Неклассическая литература

«Я бы поставил тебе кол жирной красной ручкой за этот ужасный тест и обвел его в кружочек, но у тебя слишком красивые глаза», — гласила аккуратная надпись грифельным карандашом под не менее аккуратно выведенной «двойкой» Я подняла глаза от тетрадного листка и перехватила насмешливый взгляд Марка Андреевича, раздающего работы с прошлого урока. Принципиального учителя оказалось не пронять ни комплиментами, ни совместными вечерами с глубокими разговорами, ни долгими поцелуями. Наверное, вместо того, чтобы пытаться задавить своего учителя литературы чувствами, нужно было прочесть эти несчастные десять глав. — Тест написали неплохо, — объявил Марк Андреевич, вернувшись к учительскому столу, — за редким исключением. Тем, кто получил оценку меньше «четверки», настоятельно рекомендую повторно — или, в вашем случае, впервые, — ознакомиться с произведением. Марк Андреевич не смотрел в мою сторону, отчего подумалось, что он более, чем остальными, был недоволен мной. Хотя, даже учитывая ироничный тон сказанного, голос мужчины не был злым, раздраженным или презрительным — таким, к какому мы уже успели привыкнуть. В последние дни приходилось привыкать к новому литератору и, не без лишней скромности, это причислялось к моим заслугам. — Кроме того, что это часть обязательной образовательной программы, — продолжал учитель, — произведение очень интересно и поможет вам лучше разобраться в тонкостях той жизни, что ждет вас за пределами лицея. Я уже говорил, что первый том вы можете не читать. — Он действительно это говорил, когда мы начали изучать «Войну и мир», и я никогда не забуду, какими ошарашенными выглядели одноклассники. — Но во втором томе огромное количество эмоций, чувств и самых личных событий. Времена меняются, но люди, в большинстве своем — нет. Мысль прозвучала незаконченно, но мужчина почему-то замолчал. Поджав губы, он окинул взглядом класс. — Вопросы? Мне очень хотелось задать какой-нибудь вопрос, лишь бы Марк Андреевич обратил на меня внимание, которого я лишь мимолетно удостоилась в начале занятия, но, не прочтя ни одной главы произведения, даже не знала, о чем там речь. Приходилось с едва заметным и потому не удивительным раздражением наблюдать с угла кабинета за тем, как это внимание получают одноклассницы. Вопросов было не много, и большинство из них были интересными, еще интереснее были ответы на них — развернутые, красиво построенные и привлекающие к чтению. Один вопрос почему-то заставил меня покраснеть. — Что у них за мода на маленьких девочек? Почему все стариканы влюбляются в Наташу? — посмеиваясь, как будто ответ на самом деле его не волновал, спросил Юра — тот, что почти нигде и никогда не подавал голос по теме. Тот, который открыто, в лицо, посмеивался над учителями. Тот, который вдруг заинтересовался предметом и старался это скрыть, будто стесняясь, но не сумев сделать этого. Некоторые одноклассники толкнули локтями своих соседей по парте. — Потому что время другое было, — недовольно скорчив лицо, ответила ему Маша. — Ну я и говорю — мода, — ничуть не смутившись, парировал Юра. — Как на эти ваши куртки из овец, — по классу прокатился легкий смешок, и даже губы Марка Андреевича тронула улыбка. Горячие, нежные губы, к которым я прижмусь, как только закроется дверь за этой толпой. — У Наташи много преимуществ, в том числе перед старшими женщинами, — ответил спокойно учитель, скользя взглядом по классу и упорно не останавливаясь ни на каком лице. — Она искренняя, настоящая, живая. Не боится выставить себя в плохом свете и именно этим привлекает других. — Плохие стороны бывают соблазнительнее хороших, — снова встряла Маша, неотрывно глядя на литератора. — Соглашусь с вами, — кивнул Марк Андреевич. — В вычищенном до блеска высшем свете Наташа со своими недостатками оттого лишь привлекательнее. — И что же, все ее любят, потому что она плохая? — с каким-то вызовом задала вопрос Настя, опередив меня. — Наташа не плохая, ни в коем случае. Она живая, как я и вы, как все мы. Тот же Болконский — разве ему хотелось очередного горя, когда он связался с Наташей? Нет, ему хотелось жизни. На занятии продолжалось оживленное обсуждение Наташи и влюбленных в нее мужчин, в котором и мне хотелось принять участие, но, боясь показаться глупой от