Неклассическая литература

Я показательно ежедневно игнорировала Настю. Обиженная на ее равнодушие, я хотела ответить тем же: не здоровалась, не начинала разговор, по возможности старалась не смотреть в ее сторону. Однако моя война осталась незамеченной, соответственно, как и я сама. Мой молчаливый протест не увенчался ничем хорошим и не принес пользы, лишь усилил чувство брошенности, и короткие разговоры с одноклассниками не могли его облегчить. Дома терзающее душу чувство укреплялось. После нашей стычки мама не сказала лично мне ни слова, зато в красках расписывала свои эмоции отцу. Тот, как верный муж, принимал сторону супруги. Он разделил с ней обиду, но мучить меня «молчанкой» не стал, напротив — цеплялся к мелочам, срывался на меня, не упускал возможности назвать бессовестной или бестолковой. Напряжение возрастало, если семья собиралась на кухне. Точнее, если я оказывалась там, пока родители мирно ужинали. В спину мне летели рассуждения о том, что же стало роковой ошибкой в воспитании старшего ребенка. Признаться, я сама не могла объяснить своей злости на родителей, выросшей из напряжения в их присутствии. Последний год находиться рядом было не комфортно и я не упускала ни одного шанса сбежать и провести время вне дома. Сейчас это троекратно усилилось. Давящую атмосферу дома трудно стало выносить, но деваться от нее было некуда. В кабинете литературы сегодня я присутствовала в ранге простых учеников, но урок не слышала. Изображая внимательность, я рассматривала Марка Андреевича. Не говоря уж о том, что вид учителя мало меня интересовал, на его уроках я принимала вид избитой серой мышки, чтобы случайно не навлечь на себя беду в виде каверзного вопроса от бездушного Черта. Предшествующая неделя доказала, что у Черта душа есть, и личность его строится не только на всеобъемлющей ненависти. А еще выяснилось, что прячется это за привлекательной оболочкой. Марк Андреевич действительно был очень симпатичным мужчиной, хотя и стандартным. Среднего роста, среднего телосложения, со средней длиной волос. С них то мое изучение и началось. Темные прямые волосы всегда были уложены в аккуратную прическу, но не зафиксированы, из-за чего одна непослушная прядь падала на лоб, когда учитель опускал голову. Он заправлял ее длинными пальцами и рукав сползал, оголяя опоясанное плетеным кожаным браслетом жилистое запястье. Торс сложно было оценить под пиджаком или мешковатым джемпером, зато брюки прямого кроя подчеркивали крепкие бедра. Сзади в меня несколько раз ткнули ручкой, вырвав из неожиданно возникших мыслей, которые начинали смущать. Я обернулась к однокласснику, готовая сказать, что урок не слушаю и вообще ничего не знаю, так что не подскажу, но тот не собирался обращаться ко мне за помощью, а указал той же ручкой в направлении доски. Своими темно-серыми глазами Марк Андреевич словно прожигал дыру в моей голове. Как и многие одноклассники. Я внутренне, а может и внешне, сжалась, однако не от чувства страха, которое обуревало в подобных ситуациях, а от смущения. Даже кончики ушей запылали, благо, никто не мог видеть этого за копной волос. Нельзя было однозначно определить эмоции на лице учителя, но разъяренным он точно не был: за полтора года его достигшую апогея злость мы угадывали по малейшим признакам. Марк Андреевич хотел что-то сказать, но как будто не мог подобрать слов или удачно сформулировать фразу. Помолчав какое-то время, он почесал аккуратную короткую бороду — в полнейшей тишине послышалось шуршание, — сказал как обычно твердо, но тихо: — В облаках не витаем, — и продолжил вести урок. Я облегченно вздохнула, но поторопилась. Звонок для всех знаменовал начало перемены, а для меня — начало личного разговора с учителем, который жестом подозвал меня к себе. Одноклассники очень скоро покинули кабинет литературы, так что когда я подошла к учительскому столу, кругом было пусто. Это напомнило мне