Неклассическая литература

В этот раз новогодние каникулы были тягучими, как свежая смола. Я делала все, чтобы они прошли как можно скорее, но за что бы ни принималась, мысли неуклонно возвращались к учителю. Правильно ли это? Временно или по-настоящему? Что он думает? Эти вопросы раз за разом проносились в голове и раз за разом, как на пленке, прокручивались сцены наших поцелуев, одного — неловкого, глупого, от которого хотелось стыдливо спрятать глаза, и второго — неожиданного, невероятного, сносящего голову. К концу первой недели я решительно вышла из комнаты, оделась, намереваясь отправиться прямиком в лицей, но подумала, что, в отличие от других, новогодние каникулы для всех и, должно быть, даже учителей в учебном заведении не застать. К концу второй раздобыла у старосты номер телефона литератора, даже набрала его, но, глядя на набранные одиннадцать цифр и изображение зеленой трубки под ними, вдруг побоялась показаться назойливой. Я не догадывалась, о чем он думал все это время и к каким выводам пришел. Но сама в итоге пришла к выводу, что мучилась не от возможного плохого исхода, а от невыносимой неизвестности. А когда наступил первый день новой четверти, думала уже только о том, что наконец-то увижу его. Последний раз я так радовалась тому, что пойду в школу, наверное, первого сентября одиннадцать лет назад. Потому что с каждым днем розовые очки спадали и к седьмому сентября маленькой мне стало ясно, что всю жизнь меня жестоко обманывали. С тех пор школу я так и не полюбила. Но теперь меня тянуло туда с неизвестной ранее силой. Утром я провела в ванной на пару десятков минут больше, чем обычно. Вырисовывала тонкие «стрелки», укладывала волосы в легкие локоны. Потом, под аккомпанемент барабанящего в дверь отца, возвращала все обратно. Как-то неловко, не день рождения все-таки. В двери лицея я буквально влетела и сразу попала в объятия Шульги. Она рассказывала о том, как провела прошедшие две недели и я искренне старалась слушать, но слишком часто отвлекалась. Глаза беспрестанно изучали окружение в поисках фигуры литератора, но не находили ее. Я не увидела его в коридоре перед занятиями. На одной из перемен проходила мимо кабинета литературы, но дверь в него оказалась закрыта. Открыть ее я не решилась. К тому же, весь день Шульга ловила меня за руку и продолжала рассказывать о своих новогодних приключениях с Андреем. Учителя активно втягивали забывших учебу одиннадцатиклассников в рутину, и в итоге моя эйфория окончательно пропала. После всех занятий я подумала над тем, чтобы постучаться в кабинет литературы, но не нашла достойной причины, которая бы оправдывала это действие хотя бы в моих собственных глазах. Совсем погрустневшая, я спускалась к раздевалке, уныло глядя под ноги. — Кравчик, — среди многоголосого гомона я услышала только один голос — тот, который вспоминала все две недели. Марк Андреевич, стоявший в пролете, подозвал меня жестом. Воровато оглянувшись, я подошла к нему. От взгляда на учителя все мое тело задрожало от охватившего волнения. Иногда я спрашивала себя, что, если тот поцелуй мне привиделся? Все было слишком нереально, а отсутствие встреч с Марком Андреевичем и каких-либо напоминаний о произошедшем заставляло чувствовать, что последнего дня перед каникулами не было. Но он был и тот поцелуй тоже был. Я не видела подтверждение этого в по обыкновению холодных глазах учителя, но чувствовала всем существом, как затрещал между нами воздух, когда один только шаг отделял меня от Марка Андреевича. — Здравствуйте, Марк Андреевич, — проронила я, поправляя волосы. — Добрый день, — он бросил взгляд за мою спину и понизил голос: — Помнишь, где я паркую машину? От заполнивших меня эмоций, каждая из которых так или иначе соприкасалась