Неклассическая литература

Первый день каникул пролетел быстро: до обеда я отсыпалась за все два месяца, а выйдя из комнаты, выслушала, что просплю всю жизнь. У отца был выходной, мать из дома не выходила, наверное, последние пару лет, потому в тот день родительская любовь накрыла меня с двойной силой. Я смиренно слушала вопросы о своем будущем, после — возмущения, вызванные моим молчание, которые перерастали в обвинения родителями друг друга в дурном воспитании старшей дочери. Младшая, конечно, их второй шанс, данный самим Богом, потому что я — законченный проект. Прятаться в комнате было бессмысленно, так как ни для кого в семье препятствий для выноса мозга не существовало: дверь без конца распахивалась, а когда мне надоело ее за всеми закрывать и пришло смирение, доставали меня криками прямо из гостиной. Очевидно, выходные и каникулы были для меня пыткой. Обычно их я проводила за пределами родной квартиры, но все мои друзья были заняты кем-то другим. Великовозрастный Андрей все же назначил Шульге вторую встречу, за ней — третью и четвертую, так что она погрузилась с головой в зарождающиеся отношения. Настя все время проводила с Сашей, не отходя от него, казалось, ни на минуту. Я написала ей однажды с предложением пройтись по улицам, на что получила исчерпывающий ответ: «Я с Сашей». Выпрашивать внимание было унизительно и больше я ей не писала. Зато писала в отчаянии ребятам с курилки, которые не восприняли мое предложение всерьез и мне пришлось перевести его в шутку. Понемногу внутри росла обида. Глупая детская обида из разряда «никто не хочет со мной играть» и играть пришлось самой с собой. Вспомнились старые хобби, но они уже не были столь интересны, как казалось пару лет назад. Я даже посмотрела какой-то современный сериал, сюжет которого забылся после финальной серии. Все эти попытки развлечь себя сопровождались нескончаемым шумом из кухни, плачем младшей сестры и противным треском погремушек. Миновала половина каникулярной недели, а я чувствовала себя еще более уставшей, чем перед ней. Не хватало простого уединения и тишины, отчего даже психическое равновесие чуть пошатнулось. Я сидела на диване, воткнув наушники, и проходила очередную инди-игру на телефоне, когда дверь в мою комнату распахнулась. На пороге стояла мама, еще более красивая, чем обычно, засчет макияжа и подчеркивающего утонченную фигуру бархатного платья. Она что-то сказала, но слова ее заглушила играющая музыка. Уверенная, что ничего важного бы не услышала, я проигнорировала мать. Она же хотела быть услышанной и грубо выдернула наушники за провод. — Эй! — возмутилась я. Мама швырнула наушники в сторону, уставилась на меня, разъяренно пыхтя. — Ты уже неделю дома и никакого толку! — началась уже вызубренная мною лекция. — Такая же нахлебница как отец! Неужели не ясно, что мне нужна помощь с Любой? Выслушав откровенную клевету, ведь домашние дела мы с матерью делили пополам, я ответила: — Это твой ребенок. — Это твоя сестра! — воскликнула мать. — Сегодня ты посидишь с ней, — и вышла из комнаты. Я подорвалась с дивана и принялась ходить за матерью по пятам, пока она завершала приготовления. — Ты куда собралась? — Я с ума схожу в этом доме, — увильнув от прямого ответа ответила мать и обернулась ко мне. Глаза ее стали осознаннее, чем в тот момент, когда она поставила меня перед фактом. — Посидишь? — Нет, — скрестила руки на груди. — У меня были планы на сегодня. Звони отцу. Насчет планов — это, конечно, ложь. Мой план на сегодняшний день выглядел как «завтрак-обед-ужин», а остальные занятие существовали, чтобы скоротать перерывы. Однако уход за ребенком и сама вероятность моего участия в этом пугали. Что угодно, лишь бы не подтирать слюни годовалой сестре. — Отец работает, ему некогда сидеть с Любой, — объяснила мама, теряя терпение. — Нашел время, чтобы заделать — найдет, чтобы посидеть, — съязвила я. Это стало последней каплей в чаше материнского терпения, судя по тому, как расширились ее глаза и ноздри. — Ты что такое говоришь? — голос ее