Неклассическая литература

Не знаю, что я чувствовала все эти дни, но это было что-то нехорошее. Не хотелось делать ничего лишнего: поесть, поспать, утолить естественные потребности, не больше. Лицей я посещала из-за слова «надо», хотя оно же не могло заставить меня делать домашние задания. Учителя великодушно закрывали глаза на это. До Нового года оставалось всего ничего и каждый жил в состоянии трепетного предвкушения. Зачем портить самому себе праздник, реагируя на такие мелочи? А вот мой праздник был испорчен по моей же вине. Ребята-активисты то и дело заводили разговор о своем успехе на детском утреннике, каким-то образом оказываясь рядом со мной. То от одного, то от другого было слышно пресловутое «а помнишь». Я гнала от себя воспоминания и избегала разговоров о выступлении, потому что мысли, так или иначе, перетекали к тому, что произошло в гримерке. А когда речь заходила о Марке Андреевиче, показавшем себя с неожиданной для учеников стороны, мозг тратил все ресурсы, чтобы оградить меня от негативного воздействия со стороны и голоса ребят слышались мне, как через толщу воды. В тот день он промолчал. Молчал, когда в гримерку по очереди входили ребята, чтобы перевести дух. Молчал, когда они выходили. Молчал, когда, снимая костюмы после выступления, ребята делились эмоциями. Он говорил только в зале, перед ребятами, талантливо исполняя свою роль. Я ждала серьезного разговора о том, что такое «хорошо» и что такое «плохо», но не получила даже его. Марк Андреевич не стал разбираться, но и не стал делать вид, что ничего не произошло. Я не понимала. Я не знала, как вести себя в сложившейся ситуации и потому, как обычно, выбрала ничего не делать. Не говорить, не слушать, не делать, не анализировать. Жить дальше, пока одни мысли не вытеснят другие, все забудется и наладится. В этой четверти оставалось пережить только одну пару литературы, которая предательски стояла по «верхней» неделе последней. Неминуемая встреча с учителем заставляла нервничать и продумывать пути отступления. Но не смогу же я бегать от него вечно? Это последний день четверти, а не года, впереди еще несколько месяцев и я не смогу на все это время взять и забыть о литературе. Марк Андреевич сидел за своим столом, но не уткнувшись в бумаги, как обычно, а смотря на входящих учеников. На негнущихся ногах я прошла к парте, старательно пряча глаза. — Добрый день, — разнесся по кабинету голос преподавателя, как только звонок окончил свою трель. — Сегодня не буду вас мучить. Давайте поговорим о чем-то приятном. Предложение было настолько неожиданным, что я не удержалась и подняла голову. Одноклассники тоже закрутили головами и несмело зашептались. — Мы с вами больше не встретимся? — негромко спросил Юра — единственный, кто мог подавать голос на уроках литературы, благодаря своей наглости, которая обычно ему только мешала. Не сдержавшись, я хмыкнула. Как бы не разыгрывались в последнее время гормоны, никто не забыт и ничто не забыто. И если отравленный чувствами мозг считал Марка Андреевича одним из интереснейших, красивейших и самых понимающих людей в мире, то он не мог стереть все те неприятные моменты, связанные с Чертом. В особенности тот, когда мы собрали подписи старшеклассников под заявлением и отнесли его толпой директору. Марк Андреевич не мог не узнать об этом, и следующие недели после этого инцидента все подписавшиеся пользовались повышенным вниманием со стороны преподавателя. В их числе была и я, получившая столько скрыто нелестных высказываний в свою сторону и придирок, что родители могли бы еще посоревноваться с литератором за звание чемпиона пассивной агрессии. — Закройся, — грубо ответила нахалу Маша, чем вызвала удивленные