незнания сюжета, я только слушала и ловила взгляд учителя, который ни разу так и не остановился на мне. По звонку одноклассники один за одним стали покидать кабинет, пока я рылась в сумке, перебирая вещи, будто в поисках чего-то важного. Последней вышла Настя, бросив на меня вдруг многозначительный взгляд, который бросала обычно, чтобы позвать на важный разговор в курилку. Я невозмутимо закрыла сумку, а после — дверь за бывшей подругой и направилась к учителю. Марк Андреевич, наконец, смотрел на меня прямым взглядом глаза в глаза, не блуждая. Его губы еще улыбались и лицо выражало какую-то одухотворенность. — Вы стали иначе вести занятия, Марк Андреевич, — отметила, не зная, с чего начать разговор и не решаясь впиться в желанные губы в стенах лицея, хотя думала об этом добрую часть пары. — Мне казалось не так давно — зачем прикладывать усилия, готовя урок, вкладывать душу, если в итоге я натыкаюсь на не желающие ничего узнавать и анализировать глаза, — он провел ладонью по лицу, будто стирая появившуюся на лбу морщинку от этих слов. — Но, как видно, я сильно ошибался, раз даже Терентьев прочитал «Войну и мир». — Да в кратком пересказе он ее прочитал, — махнула я рукой, не веря в резкое исправление закоренелого балбеса Юры. — Тем не менее, — не согласился учитель. — Раньше его невозможно было заставить выучить пару четверостиший, а тут он по своему желанию... Я должен был давно понять, что дело во мне, а не в учениках. — Вы хороший учитель, Марк Андреевич, — я тронула рукой его ладонь, лежащую на столе, как бы в благодарность за откровение. — С вами я стала больше читать художественную литературу. — А роман все-таки не прочитала, — посмеиваясь и теряя этим серьезность, сказал он. — Ну, вечера я проводила несколько интереснее, — не смутившись, ответила я и игриво повела плечом. Марк Андреевич снова засмеялся и бросил мимолетный взгляд мне за спину, в сторону двери. Как бы ни хотелось сесть на колени учителя и снова почувствовать вкус его губ, уже забывшийся со вчерашнего вечера, сделать этого было нельзя, пока мы тут, где он — учитель лицея, которого могут ожидать неприятные последствия за связь с ученицей, пусть и совершеннолетней. Эта необходимая скрытность не расстраивала меня, напротив, она усиливала эйфорию, в которую я впадала каждый раз при поцелуях с этим мужчиной, сидя в его машине на темных и пустынных парковках. — Сегодняшний вечер советую провести за чтением романа, — произнес Марк Андреевич, пряча улыбку и блеск в глазах за отчужденной маской преподавателя, но одновременно касаясь своими пальцами моих. — И еще неопределенное количество вечеров. Кратковременное покалывание в руках от удовольствия его касания не сумело перекрыть накатившую грусть. — Вы будете заняты? — голос не скрывал охватывающую меня тоску и разочарование. Мужчина лишь коротко, без сожаления, кивнул. Каждый вечер на протяжении этой недели мы проводили вместе и за этот небольшой срок я так привыкла к компании учителя, что плохо представлялось, чем я могу заняться без него, а он — без меня. И некстати вспомнилось о наличии такого элемента, как жена. — С ней? — строже, чем хотелось бы, прозвучал вопрос. Марк Андреевич рассмеялся и уже не касался моих пальцев, а обхватил ладонь. — Нет, Ира. И старайся не вспоминать об этом, хорошо? Может тогда и я, наконец, забуду, — чуть тише добавил он. «Вы забудете о ней, если разведетесь» — хотелось сказать мне, но я усилием подавила это глупое желание. Я еще не так прочно укоренилась в жизни Марка Андреевича, чтобы заявлять такое. — Ладно, — наигранно беззаботно произнесла я. — Тогда сегодня у меня по плану литература в теории, а не на практике. Целую, всего доброго! — я отсалютовала и под смех учителя вышла из кабинета. Плана удалось придерживаться только первый час по возвращении домой. Позже мать, решившая сменить стратегию поведения, присела перед моим диваном и, тараща глаза, тихим ласковым голосом проговорила: «Посиди с Любой часок, пожалуйста». В ответ на такую просьбу, дополненную протянутой плиткой шоколада с орехами, куда меньше хотелось огрызнуться и сбежать, чем когда меня ставили перед фактом и уговаривали посредством истерики. Люба сидела в детском манеже и переставляла с места на место детали огромного детского конструктора. Я прилежно