сел. Что я говорю? Горькую правду, которую ты никак не можешь принять. Только начала жить и на тебе — ребенок, который остановил развитие карьеры и полностью блокировал социальную жизнь. У всех ровесников взрослые дети, те заняты приумножением своего успеха, а ты заперта в четырех стенах и изображаешь вселенскую любовь к ребенку, чтобы облегчить свои страдания. Все эти слова останутся в моей голове и ни за что не будут озвучены. И чтобы случайно не дать им сорваться с языка, я, стиснув зубы, направилась к шкафу с одеждой. — Ира! — мать вцепилась в свитер, вытягивая его из моих рук. Апатично позволив ей забрать свитер, я прошагала к ванной и заперлась там прежде, чем мать помешала мне это сделать. Она стучала в дверь и звала меня по имени, но я всеми силами старалась абстрагироваться от звуков и глушила в себе злость. Надела снятую с сушилки, еще чуть влажную, толстовку, немного брезгливо достала из корзины с грязным бельем джинсы. Игнорируя ком в горле, собрала волосы в хвост и сдвинула шпингалет. Пройти мимо матери, стоящей на пороге, не удалось — она схватила меня за руку, чем свела к нулю все мои попытки успокоиться. — Отстань! — прикрикнула я, вырываясь из родительской хватки. Мама была журналистом и предпочитала писать черновики вручную. За годы работы ее кисти стали сильными, несмотря на хрупкое телосложение, а пальцы, привыкшие держать ручку — цепкими, и вырваться из плена ее рук было труднее, чем можно представить. — Бессовестная, — вынесла она вердикт о моей личности спустя минуту пристальных гляделок. Я старалась держаться гордо, насколько это возможно в моей унизительной позиции. У меня не было сил — преимущественно, моральных — чтобы защищаться. Физические навыки — сила, ловкость, скорость реакции, так же, как и выработанное годами остроумие бессильны в борьбе с авторитетными личностями. Ты просто не можешь позволить себе использовать все свои навыки против них. — Только потому, что не могу остаться с твоим ребенком? — Потому, что тебе плевать на всех, кроме себя, — ответила мама сквозь зубы, отбросила мою руку, как мусор, и ушла в кухню. Она что-то бормотала, то ли гневно, то ли грустно — не разобрать, потом заплакала Люба, а потом я захлопнула входную дверь. Чтобы заглушить навязчивые мысли, взывающие к совести и чувству долга, я прибавила громкости звучащей в наушниках музыке и с ней побрела вперед. Смотрела под ноги, иногда поднимала голову, чтобы скользнуть взглядом по прохожим, иногда, чтобы скользнуть им по темнеющему небу. Небо было красивым: загадочно серым, затянутым тучами, сквозь которые неуверенно пробивались лучи недавнего солнца. Я долго шла куда-то, а оставаться так надолго наедине с собой для меня было чревато — неприятные мысли все же настигли. Внезапное одиночество и ненужность мысленно раскручивались до масштабов катастрофы и в итоге вызвали непрошеные слезы. Я остановилась и подняла голову, чтобы унять начинающуюся истерику. Вдох за вдохом, попытки отвлечься рассматриванием тучевых облаков, но в голове непрерывно звучало: «Я не нужна». Раздался грохот, будто небо обрушилось, а затем полил дождь. Я драматично стояла посреди бульвара, пока дождь безжалостно лупил по макушке и в считанные секунды пропитывал одежду. Редкие прохожие ускорились и разбежались кто куда, пряча головы сумками, пакетами или руками. Стоять и жалеть себя было приятно, но еще приятнее было бы присоединиться к спасающимся от стихии людям и укрыться в сухом теплом месте. В глаза бросились высокие ворота родного лицея прямо за остановкой. Вовремя вспомнилось предложение Марка Андреевича в любое время прийти к нему за заданием; очевидно, это время пришло. Вид спасительных стен лицея успокоил душу, а тепло фойе еще и согрело. Странно было находиться в учебном заведении вне учебного времени, но удивительно спокойно. Своим неожиданным приходом я потревожила мирно сопящего охранника, который задремал снова, узнав цель моего визита. Каждый мой шаг сопровождался неловким хлюпаньем кроссовок, которое звучало слишком громко