взгляды не только одноклассников, но и учителя. — Действительно приятно будет, если мы тебя больше не увидим. — Извините, Марк Андреевич, — отозвалась соседка отличницы. — Это он от глупости... — Всем глупым — счастье от безумья, всем умным — горе от ума, — медленно проговорил Марк Андреевич. Я все же подняла на него глаза и теперь наблюдала, как учитель принимает излюбленную позу: опирается о стол бедрами и скрещивает на груди руки. И больше не могла отвести взгляд, как ни старалась. — У каждого из нас собственное понимание счастья, и если вы, Юрий, счастливы, когда не видите меня — можете здесь не появляться. Марк Андреевич подошел к окну, которое в его кабинете, кажется, никогда не было закрыто, сделал глубокий вдох. Девочки смотрели на Юру с неприкрытым укором. — Мы с вами обсуждаем произведения и конкретные ситуации, которые происходят в них, — продолжил Марк Андреевич, справившись, насколько я поняла, с эмоциями и вернувшись на место. — Но мало говорим об абстрактном. Честь, благородство, любовь, — в груди екнуло, — счастье и горе, конечно. Без горя счастья быть не может, как дыма без огня. Марк Андреевич стал рассуждать на вечную тему и понемногу втягивать в обсуждение ребят, которые вошли в диалог достаточно легко. В кабинете стало легче дышать, как будто он, наконец, проветрился. Отовсюду слышны были голоса, кто-то заводил долгое рассуждение, кто-то добавлял пару слов к уже высказанному. Я слушала их с интересом, кивала, хмурилась, улыбалась. Но не слышала. Все слова проходили мимо, надолго не задерживаясь и я тут же забывала все, что было сказано, потому отмалчивалась. А еще потому, что слишком внимательно смотрела, а не слушала. Мой взгляд был пригвожден к фигуре учителя, он следовал за ним в любую точку класса и замечал каждое движение руки или головы. Я будто неосознанно пыталась прочесть Марка Андреевича, понять, о чем он думает той частью своей личности, которая является человеком, а не учителем. Но он избегал смотреть на меня и отсутствие зрительного контакта сильно мешало. Я не верила в то, что ему все равно. Отказывалась верить. Я ведь не безумная влюбленная и видела, что он относится ко мне иначе, чем к другим. В ином случае я бы не сделала того, что сделала. Я не могла так ошибиться. Полтора часа прошли легко и приятно для класса, если судить по тому, с каким огорчением ребята завздыхали, услышав звонок. — Спасибо за приятную беседу, одиннадцатый «А», — с улыбкой в голосе произнес Марк Андреевич. — Всем хороших каникул. Марченко, Глазкова и Кравчик, задержитесь, пожалуйста. Одноклассники в ответ желали хороших каникул учителю и, шумно переговариваясь, покидали кабинет. Только мы втроем, собрав вещи, приблизились к учительскому столу. Они — настороженно, я — опасливо, спрятавшись за их спинами. Пальцы беспокойно теребили ремень сумки, пока я ждала своей очереди. Он говорил о спорных полугодовых оценках. Давал одноклассникам дополнительные задания на каникулы взамен на оценку «авансом» , после чего отпускал. В итоге я осталась с ним один на один. Снова. Марк Андреевич окинул меня взглядом снизу вверх, от которого к щекам моментально прилила кровь. Он посмотрел на меня, пожалуй, впервые с утренника. — Спорная оценка, — негромко напомнила я учителю спустя некоторое время молчания. Он медленно поднялся и прошел в другой конец класса, сопровождаемый моим взглядом через плечо. — Нет, — протянул он на выдохе. Дверь закрылась и ключ в замочной скважине сделал один оборот, поместив кабинет в тишину. — Твердая «четыре», — его шаги гулко раздавались по помещению, пока учитель шел обратно ко мне. Я затравленно смотрела в лицо Марка Андреевича. Все, что происходило сейчас, не предвещало