с волнением, я едва не подпрыгнула. — Помню. Вместо ответа Марк Андреевич легко улыбнулся, кивнул мне и продолжил подниматься по лестнице. Я проводила его взглядом, в очередной раз думая, какой же он красивый. Ожидая учителя во дворах, я успела замерзнуть — январские морозы ударили раньше, чем обычно, а потому резко и неожиданно. И хотя я терпеть не могла ощущение холода, пробирающегося через слои одежды до самых костей, ради долгожданной встречи с Марком Андреевичем терпела, пританцовывая на месте. Еще издалека мужчина махнул мне рукой в сторону припаркованного автомобиля — в этот раз чистого. Подрагивая, я прошла к нему, открыла дверь пассажирского сидения, чуть не взвизгнув от обдавшего руку стального холода. Мы снова остались наедине. Так долго я ждала этого, что сложилось ощущение эфемерности происходящего: только тронь — и пропадет. Но когда мужчина тронул меня за плечо, ничего не пропало, только усилился внутренний трепет. — Как ты провела каникулы? — спросил Марк Андреевич, когда я повернулась к нему. Мне не хотелось разговаривать. Хотелось прижаться к нему, ощутить тепло чужого тела через верхнюю одежду, прикоснуться к рукам и губам. Но в теле возникла скованность. — Ничего интересного, — отмахнулась я. В голове пронеслись мучительные дни ожидания этой встречи, которая начала меня разочаровывать. — А вы? — Тоже, — ответил учитель задумчиво. Он стянул с меня шапку, пригладил наэлектризованные волосы. Стало вдруг теплее. Я смотрела в лицо учителя, а он смотрел будто сквозь меня, о чем-то раздумывая. О чем, я так и не спросила: когда мужчина медленно стал приближаться, все еще держа ладонь на моей голове, все мысли вдруг расплылись до невнятных форм. Марк Андреевич коснулся моих губ так же бережно, как в первый раз, почти невинно, но и от этого меня обдало жаром. Его поцелуи согревали лучше, чем печка старой Тойоты. — Я думал, Ира, — прошептал Марк Андреевич мне в волосы и отстранился, к моему разочарованию. Эта близость была слишком короткой и не компенсировала две недели ожидания. — Я очень много думал о тебе. — И что же вы надумали? — спросила я, опасливо глядя на мужчину. Внутри собирался комок. — Не переживай так, — отметив мое состояние, Марк Андреевич улыбнулся и взял меня за руки. Наши ладони были ледяными отдельно друг от друга, но вместе — согревались. — Марк Андреевич, — перебила я, почувствовав, что все катится не туда. Казалось, вот-вот я потеряю то, что еще даже не успела приобрести. — Я догадываюсь, что вы хотите сказать: все это неправильно. То, что произошло... — Мы поцеловались, — улыбка пропала с лица мужчины. Сердце пропустило удар. Называть вещи своими именами правильно, что он и сделал. Я же, как маленькая, никак не решалась произнести это вслух. — Д-да, — я сделала паузу, собираясь с мыслями. — Я хочу сказать, что не согласна с тем, что вы скажете. Когда руководитель заводит отношения с подчиненным, он не считает это чем-то плохим. Никто не считает, что такая любовь неправильная. Чем мы хуже? — Дело не только в том, что мы находимся на разных позициях в иерархии, — начал Марк Андреевич, но я снова запальчиво перебила его. — Это все не важно! Пожалуйста, не думайте об этом. Учитель сжал мои вспотевшие ладони чуть сильнее. Я увидела в его глазах знакомую сталь, которая заставила меня окаменеть. — Ирина, выслушай меня, пожалуйста, — та же сталь звучала и в его голосе. Я хотела сплести наши пальцы в «замок», но мужчина не дал сделать этого, убрав руки. — Может, я говорю, как совершенно аморальный человек, но мне не важно, что ты моя ученица и не важно, какая у нас разница возрасте — это все условности. Но ты должна знать, — он заметно занервничал: принялся почесывать двумя пальцами короткую бороду на подбородке, — что