в полнейшей тишине лицея. По пути к кабинету литературы не встретилось ни одного преподавателя и не раздался ни один посторонний звук. Казалось, я тут совсем одна, в этом месте, которое навечно ассоциировалось с шумом, беготней и стуком учительских каблуков по паркету. Вспомнилась последняя встреча с Марком Андреевичем. Тогда, покинув здание лицея, все произошедшее моментально забылось, а сейчас мозг подкинул это воспоминание, словно говоря, что унижения от родителей я меняю на унижения от учителя. Он непредсказуем и за словом в карман не лезет, но сейчас ведь каникулы, надеюсь, обойдется без беспричинных нападок. Стуком в дверь обозначив свое присутствие, я вошла в кабинет. Марк Андреевич сидел за компьютером в своей излюбленной позе — подперев подбородок. Он бросил на меня мимолетный взгляд, какой бросают на пролетающую мимо муху, но тут же изменился в лице и поднялся с кресла. — Здравствуйте, Марк Андреевич, — робко поздоровалась я. Он изумленно осмотрел меня с ног до головы. Вряд ли я сейчас являла собой приятное зрелище: спутанные сосульки-волосы, куртка в мокрых пятнах, прилипшие к ногам джинсы и грязные, некогда белоснежные, кроссовки. Находясь в сухом теплом помещении чувство окутавшей влаги усилилось, я стала подрагивать от холода и дрожащими руками расстегнула куртку. — На улице — дождик и слякоть, — невпопад заговорил учитель, обходя меня. Он остановился за спиной и положил руки на плечи, заставив меня ошеломленно замереть. — Не знаешь, о чем горевать. И скучно, и хочется плакать, — куртка скользнула вниз по моим плечам вместе с руками учителя. — И некуда силы девать. Снова оказавшись передо мной, Марк Андреевич уже держал в руках мокрую куртку. От его галантности я все еще пребывала в легком шоке, потому не сразу осознала улыбку на его лице — не презрительную ухмылку, не снисходительную усмешку, а простую человеческую улыбку. — За знаниями и в дождь, и в снег, Кравчик? — он вернулся к учительскому столу, повесил куртку на спинку кресла и снова обратился ко мне, по-прежнему улыбаясь. Казалось, я попала в параллельную вселенную. Улыбающийся, неожиданно симпатичный мужчина, галантно снявший с меня верхнюю одежду и одновременно читавший наизусть стихи не мог быть моим злобным учителем литературы, который заходился в истерике от невыполненного домашнего задания. Это просто не укладывалось в голове. — Да, — наугад ответила я, забыв, какой вопрос прозвучал. — Ладно, признайтесь, что решили спрятаться от ливня, — он оказался проницательным, либо следил за мной из окна. Ни один вариант мне не нравился. — Признаюсь, — покорно сказала я. Марк Андреевич коротко рассмеялся. Рассмеялся! Я точно в каком-то ненормальном сне. Марк Андреевич сел за свой стол и жестом пригласил меня сесть за парту напротив. Тело все еще дрожало от холода, в большей степени этому способствовали мокрые джинсы, проблему с которыми не представлялось возможным решить и оставалось только терпеть. Но я сняла толстовку под взглядом учителя, оставшись в тонкой белой футболке, в которой ходила дома, и уже стало чуть теплее; сняла резинку и пальцами распределила мокрые волосы на пряди. Пристальное внимание к моим действиям очень смущало, но и я не из стеснительных — так же пристально уставилась на Марка Андреевича. В этой игре в гляделки выяснилось, что у него темно-серые, почти черные, глаза, обрамленные длинными густыми ресницами. Признаться, очень красивые глаза. — Чаю? — предложил Марк Андреевич, развеяв появившуюся неловкость. Я согласилась. Оказалось, что в одном из шкафчиков, среди ученических тетрадей и учебной литературы, прятался электрический чайник и целый набор для чаепития. — Какой хотите? — учитель принялся перечислять виды чая, который он, похоже, коллекционировал с начала своей карьеры, а я тем временем незаметно сбросила под партой мокрую обувь. Глядя, как Марк Андреевич наливает воду в чайник из пятилитровой бутылки, открывает индивидуальные упаковки чайных пакетиков и кладет кубики сахара в чашки, я начала осознавать, что он тоже