ничего хорошего. — Не переживай, — его холодная ладонь коснулась моих беспокойных пальцев. — Все хорошо. Я сглотнула комок. — О чем вы хотели поговорить? Марк Андреевич снова вздохнул с такой тяжестью, словно решал мировую проблему. Закрыл окно, но теплее в кабинете не стало. Меня передернуло. — Ты осознаешь, что сделала? — он стоял спиной, но меньше от этого руки трястись не стали. Я сложила их на груди, крепко вцепившись в собственные плечи. — Что сделала? — глупо переспросила я. Учитель оперся руками о подоконник и опустил голову. — Я говорю с тобой, как со взрослым человеком. Я не поставлю тебе оценку за неправильный ответ. Сейчас вообще не существует правильного или неправильного ответа, понимаешь? — он обернулся ко мне и взгляд его изменился. Показная холодность сошла, уступив место волнению. Марк Андреевич торопливо приблизился ко мне. Его руки легли на мои предплечья, он чуть опустил голову, заглядывая мне в лицо и повторил смягчившимся голосом: — Все хорошо. Я запрокинула голову, будто хотела, чтобы выступившие слезы вернулись, откуда пришли. Мой вздох был не под стать учительскому, но тоже достаточно тяжелым. — Марк Андреевич, пожалуйста, не задавайте мне вопросов, — попросила я севшим голосом. — Это невозможно, — ответил учитель, снова отстраняясь от меня. — После того, что произошло... это невозможно. — Я перевела взгляд с потолка на портрет Тургенева, избегая смотреть на учителя. — Ира, — дыхание вновь замерло на мгновение, как происходило каждый раз, когда он называл меня по обычному, не полному имени, — я задаю тебе этот вопрос не для того, чтобы помучить. Это действительно важно. Я смахнула с щеки слезу, тонким ручейком пересекавшую лицо. Это был невыносимо тяжелый разговор. Я бы предпочла, чтобы его не было. Но поцеловать учителя я по-настоящему хотела и я это сделала, повинуясь внутреннему порыву. Разве не так поступают литературные герои? — Может быть, я осознаю это не в полной мере, — уклончиво начала я. — Но я хотела и... — раздался судорожный всхлип и я, раздражаясь на свою чрезмерную взволнованность, тряхнула головой. — Извините. Забудьте. Рука учителя мягко коснулась моей щеки. Первой реакцией было отстраниться, что я и попыталась сделать, резко дернув головой в сторону, но Марк Андреевич пресек эту попытку, обхватив мое лицо двумя руками. — Посмотри на меня, — попросил он, приподнимая мою голову. Искренняя просьба в его голосе убедила меня не дергаться, а повиноваться. И тогда я заметила огонь какого-то смутно знакомого чувства в его глазах. — Ира. — Он назвал мое имя не так, будто хотел окликнуть или обратиться, а будто только узнал. Будто отчаянно искал меня в толпе и, наконец, нашел. Отчаянье — вот что за чувство я увидела в его глазах. Оно разгоралось равномерно с тем, как наши лица приближались друг к другу и поглотило меня с головой, когда губы Марка Андреевича нашли мои. Напряженными влажными губами он целовал меня нерешительно, бережно касаясь верхней губы и после короткой паузы переходя к нижней. Все внутри меня трепетало от каждого прикосновения, и колени дрожали так, что я схватилась за талию мужчины, чтобы не расплыться по кабинету лужицей. Дыхание перехватывало и в паузах между короткими поцелуями мы синхронно делали вдох, чтобы вернуться к желанным губам. Марк Андреевич прислонился своим лбом к моему и в этом движении было не меньше чувств, чем в нашем поцелуе. Его руки скользнули с моего лица на плечи и крепко прижали к телу. Я крепче обхватила торс мужчины и уткнулась в мягкий трикотаж, приходя в себя и избавляясь от головокружения. — Ты хочешь, чтобы я что-то сказал? — тихо, почти шепотом спросил Марк Андреевич. Я покачала головой. Слова были не нужны.