читала роман, но иногда все же отвлекалась, чтобы посмотреть на ребенка и еще больше отвлекалась, думая о ее — о нашей — матери. Она зачастила с выходами из дома, где находилась с рождением Любы ежедневно и круглосуточно. Одевалась, красилась, укладывала волосы и уходила на пару часов, а возвращалась раскрасневшаяся, подобревшая и улыбчивая. Я старалась не углубляться в размышления на эту тему, но сейчас, когда ребенка оставили на меня, а не нанятую няню, мысли упорно развивались в этом направлении. Она была хорошей матерью, если отставить в сторону обиды. Мне казалось, она не любила Любу — очень уж усердно она демонстрировала обратное, будто переигрывая. Однако, несмотря на это, не снимала с себя ответственности и делала все, что от нее зависело в уходе за ребенком. Собственное детство мне тоже вспоминалось только в самых светлых тонах. Но была ли она хорошей женой — это мне неизвестно. Пирамидка из кубиков, которую Люба старательно строила, развалилась и девочка весело закричала и несколько раз ударила ладонями по полу. Она посмотрела на меня большими голубыми глазами и засмеялась с открытым ртом, как это делают дети. Я улыбнулась ей в ответ. Я боялась перемен в родительских отношениях. На протяжении всей жизни они были ровными и надежными, и в крепости семьи была моя последняя опора, даже когда жизнь рушилась. Если мать предаст нас, кто будет любить Любу и заботиться о ней? Скрежет в замочной скважине оповестил о приходе отца со смены. Избавившись от верхней одежды и обуви, он прошаркал в гостиную, бросил мне тихое «привет», мимолетно и, как мне показалось, одобрительно скользнув взглядом по толстой книге в моих руках, упал на диван и устало закрыл глаза, запрокинув голову на спинку дивана. — Па! — закричала Люба, поднимаясь на ноги и взметнув маленькие ручки вверх. Она не могла выйти из детского манежа, а у папы, судя по всему, совсем не было сил взять ее на руки. Когда лицо ребенка скривилось, как обычно бывало прежде чем она захнычет, я поняла, что на мне лежит ответственность за воссоединение семейства. Аккуратно, даже боязливо, взяв на руки Любу, оказавшуюся тяжелее, чем мне представлялось, я посадила ее на колени отцу. — Привет, моя девочка, — сказал отец севшим от усталости голосом и прижал к себе малышку. Та обхватила его шею маленькими ручками и запрыгала на отцовских коленях. — Пап, — окликнула я родителя, с умилением и закрадывающимся отчаянием наблюдая эту сцену. — А куда мама ходит? Отец посмотрел на меня снизу вверх. Его лоб рассекла морщина, которую мне захотелось стереть мягким прикосновением руки. Раньше постоянно чувствовавшая обиду за его придирки, сейчас я испытывала глубокую нежность и жалость к этому мужчине, отдававшего все силы работе, но откуда-то бравшего их на детей. — Встречается с подругой, — ответил он, усаживая прыгающую дочь. — Она постоянно дома и очень устает, ей нужно отдыхать. — А тебе не нужно? — вспылила я, ничуть не веря, что мать действительно с подругой. На встречи с подругами не надевают красивые платья и каблуки, и не накручивают на волосы бигуди. И если она не собралась внезапно вернуться на работу, не сказав никому ни слова, то второй вариант не хотелось озвучить даже в своей голове. Отец мягко улыбнулся и похлопал по дивану, приглашая меня сесть. Когда я устроилась рядом, он за плечи притянул меня к себе так близко, что мне пришлось положить голову ему на плечо. — Я отдыхаю с вами, — прошелестел он, прикасаясь щекой к моей макушке. «А она — от нас»: пронеслось в голове и я глубоко вздохнула, очищая грудь от собравшегося в ней комка и не понимая, откуда он взялся: от настойчиво царапающих душу предположений или от ощущения отцовской любви, проявлений которой я не видела в свою сторону уже много месяцев. — Вы — мои дети, мое счастье, — прошептал он и чмокнул меня в голову. Люба, услышав это, снова захохотала с открытым ртом. — Спасибо, — тихо произнесла я, тронутая отцовским откровением. — Спасибо, что сказал это, пап. Он неподвижно сидел рядом и просто прижимал к себе взрослую дочь, не осознавая, должно быть, как ценна для меня была эта молчаливая поддержка и как важно мне было иметь в виде него опору, чтобы продолжать жить так, как этого хочется мне, а не как складываются не зависящие от меня обстоятельства.