я женат. Внутри меня на это признание ничего не отозвалось, я только бессознательно бросила взгляд на пустой безымянный палец правой руки. — Я не люблю ее. И не любил, наверное, никогда. Но есть причины, по которым я не могу ее бросить. Невидимый кулак врезался в мою грудь, вышибая воздух из легких. — Я не хочу играть тобой, поэтому говорю все, как есть, — продолжал объясняться Марк Андреевич. Пальцы его рук стали отбивать неопределенный ритм по бедру. Я крайне сосредоточенно наблюдала за этим. — Я поцеловал тебя, потому что хотел. И потому что знал, что ты этого хочешь так же сильно. Но на этом наша история только началась, понимаешь? — в глазах зарябило. — То есть начнется, если ты захочешь. Подумай о том, что я тебе сказал... — Я не хочу об этом думать, — с трудом скрываемые слезы зазвучали в голосе. Ногти впились в нежную кожу ладоней, вызывая тупую боль. — Я хочу чтобы ты... решали сами. Я приму все, что вы скажете. Марк Андреевич смотрел на меня растерянно. Его взгляд лихорадочно заметался по моему лицу, он закусывал губы. Когда я замолкла, глядя на него в ожидании вердикта, мужчина порывисто прижал меня к себе. Я чувствовала, как вздымается и опускается его грудная клетка, чувствовала дыхание на макушке, то, как он сжимает пальцы на спине и эфемерный мир начал приобретать четкие очертания. Мне все равно. Совершенно плевать на все условности. Я забуду обо всем, лишь бы было возможным целовать его, когда захочу. Лишь бы он не боялся обнимать меня, когда захочет. Он ведь хочет? — Тогда не будем думать об этом вместе, — мужчина кратко поцеловал меня в голову и отстранился, заглядывая в лицо. — Конфетку? — я хрипло рассмеялась, чувствуя, как одинокая слеза таки не удержалась и покатилась по щеке. Марк Андреевич стер ее большим пальцем и протянул мне леденец. Угощение я разворачивала в полной тишине. Наверное, нужно было что-то сказать, но ничего не приходило в голову, только слово «женат», звучавшее обреченным голосом учителя, стучало в голове. Как я не задумалась об этом само собой напрашивающемся факте раньше? — Это с ней вы ругались, когда я пришла отрабатывать пропущенную тему? Марк Андреевич сощурился, глядя прямо перед собой. — Да. Милые бранятся — только тешатся? Или это не тот случай? Разбитый телефон — это не так уж потешно. — Часто вы ругаетесь? — Ирина, — голос учителя прозвучал на тон выше, чем незадолго до этого. — Мы не будем об этом говорить. Хотя бы не сейчас, хорошо? — Хорошо, — покорно согласилась я. Чем больше я углублялась в эту тему, тем сильнее клокотало что-то звериное в горле. — Тогда что сейчас? Взгляд учителя потеплел, даже темно-серые глаза как будто стали светлее. Автомобиль тем временем прогрелся и Марк Андреевич расстегнул пуговицы пальто ловкими движениями пальцев. — Что бы ты хотела? — Если честно, я хочу с вами разговаривать. Обо всем. Марк Андреевич широко улыбнулся, обнажив зубы. В уголках его глаз лучиками разошлись «гусиные лапки». Я подавила желание провести по ним кончиком пальца. — Как пожелаешь, — учитель снял автомобиль с ручника и тронулся, не прекращая улыбаться. В пути мы говорили о чем-то, чего я даже не запомнила. Все происходило так, как говорила Шульга: разговор развивался сам собой. Учитель внимательно следил за дорогой, но периодически бросал на меня взгляд, от которого внутри все цвело. Я же смотрела на него неотрывно. Казалось, отвернувшись на мгновение, я тут же забывала разрез его глаз, цвет волос и форму носа. А мне не хотелось забыть ни одной, даже самой незаметной, черты его лица. Мы катались по городу пару часов, разговаривая обо всем и слушая музыку. Я восхищалась душевной теплотой, сквозящей в рок-музыке конца двадцатого-начала двадцать первого века. Так и хотелось подпевать, но слов