атмосферу, в которой проходили последние дни каникул. Счастливые дни покоя и умиротворения, кажущиеся такими далекими на фоне растущей лавины мрака, пусть и прошло не более двух недель. — Ирина, у вас все хорошо? — В смысле? — растерялась я, ожидающая чего угодно от учителя, кроме интереса к моей личной жизни. — Да как у всех... — Вы в последнее время совсем не сосредоточены на литературе, — объяснил Марк Андреевич, перебирая какие-то бумаги на столе. — Что-то случилось? Может быть, нужна помощь? — он взял один из листов и принялся его изучать. Все надежды на искренность отпали — он снова издевался. — Извините, такого больше не повторится. Не только литература страдала от моего невнимания, но и другие предметы. Мысли крутились только вокруг внезапного одиночества, безнадежности и отвратительной жалости к себе. Кругом кипела жизнь, но участвовать в ней расхотелось. Какое удовольствие может быть, если его не с кем разделить? Попытки убедить саму себя в самодостаточности и независимости приводили к большему отчаянию и я оставила их, пустив на смену принятие. А следом надвигалась всепоглощающая пустота. Марк Андреевич протянул мне пару бумажных салфеток и только тогда я поняла, что плачу, опустив голову и плечи, как забитый воробушек. Не пойму, как позволила себе расплакаться, да еще и перед малознакомым человеком, но отпираться было поздно. Я приняла салфетку, благодарно кивнув, но слезы уже было не остановить, они горячим потоком стекали по щекам, оставляли соленые следы на губах, а я едва слышно всхлипывала, сдерживая себя из последних сил от того, чтобы не зарыдать в голос. Какое-то время Марк Андреевич молча глядел на то, как я терзаю салфетку в попытке взять себя в руки, но потом одним шагом приблизился вплотную и положил широкую ладонь между моих лопаток. Он стал успокаивающе гладить меня по спине и я вмиг утихла, но не от его действенной помощи, а от невыносимого стыда. Я взрослый человек, а плачу как ребенок, так, что даже школьный учитель пожалел. Какой позор. — Извините, — тихо прохрипела я, отстраняясь от учителя. — Ничего, — ответил он, возвращая деловую дистанцию между нами. — Не вините себя, это всего лишь эмоции. Я кивнула, руками стирая остатки позора с лица. Я чувствовала себя как никогда ничтожно, такого дна в упадке моральных сил я еще не достигала. — Ира, — Марк Андреевич тронул меня за плечо и я вскинула брови, удивившись тому, что учитель обратился ко мне без присущего ему официоза. — Если захочешь поделиться тем, что с тобой происходит, ты всегда можешь прийти ко мне. — Мои брови поднялись еще выше. — Я не такой злой, каким кажусь. — Вы куда злее, — оборвала я. — Зачем вам выслушивать мои сопли? Марк Андреевич глубоко вздохнул, по его щекам заходили желваки, что еще раз доказывало его неискренность в намерении помочь. — Мне кажется, я смогу понять, — ответил учитель, не потеряв мягкого тона. Я сощурила глаза, всем видом давая понять, что не верю. Он опустил голову, челка упала ему на глаза. — Я ведь тоже не тороплюсь домой с работы, хотя далеко не трудоголик. Я понимаю чувство потерянности, когда не знаешь, куда себя деть. Действительно, Марк Андреевич как будто постоянно находился на рабочем месте. Никто не видел, чтобы учитель куда-то собирался или маячил у выхода из лицея, он всегда был тут, изредка лишь меняя свое местоположение на учительскую. — Хорошо, - сдалась я. — Спасибо за участие. Марк Андреевич слабо улыбнулся и хотел сказать что-то еще, но наш разговор прервался звуком открывающейся двери. Из-за нее выглянула тугая длинная косичка, а за ней пухлое лицо моей одноклассницы Маши. — Можно? — вполголоса спросила она. Преподаватель приглашающе махнул рукой и в кабинет следом за Машей вошли еще несколько человек, сдающих литературу. — Не унывайте, — пока вошедшие рассаживались по классу, Марк Андреевич протянул мне еще одну салфетку. — Рано или поздно все