранялась тишина, только тикали настенные часы, отсчитывая положенный час. Полностью успокоилась я, когда в голову пришла мысль, что мне очень повезло выжить после таких слов литератору. Никто не поверит в эту историю. — Ирина, скажите, — вовремя нарушил молчание Марк Андреевич. — Вы домой не торопитесь? Я оторвалась от ладоней и растерянно моргнула. Учитель сидел так же неподвижно. — Нет, — выпалила. Потом задумалась и добавила: — Пока нет, а потом да… — Я не буду вас задерживать, — перебил меня Марк Андреевич и откинулся на спинку кресла, став нарочито расслабленным. — Только если вы сами не захотите. — Конечно, не захочу. Марк Андреевич откашлялся. А чего он ожидал? От его телефонного разговора, последовавших откровений и собственной горячности с каждой минутой я чувствовала себя все более неловко и все чаще поглядывала на время — оно, к слову, почти вышло. — В таком случае, можете идти, — небрежно бросил учитель, нажимая кнопку включения компьютера. — А тема? — Посчитаем, что вы ее сдали, — ни единого движения в мою сторону. Нерешительно поднявшись, я еще немного потопталась у учительского стола. Не могла поверить в то, что так легко отделалась. Марк Андреевич посмотрел на меня. Я ожидала, что он грубо прогонит меня, но услышала: — Я могу дать вам дополнительное задание, интересное и несложное. Если заинтересуетесь, приходите в кабинет в любое время, я всегда здесь. Предложение прийти в лицей во время каникул не прельщало, да и к хорошим оценкам намеренно я никогда не стремилась, однако портить хороший аттестат «тройкой» по какой-то литературе не хотелось. Стоит ли тратить время на задание от Марка Андреевича, которое наверняка будет просто очередным издевательством? — Я подумаю, — ответила деловито. — До свидания. — Всего доброго, — прозвучало мне в спину. Конечно же, как угроза.