Неклассическая литература

Перед своим актерским дебютом мы не нервничали. Пусть почти не было репетиций, а исполнителю одной из ролей пришлось искать замену за два дня до выступления — все-таки это был детский школьный утренник, а наша задача заключалась в создании праздничного настроения, а не демонстрации драматических талантов. Однако существовала причина, по которой меня охватил мандраж еще накануне ночью, и сейчас эта причина находилась ровно напротив меня, зажмурив глаза и силясь сдержать улыбку, отчего уголки губ подрагивали. Так как организация утренника полностью легла на плечи безотказных активистов, то и наложением грима пришлось заниматься самостоятельно. — Я даже кисточкой к нему притронуться боюсь! — А я вообще подходить ближе, чем на два метра! Сама этим займись, у вас контакт налажен. Я хмуро смотрела на Шульгу и десятиклассницу в костюмах эльфов и злилась от бессилия и неспособности отстоять свое нежелание гримировать учителя. — Пусть сам себе рожу раскрашивает, — злобно пробурчала я, но в итоге сдалась. Против железных аргументов Шульги, которая обожала смотреть дебаты, возразить было совершенно нечего. Марк Андреевич в этот день пребывал в приятном расположении духа — улыбался, шутил; и все равно внутренности сводило от ужаса видеть его так близко и таким беззащитным. Его лицо было в моем распоряжении, я даже могла нарисовать какую-нибудь гадость у него на лбу и порадовать этим все труппу. Это чувство власти будоражило, но не меньше, стоит признаться, будоражило другое. Легкая кисточка, движения которой подчинялись моей воле, воспринималась продолжением руки. Я направляла ее по линии скул, прямому лбу, тонкому носу. Она едва заметно подрагивала, огибая аккуратно стриженную бороду по отросшей щетине. Она двигалась аккуратно и нежно, я бы сказала, ласково, вторя тому, как мысленно я проводила по лицу Марка Андреевича собственной рукой. И чем чаще учитель жмурился и вздрагивал от чувствительных прикосновений, тем больше наливалось жаром мое тело. — Марк Андреевич, вы любите Новый год? — спросила я, пользуясь случаем поговорить с учителем на отвлеченные темы и одновременно развеивая неловкость вынужденных прикосновений к лицу мужчины. — Да, очень, — искренне ответил он. — Волшебное время. Люди становятся другими: более открытыми, счастливыми, романтичными. — Да, — поторопилась я поддержать разговор, когда на ум пришла подходящая мысль. — Отец сделал моей маме предложение в Новый год. Очень романтично, хотя и банально. — А я не считаю это банальным, — возразил учитель, на мгновение открыв глаза, но тут же закрыл их снова, наткнувшись на мое строгое лицо и кисточку прямо у века. — Целый год подходит к концу и люди торопятся завершить дела, до которых никак не доходили руки. Или не хватало смелости. Я замерла в задумчивости, глядя на красивое лицо Марка Андреевича, к которому так хотелось прикоснуться, хотя бы мимолетно, пальцами. Я не осмеливалась сделать этого, даже невзначай растянув кожу вокруг глаз, испещренную мимическими морщинками. Наверное, это потому, что до Нового года еще неделя. — А вы? — прервал молчание Марк Андреевич, оказывается, смотревший прямо на меня какое-то время. Я коротко кивнула и, опомнившись, снова коснулась кисточкой дрожащих закрытых век. — Наверное, соберетесь с друзьями? — Да, вероятнее всего, — быстро и твердо ответила я, потеряв желание далее обсуждать эту тему. Ведь на самом деле этот праздник с возрастом стал настолько романтичным, что все разбились на этот вечер по парам. Мне же оставалось провести Новый год с семьей и перспектива эта меня ужасно расстраивала. — Марк Андреевич, если вы будете дергаться, нарисую вам кривые усы, — пригрозила я, когда он в очередной раз вздрогнул. — Умеете убеждать: кривые усы мне бы и правда не хотелось. Кисточка во время разговора мазнула по губам учителя, оставив на них жирную черную линию аквагрима. — Молчите! — грозно воскликнула я. Неосознанным движением я смочила ватный диск водой из пластикового стаканчика, поднесла к лицу, чтобы исправить ошибку, и замерла. Рука качалась вперед-назад, приближаясь к лицу учителя и тут же отталкиваясь от воздуха, будто он был наэлектризован. Одно дело — стирать краску со щеки или лба, но с губ... Будто вырос невидимый барьер, не позволяющий дотронуться до интимной зоны. Было в этом движении что-то желанное, а потому пугающее. Отреагировав на заминку, Марк Андреевич приоткрыл, а затем распахнул глаза. Мы встретились взглядами лишь на секунду, за которую я успела закаменеть. Пальцы, сжимающие вату, напряглись и рука перестала качаться, окончательно замерев у губ преподавателя. Он тоже как будто перестал дышать и привычным, скорее всего, движением облизнул