человек. Как и у меня, у него есть своя жизнь вне школы, свои проблемы, переживания, а что еще удивительнее — бытовые обязанности. Он тоже заваривает чай, жарит яичницу и чистит зубы. Хоть и ведет себя так, будто дом его полон запуганных слуг, готовых на все ради хозяина. А еще, прокручивая все это в голове, я поймала себя на мысли, что здесь и сейчас Марк Андреевич отличается хорошим, комфортным поведением. Даже великодушно предложил шоколадные конфеты. — А вы почему в лицее? — осмелилась я задать вопрос, закидывая конфетку в рот. — Работы много, — отмахнулся Марк Андреевич. — И поэтому вы со мной чаи гоняете, — поддела я. Марк Андреевич улыбнулся и отвел взгляд. Да, меня не проведешь. — А вы почему не отдыхаете? — Я уже отдохнула, — тоже отмахнулась и поспешила сменить тему: — Что за стихотворение про дождик? Мне понравилось. — Александр Блок, — ответил Марк Андреевич и даже не добавил ожидаемое мной «стыдно не знать». Прямо-таки обыкновенный человек. — Прочитайте, пожалуйста, еще что-нибудь. — Ночь, улица, фонарь... — Нет, — перебила я, совсем осмелев. Учитель выжидающе замолчал. — Это я и сама знаю. Прочтите что-то, чего не знаю. На лице Марка Андреевича появилось знакомое снисходительное выражение, однако он не сказал ничего лишнего о моих скудных познаниях в поэзии, хотя, уверена, эта мысль его посетила. Вместо этого учитель скользнул по мне задумчивым взглядом, сделал глоток чая и продекламировал одно из стихотворений Блока. Под стать дождливой погоде, чтецу и моему настроению оно было мрачным и отдавало безнадегой. Поэзией я никогда не интересовалась, даже в школьной программе намеренно пропускала обязательные для ознакомления стихи. Я их откровенно не понимала, постоянно теряла ритм и мысль автора, будучи, наверное, слишком черствой для искусства. Но вот уже которое произведение находило отклик в моей душе в прочтении Марка Андреевича. Он пропускал каждое слово через себя и это чувствовалось. — Ну как? — помолчав немного, спросил мое мнение учитель. — Мне понравилось, — искренне ответила я. — Или вы хотите услышать анализ? Марк Андреевич снова рассмеялся. — Не в этот раз. На улице посветлело и повода оставаться в лицее не было. Но уходить совсем не хотелось. Удивительно, что долгожданные тишину и покой я нашла в кабинете литературы, в обществе самого неприятного человека в лицее. Возвращаться из этого островка спокойствия в домашний хаос, который этим утром только усугубился, не хотелось как можно дольше. — Дождь закончился, — неосознанно подтолкнул меня к решению учитель. — Марк Андреевич, можно я еще у вас посижу? Мешать не буду, честное слово, я тихая. — Конечно, — пожал плечами мужчина, очевидно, недоумевая, почему ученица при первой возможности не бросается от него наутек, как это обычно бывает. Он придвинул ко мне коробку с оставшимися конфетами, а сам вывел компьютер из спящего режима и продолжил то, от чего я отвлекла его своим визитом. Сначала я тихо листала социальные сети, пока не затекла спина. Потом, решив, что совместное чаепитие с учителем дало мне некоторые привилегии, воткнула наушники, закинула ноги на соседний стул и в таком положении включила видео. Марк Андреевич и бровью не повел. Время пролетело быстро; когда солнце стало клониться к закату, я спросила у учителя позволения прийти на следующий день и, получив положительный ответ, довольная, умиротворенная и почти высохшая, ушла. Это были самые нестандартные каникулы за все время моей учебы, потому что остаток их я провела в лицее и была этим довольна. Изучив несколько стихотворений Блока и захватив с собой плитку шоколада, я пожаловала в кабинет литературы на следующий день. Признаюсь, менее решительно, так как перемена личности Марка Андреевича все еще казалась мне сказочной. Я готовила себя к тому, что, открыв дверь, встречу прежнего злобного Черта, но встретила нового знакомого — галантного мужчину с внушительной коллекцией чая и стихотворений в памяти. Таким он оставался все последующие дни. Мы говорили о поэзии, но в основном