наладится. Конечно, рано или поздно. Но хотелось сейчас. В любом случае, я поблагодарила учителя за поддержку. Каким бы черствым и бездушным он ни казался на уроках, это был первый человек, кто заметил мое состояние и предложил свою помощь. Пусть я ей и не воспользуюсь — каким бы плачевным не считала я свое положение, друзей при желании найду и среди ровесников. Интересно, кстати, сколько лет учителю?.. Я направилась в сторону выхода из кабинета, но в последний момент вдруг остановилась. Взгляд упал на последнюю парту у стены. Она было свободна, ведь все сдающие охотно заняли места в первом ряду. Идти мне было все равно некуда и незачем, так что я заняла излюбленное место. Марк Андреевич не обратил внимание на это, или сделал вид, что не обратил, и начал факультатив. — Сегодня начнем разбор «Преступления и наказания». Одиннадцатиклассники приготовили ручки и я думала, начнут методично записывать лекцию, как это обычно бывало на уроках. Однако они свободно откинулись на спинки стульев и смотрели на учителя, ловя каждое его слово и активно включались в диалог, который неожиданно для меня строил Марк Андреевич с учениками. После первого вопроса ученики не уткнулись наигранно в тетради, ища там несуществующий ответ, а задумались, их задумчивость передалась и мне, хотя в обсуждении я участвовала только как наблюдатель. Посыпались предположения, на каждое из которых преподаватель отвечал кивком. Занятие шло увлекательно и как-то расслабленно, само собой перетекая, как художественное произведение, из одной части фабулы в другую. Я по-настоящему заинтересовалась факультативом, хотя изначально осталась здесь, чтобы убить время. Учащиеся не боялись высказывать свою точку зрения, какой бы она ни была, а учитель внимательно выслушивал каждую и комментировал. Все это было так не похоже на уже ставший привычным стиль преподавания литературы, что мне оставалось только удивляться. — Раз Раскольников нашел так много причин не совершать убийство, почему же он в итоге решился? Я смотрела на Марка Андреевича, который стоял у доски, оперевшись о нее и сложив на груди руки. Рукава его стильного кардигана были закатаны и оголяли предплечья с множеством браслетов на них. На лице заметна была полуулыбка, с которой преподаватель осматривал класс в ожидании ответа. — Что, просто так? — продолжил учитель, не услышав ни одного предположения. - Почему бы и нет, правильно? Марк Андреевич коротко рассмеялся и класс подхватил его смех. Моих губ тоже коснулась улыбка. Кабинет перестал казаться таким мрачным и холодным, каким был на уроках литературы. Сейчас тут как будто стало светлее и гостеприимнее, никто не хотел уйти как можно скорее. Одиннадцатиклассники проводили время не только с пользой, но и с удовольствием, и это не переставало меня удивлять. Наши с учителем взгляды столкнулись, его показался мне испытующим и я занервничала, так как ни один ответ не приходил мне в голову. Из обсуждаемого произведения я прочла не более десяти страниц, после чего обратилась к краткому содержанию. Литературой я вообще интересовалась не слишком, мне не нравилось анализировать тексты и строить на их основании рассуждения; гораздо проще давались прикладные науки, где достаточно было вызубрить материал и уметь правильно его применить. Трудно понять, почему вдруг душа потянулась к художественной литературе, и, что удивительнее — к поэзии. После нескольких дней в компании учителя я однажды поймала себя на желании найти в квартире один из старых сборников стихов, несомненно пылившийся уже долгие годы. Потратив немалое количество времени, мне удалось его найти, и следующие часы я потратила уже на чтение стихотворений самых разных авторов и жанров. Читая их, я ощущала, как внутри трепещет какое-то забытое чувство, имя которого никак не угадывалось, однако хотелось задержать его. Это было чувство, что есть в сером мире что-то безусловно и вечно светлое