губы. Скривился, почувствовав привкус краски. — Давай, — он выхватил из моих рук диск, избавив меня от мучительной необходимости. Только тогда я выдохнула. Я не избавилась от сомнительного чувства к учителю, от которого стала меньше бояться его и при этом больше нервничать в его присутствии. Я уже не тряслась, когда подходила к нему, могла заговаривать первой, высказывать свое мнение и в ответ получала легкую улыбку: все это окружающие понимали под выражением «наладить контакт», которое часто звучало в отношении нашего с Марком Андреевичем взаимодействия. Ко мне подходили с просьбами замолвить словечко перед учителем, уточнить у него спорную ситуацию, дурацких вопросов тоже хватало. Так я стала пресс-секретарем Черта. Звание солидное, но неоднозначное, совсем как «адвокат Дьявола». Хотела ли я избавиться от всего этого, поменять ситуацию? Так и не смогла ответить самой себе на этот вопрос, но в последнее время чаще вспоминалось, что при невозможности (или все-таки нежелании?) изменить ситуацию, можно изменить свое отношение к ней. Да, мне, похоже, нравился учитель, я ему симпатизировала, может, была влюблена — масштаб трагедии еще не был понятен. Да, может, это дико, учитывая его положение и особенности характера. Зато я перестала перекрещиваться перед уроками литературы и задерживать дыхание в надежде, что растворюсь в воздухе и меня не спросят. Зато более приятные мысли вытеснили заевшие, как старая пластинка, переживания о Саше и Насте. Зато, в конце концов, я перестала относиться к жизни, как к бессмысленному существованию. Разве может быть чувство, родившееся на пепелище и сумевшее превратить его в невинный расцветающий сад, не прекрасным? — Нравится? — спросила я, когда Марк Андреевич рассматривал получившийся грим через фронтальную камеру моего телефона. Он крутил головой и забавно хмурился, будто входя в роль злодея. Очень хотелось сказать что-то вроде «вам к лицу, Марк Андреевич» или «эта роль определенно создана для вас», но все было не то. Комплименты к дьявольскому образу подобрать было сложно, все они звучали издевательски и я, уже наученная горьким опытом, предпочла сохранить терпеливое молчание. — Нравится, — ответил учитель. Его взгляд, наконец, свободный от созерцания грима, прошелся по мне. — Кстати, Ира, ты... «Нравлюсь?»: мелькнуло в голове и я чуть не вздрогнула от этой мысли. Учитель поджал губы и рассматривал мои закрученные волосы и струящееся розовое платье, подбирая слова. — Сегодня очень красивая, — закончил мысль Марк Андреевич. Окрыленная неожиданным комплиментом, я не сразу и заметила, что учитель снова перешел на «ты». Многие учителя, даже большинство из них, всегда обращались к ученикам на «ты» и особенной реакции это не вызывало. Такое обращение же от Марка Андреевича, склонного всеми способами дистанцироваться от учеников, воспринималось, как крушение барьеров. Будто он открыл огромные железные ворота, обвитые железной проволокой, и сделал шаг навстречу. Будто он выделил меня из массы и перевел на другой уровень. — Ой, да ладно вам, — отмахнулась я как можно небрежнее. Как бы не казалось, что еще далеко, все же пробил час и утренник начался. С папой-королем и дедом Морозом я, в роли принцессы, встретила ребятню. От их горящих глаз и сверкающих нарядов в актовом зале стало светлее, наш командный дух и настроение взлетели до рекордной отметки и дело пошло так гладко, будто мы занимались им каждую зиму ежедневно. Паша, кажется, нашел свою нишу и перенаправил энергию из неблагодарного дела сбора и распространения сплетен в актерское мастерство. На него нельзя было взглянуть без улыбки в этом царском наряде и короне, не помещающейся на голове. Но не потому, что он выглядел глупо, напротив — он отыгрывал роль умело, импровизировал, а главное — поднимал детям настроение. Я, привыкшая к публичным выступлениям, ужасно волновалась и из-за этого слишком натянуто, как мне казалось, улыбалась. Роль принцессы предполагала тактильное взаимодействие с чертом, и если с Кимом такая близость меня ничуть не беспокоила, то сейчас, вспомнив, что место Кима занял человек, чьих прикосновений я по-настоящему желала, меня обуял страх. Короткая сценка, небольшой интерактив со зрителями и в зал из гримерной под наводящую страх музыку вышел Черт. Его появление произвело фурор: дети визжали и прятались друг за другом, а мы переглядывались между собой, удивленные грозным рыком и мерзким, истинно чертовым, хихиканьем преподавателя. — Уходи отсюда, чудище! — басом проговорил король, быстро отставив рвущийся наружу смех и вернувшись в роль. — Не отдам я тебе свою дочь, и не проси! — А я просить не буду, — ответил Черт и показал королю Паше язык, отчего я чуть не вышла