молча занимались своими делами, делясь друг с другом сладким. В последний день Марк Андреевич предложил заняться чем-то более полезным, чем зависание в телефоне. Я была немного разочарована, но не удивлена: знала, что рано или поздно учитель не выдержит созерцание моей лени. — Вот, — на парту упала стопка одинарных листочков. — Тест восьмиклассников. Это ответы, — рядом лег лист, исписанный аккуратным почерком. — Сверяйте. Я принялась за работу. Сверяла ответы, ставила красной ручкой плюсы и минусы, считала их, каллиграфически выводила оценки. Иногда встречалась глазами с Марком Андреевичем, который тоже проверял чьи-то работы напротив, но делал это ловчее, потому и закончил раньше. — Не пыльная работенка, — я заложила руки за голову и откинулась на спинку скрипучего стула. — Я может тоже учителем стану. Марк Андреевич закатил глаза и я не удержалась от смешка — выглядел он забавно, подобная мимика ему не идет. — Работа учителя — это не только проверочные работы. Это ответственность... — А вы почему учителем стали? — спросила я, чтобы на корню загубить нудную лекцию. Хотя вопрос правда был волнующим. Пусть за последние несколько дней Марк Андреевич раскрылся как адекватный и временами приятный человек, его учительские зверства не были забыты. Никто не мог поверить в искренность Черта, казалось, он стал учителем, чтобы иметь повод издеваться над детьми. — Так вышло, — не раздумывая, ответил Марк Андреевич. — Легко усваивал материал, красиво излагал мысли, и, наслушавшись собственных преподавателей, решил попробовать. Аспирантом вел лекции в университете, потом решил податься в школу. Тут все иначе. — Вам нравится? Марк Андреевич покрутил наручные часы, потуже затянул кожаный ремешок. Потом поднял на меня усталые глаза. — Вы умная девушка, Ирина. Сами все понимаете. Я умная девушка. Вот как, значит. А стоя у доски, слышу совсем другое. Как бы то ни было, слова учителя ублажили мое самолюбие, но не усыпили бдительность. Если ему не нравится текущая ситуация — уж не знаю, не находит общий язык с детьми или женским коллективом, маленькая зарплата, далеко от дома — почему не уйти? Не вернуться преподавать в университет или вообще попробовать себя в другой сфере? Спрашивать я не стала, посчитав, что причины не для моих ушей, иначе были бы озвучены, но любопытство разгоралось. — Кем вы хотите стать? — задал Марк Андреевич встречный вопрос. — Я так далеко не заглядываю, — засмеялась я. — Наверное, это будет связано с биологией. Марк Андреевич улыбнулся, но ничего не ответил. Мы поговорили об устройстве учебы в университете, о студенческих кружках. Оказалось, учитель литературы был активистом и организовывал многие мероприятия, хотя сейчас трудно поверить, что ему хоть на что-то на свете бывает не плевать. И хотя в течение разговора Марк Андреевич не менял делового тона, а я порой боялась слишком громко рассмеяться, чувствовалось, будто что-то в наших отношениях поменялось, склонило их в сторону дружбы. После посиделок в кабинете литературы, когда начинало вечереть, я тихо одевалась, дежурно прощалась с учителем и уходила, ни о чем не думая. В этот раз, когда я потянулась за пальто, Марк Андреевич вдруг отвлекся от своих дел и заговорил: — Уже стемнело, Кравчик. Может быть, вас проводить? Я посмотрела на серьезное лицо учителя. Нет, не шутит. — Да я живу недалеко, — отмахнулась я, от смущения перейдя в режим ускоренного надевания пальто. — Не смущайтесь так, — я увидела, как Марк Андреевич прикрыл ладонью возникшую улыбку. — Это простая вежливость. Я откашлялась, расправила плечи. Смущаюсь? Не на ту напал. Но согласиться на предложение учителя я не могла даже назло. Что-то мешало, какой-то невидимый барьер. Как можно видеться с учителем вне лицея? Казалось, он персонаж компьютерной игры, прикрепленный к одной локации, и если вывести из нее Марка Андреевича — вселенная схлопнется. — Спасибо, Марк Андреевич, я сама дойду. Учитель равнодушно кивнул. Это были далеко не лучшие дни моей жизни, но отчего-то хотелось их повторить.