и оно таится в глубине души. Может быть, Марк Андреевич и правда хороший учитель? — Хорошо, давайте отвлечемся непосредственно от романа и немного порассуждаем, как вы любите, — школьники приободрились и чуть подались вперед. — Пофилософствуем на тему жизни. Самое ценное, что есть у человека — это его жизнь. — Пока нет машины, — прозвучал голос одного из учеников, вызвав волну смеха. Марк Андреевич тоже улыбнулся, приложил указательный палец к губам и теперь молча и внимательно наблюдал за учащимися. — Или семьи, — добавил парень со второго ряда. Девочка со строгим лицом и острым взглядом обернулась к нему спереди. — Семья — только одна из частей жизни. А есть еще работа, увлечения, друзья: это все и есть жизнь вкупе. Жизнь ценна тем, — она посмотрела на учителя, — что она наполнена событиями. Разве жизнь человека, который сутками сидит на диване в одиночестве, ценна? — И что же, его тогда и убить не жалко? — вырвалось у меня. Школьники все, как один, обернулись ко мне, как будто только заметили. Марк Андреевич тоже перевел внимательный взгляд на меня. Сначала я стушевалась под всеобщим вниманием, но взяла себя в руки, выпрямилась, и продолжила, медленно переводя взгляд с одних глаз на другие: — Сидит себе и сидит, но у него тоже есть свои чувства и переживания, так же как и у вечно занятого человека. Может, он копит силы для будущих свершений. Как Обломов. — Ой, Кравчик, — девочка со строгим лицом закатила глаза. — Ты бы помалкивала. — Татьяна, — осадил ее Марк Андреевич. Та вздрогнула и чуть пригнула голову. — У нас тут открытое обсуждение и все мнения мы принимаем. И тем более не переходим на личности, помните? — получив кивок в ответ, учитель ободряюще улыбнулся мне. — Спасибо, что участвуете в нашем обсуждении, Ирина. — А вообще-то, правильно, — снова заговорил парень, пошутивший про ценность машины. Все обратились к нему и я облегченно выдохнула, хотя меня и грыз червячок, уверявший, что я только что сказала какой-то несусветный бред. — Что бы человек ни делал, главное, чтобы ему нравилось. Тогда жизнь будет иметь ценность для него самого, а значит, и для остальных должна. Сорок минут пролетели незаметно за обсуждением философских вопросов и романа, который мне вдруг захотелось прочесть целиком, несмотря на вспомнившуюся тоску, которая проснулась во мне уже после первой страницы. Не верилось даже, что этот текст, показавшийся мне таким черствым, содержит интересный сюжет. Я стала думать о том, с каким удовольствием этим вечером открою заброшенную книгу и немного — об учителе литературы. В коридоре я нагнала Машу. — Так у вас проходят все факультативы? — Да, — ответила одноклассница растерянно. — А ты чего тут вообще... — Почему на уроках он не бывает таким же... — перебила ее я. — Нормальным? — подсказал Маша, хихикнув и забыв свой вопрос. — Потому что вы этого не хотите. Теперь уже я растерялась. — Как это не хотим? Маша тяжело вздохнула, глядя на меня так, будто я была безнадежной тупицей, и перекинула длинную косу через плечо. — Зачем растрачивать силы ради тех, кто этого не ценит? — вопросом ответила девушка. Я прокручивала в голове все уроки литературы, что помнила, и не могла припомнить ни одного случая, когда кто-либо из учеников вел себя вызывающе. Зато случаев, когда Марк Андреевич выходил из себя из-за каких-то мелочей — огромное множество. — Он же учитель, — ответ мой прозвучал как-то глупо. — Он и учит, — пожала плечами Маша. Я хотела получить разъяснения, но только больше запуталась. Каждому первому ведь известно, что преподаватель литературы — деспот, псих и вообще не человек. Каждый его урок страшен, каждый вопрос, заданный ему по теме или без — наказуем, как минимум, презрительным взглядом. Разве не его персона удостаивается постоянных осуждений в компании моих приятелей? А если его осуждают ребята на курилке — остальные не могут не думать так же. Совершенно точно.