из образа и не рассмеялась вместо того, чтобы в ужасе озираться по сторонам. Марк Андреевич так и не побывал на репетиции, так как, чтобы провести генеральный прогон, администрация школы не смогла выделить времени. Актовый зал в последние дни второй четверти пользовался большим спросом. Поэтому мы всей труппой объясняли преподавателю, что и в какой момент нужно сделать, в гримерке, в тот короткий период, пока дети с родителями заполняли зал. И если у многих существовали сомнения в том, что Марк Андреевич — хороший учитель, то в том, что он — хороший ученик, уже не сомневался никто. — Сам заберу, — нахально заявил Черт, подскочил ко мне и легко взял меня на руки. Я почувствовала себя невесомой, но все же покрепче ухватилась за его шею, случайно царапнув острым ногтем. Марк Андреевич только мотнул головой. Он был так близко, что я чувствовала жар и слабый запах его тела, без примесей одеколона или геля для душа, но от того как будто только более приятный. — Спасите! — закричала я, прогнав наваждение. Черт быстрым шагом прошелся вокруг елки, догоняемый запыхавшимся дедом Морозом, злодейски рассмеялся напоследок и мы скрылись в гримерной, где, смотря за действом через щель приоткрытой двери, уже ждали своего выхода остальные действующие лица — эльфы и Снегурочка-Настя. Шульга удивительно красиво выглядела с заостренными ушами и в зеленом костюме, контрастирующем с ее рыжими волосами. Если бы это был не детский утренник, а корпоратив, она была бы в центре внимания. Так я и сказала ей перед выступлением, когда она придирчиво осматривала себя в зеркале. Сейчас и Оля показала мне «класс» и эльфы выбежали в зал. Марк Андреевич поставил меня на пол и только тогда я рассмеялась. — Марк Андреевич, вы прямо профессиональный актер, — сквозь смех проговорила я. — Я и сам не ожидал, — учитель перенял мое настроение и вот мы уже вдвоем сгибались от хохота под недоуменный взгляд Насти. Вскоре и она покинула комнату, когда пришло время присоединиться к действу. Мы остались с Марком Андреевичем вдвоем, из-за чего я смутилась и притихла. Мои руки как-то оказались сжатыми в руках мужчины. Заметив это, он поспешно отпустил их. — Да-а, — неопределенно протянула я и кашлянула, прогоняя остатки веселости. Я смотрела на Марка Андреевича, и в гриме и дурацком костюме он казался мне самым красивым. Сердце взмывало и падало, когда мы смотрели друг другу в глаза и мне виделись в них отблески собственных эмоций. За закрытой дверью гремела музыка, звучали зычные голоса и детский смех, а здесь было совсем тихо, не слышно даже дыхания, только чудился звон воздуха. В один момент во мне что-то стрельнуло. Перемкнуло, взорвалось, заискрилось — что-то произошло, выбив из мыслей и тела всю возможную неловкость, неуверенность, страх. Только одно желание руководило мной и заставляло закрывать глаза на все препятствия. Впереди была только цель. Полшага отделяло меня от учителя и я, не задумываясь, сделала его. Руки сами потянулись к его лицу, ступни сами подняли тело на носочках и губы сами, без помощи глаз, нашли губы Марка Андреевича. Это не был поцелуй в классическом его понимании, всего лишь краткое влажное прикосновение одних губ к другим, однако от осуществления столь желанного внутри меня поднялся ураган. Коктейль из волнения, стыда и удовольствия несся по венам, доставляя эти чувства в каждую клеточку тела, заставляя дрожать и забирая возможность понять, от какого из компонентов холодеют кончики пальцев. Не прошло и пяти секунд, как я отступила. Глаза оставались закрытыми — меня одолевали эмоции, от которых не хотелось избавляться. Я всем существом стремилась прочувствовать их и запомнить, чтобы написать стихотворение, песню, картину — что угодно, лишь бы передать, лишь бы облечь в форму. До слуха донесся тяжелый вздох Марка Андреевича и только тогда я открыла глаза, чтобы украдкой взглянуть на него. Сейчас он не был похож на того Марка Андреевича, который тяжелым взглядом окидывал класс в начале занятия и все полтора часа неусыпно следил за дисциплиной. На того, кого ученики прозвали Чертом за вспыльчивый характер и привычку разговаривать с учениками грубо. Но не был он похож и на того Марка Андреевича, который говорил мне успокаивающие слова, наливал чай в своем кабинете и рассказывал о студенческих годах. Сейчас передо мной стоял тот Марк Андреевич, которого я видела один раз, мельком и не придала значения настолько, что этот образ стерся из памяти. По его щекам ходили желваки, брови опустились, а серые глаза смотрели на меня из-под полуопущенных век с плохо поддающимся объяснению выражением. Но этот взгляд, хоть и не был точно распознан, рвал душу на части и был красноречивее любых слов и действий.