я не знала. А Марк Андреевич посмеивался над моими откровенно попсовыми треками, однако некоторым подпевал, стыдливо пряча от меня глаза. Казалось, прошло совсем немного времени, а солнце уже клонилось к горизонту, пуская по небу багровые полосы. Тогда Марк Андреевич заехал в придорожный киоск. — Коктейль хочешь? — спросил он, доставая карту из кошелька. — Или кофе? — Кофе, — с готовностью ответила я, чувствуя, как внутри все сворачивается от голода. — С имбирным сиропом. И, — я понизила голос, — покушать чего-нибудь, пожалуйста. Марк Андреевич умиленно улыбнулся. Мы посидели немного в тишине, ожидая заказ, потом молчали, снова тронувшись, пока я с аппетитом уплетала сэндвич. Вскоре мы заехали на парковку, находящуюся на вершине сопки и огражденную невысоким заборчиком. Учитель выключил музыку, снял пальто и кинул его на заднее сидение. Я тоже стянула с себя, наконец, куртку, в которой в хорошо прогретой машине было невыносимо жарко. Мы сидели, с легкими улыбками скользя взглядом по лицам друг друга. Эти пару часов, что мы говорили, часто смеясь вместе, катаясь по суетливому городу, расслабили меня и подарили чувство правильности происходящего. Мне было очень спокойно и радостно в его компании и, думаю, ему тоже. И даже сейчас, в полном молчании, не возникало напряжения. — Раньше не задумывалась, что мой учитель литературы такой красивый, — проронила я, смело глядя мужчине в глаза. Я полулежала, откинув спинку сидения чуть назад и от того совершенно расслабилась. Щеки Марка Андреевича неожиданно для меня порозовели. Он тихо рассмеялся, пряча глаза и как будто не зная, куда себя деть. Я положила руку на подлокотник между водительским и пассажирским сиденьем ладонью вверх, приглашая мужчину протянуть мне руку. Когда он сделал это, второй рукой я чуть отодвинула рукав его джемпера, приоткрывая вид на опоясанное запястье. — Что за браслетики? — узнала я, перебирая три толстых каучуковых шнура ногтем. — Просто, — ответил Марк Андреевич, тоже откинув спинку сиденья. — Не нравятся? — Очень нравятся. — Я медленно провела краем большого пальца по тыльной стороне его ладони. Лицо учителя расслабилось, а взгляд стал серьезным и задумчивым. — Расскажи о своей семье. Эта просьба чуть пошатнула, как казалось, устойчивое равновесие, но я тут же успокоилась, глядя в глубокие глаза учителя и ощущая прикосновение его крепкой сухой ладони. Только смочила горло глотком остывающего кофе, прежде чем начать. — Папа — врач. В родильном доме. Я редко с ним общаюсь, хотя мы и живем вместе, — о том, что наше с отцом общение строится на взаимных претензиях о бесполезности друг друга, предпочла умолчать. — Мама была штатным журналистом, писала статьи в какой-то женский журнальчик, но метила выше. Пока не родила сестру. С тех пор безвылазно сидит дома. — Сколько лет сестре? — Марк Андреевич провел кончиками пальцев по моей раскрытой ладони. — Полтора года, — ответила я автоматически, а мысли уже ускользали куда-то вдаль, уступая место слепым чувствам. Марк Андреевич продолжал водить кончиками пальцев по моей ладони, вызывая волны мурашек. Я перехватила руку учителя и сплела наши пальцы. — Мы не самая дружная семья. — А ты бы хотела обратного? — проникновенно спросил учитель. — Не знаю, — я пожала плечами. Как я могу знать, хочу ли того, о чем имею представление только из массовой культуры? — Я уже привыкла к тому, что есть. Мужчина обхватил мою ладонь обеими руками и, подавшись вперед, оставил на ней теплый сухой поцелуй. Вечер прошел ненавязчиво и оставил, как сначала казалось, лишь цитрусовый привкус поцелуя на губах. И только оказавшись дома, наедине с собой, я потеряла легкую улыбку, как будто оставив ее за порогом. Села в угол дивана, прижав колени к груди, и заплакала.