Неклассическая литература

На протяжении рассказа я смотрела на кромку короткого платья, задравшегося выше половины бедра, на болтающиеся над светлым ламинатом ноги в черных колготках, на закрытую дверь в кухню: словом, куда угодно, но не на свою собеседницу. По этой причине я не знала, какие переживания отражало ее лицо, могла только строить догадки, основанные на собственных эмоциях от вновь пережитого. Окончив, я оторвалась от созерцания обстановки. Настя смотрела прямо в мою сторону, но не на меня: глаза ее были стеклянными. Цвет ее кожи остался светло-бежевым, не покраснел и не побледнел, губы ровными, не поджатыми и не закушенными. Она оставалась такой же спокойной и аккуратной, какой была до услышанного. Не решаясь потревожить девушку, я молча смотрела на нее в ожидании. Сначала ее пальцы переплелись, затем пошевелились неживые глаза, направляя зрачок сверху вниз по моей фигуре и возвращая к лицу. Потом губы дрогнули и раскрылись, но не издали ни одного звука и сжались в тонкую полоску — это движение повторилось несколько раз. А после Настя поднялась из-за стола и вышла из кухни так же молча и уже не глядя на меня. Оглушенная стуком собственного сердца, я усиленно прислушивалась к происходящему в соседней комнате. Не прошло и минуты, как сквозь громкую музыку прорезался звон от удара ладонью о щеку — его ни с чем не перепутаешь. Раздалось протяжное «у-у-у», хлопнула входная дверь и более ничего не изменилось. Я убедилась в этом, когда, отчего-то на цыпочках, прошла по коридору и заглянула в гостиную. Все было как прежде, от моего рассказа не разрушился мир вокруг, а мир внутри обрел, наконец, покой. Я поняла это по тому, как ровно бьется сердце, не встречая на пути преград и не падая гулко в бездну. Демьянов пробежал мимо, не заметив меня, натягивая на ходу чью-то толстовку, и входная дверь хлопнула во второй раз, окончательно отрезав от меня прошлое. Я провела пальцами по онемевшей от спиртного щеке и дотронулась до губ. На них была не усмешка, не ухмылка, а легкая улыбка, такая чистая и светлая, какую я ощущала теперь только в компании Марка Андреевича. Роясь в прошлом в попытке откопать подробности изменившей меня истории, я наткнулась на воспоминания, которые стерлись из памяти не нарочно, а заодно с другими. Эти воспоминания на первый взгляд никому не показались бы светлыми, но они стали одной из причин моей улыбки. Наступил сентябрь, а вместе с ним начался десятый в моей жизни учебный год. Каждый день теперь я стала видеть Настю, в том числе вместе с ее парнем, и это должно было давить на меня, но я ничего не чувствовала. Не было ни чувства вины, ни сожалений, ни злости, ни интереса к учебе: ничего у меня ни осталось. Я посещала занятия, слушала напутствия учителей, записывала лекции и исправно выполняла задания, но меня не было во всех этих действиях, было лишь то плотское, оставшееся от меня. Несмотря на державшуюся еще на улице высокую температуру и теплое яркое солнце, в кабинетах на северной стороне лицея было холодно и сыро. Я не любила эти кабинеты потому, что в них даже самое хорошее мое настроение портилось от холода и мрака, а еще от предметов, которые в них преподавались. Русский язык, как предмет, был для меня несложен, но очень скучен, и полтора часа изучения тонкостей орфографии, пунктуации, морфологии и других тоскливо звучащих разделов филологии действовали удручающе. С литературой дела обстояли еще хуже, но с преподавателем этого предмета, Светланой Олеговной, мне удалось наладить контакт путем организации конкурса чтецов и помощи в театральных постановках младших классов, поэтому она, вне зависимости от моих реальных успехов, бессовестно рисовала напротив моей фамилии в журнале «четверки». В тот день, когда мы с Настей вошли в кабинет литературы из светлого, прогретого солнцем лицейского коридора, меня передернуло от ставшего непривычным за три летних месяца холода. Дверь за нами захлопнулась от сквозняка и я дернулась еще раз от громкого звука. У окна за учительским столом вместо маленькой худой женщины с короткой стрижкой стоял мужчина. Одной рукой он обхватил подбородок с аккуратно постриженной короткой бородой, и скользил по кабинету взглядом, который бегло осмотрел нас. Настя недоуменно посмотрела на меня, вынудив поспешно отвернуться, чтобы не видеть ее глаз; я в ответ равнодушно пожала плечами и мы разошлись: она на первую парту, ближе к учителю любимого ею предмета, я на последнюю, к стене. — Добрый день, одиннадцатый «А», — голос учителя был громким, но спокойным, четким, но не строгим. — Как вы могли понять, я ваш новый учитель литературы. Зовут меня Марк Андреевич. Девочки заметно подались вперед, оценивая молодого преподавателя. Или не слишком молодого? В прочем, мне все равно. Лишь бы мои «четверки» не слетели. — Давайте и я с вами познакомлюсь. Журнала еще нет, так что напишите, пожалуйста, свои имена в том порядке, как сидите, — учитель взял со стола заранее подготовленный лист и пустил его по рядам. — В школе я впервые, но преподавательский опыт имею, так что не пытайтесь хитрить — все ваши хитрости мне известны. За пропуски не наказываю, — мои соседи в последнем ряду оживились, — то есть мамам-папам не звоню и классному руководителю не жалуюсь, но каждую пройденную тему вы должны отработать хотя бы на слабую «три», иначе не будете аттестованы, — соседи стушевались. Марк Андреевич, до этого стоявший у окна со скрещенными на груди руками, сел за учительский стол. — Привыкайте к университетской системе. Тем более вы в лицее, а не в средней школе. Я слушала вполуха, полагая, что никакой критически важной информации не поступит, и черкала ручкой на последней странице предметной тетради, положив голову на стену. Когда лист для переклички дошел до меня, я лениво вписала в него свое имя и поднялась, чтобы отнести его учителю. Тот помолчал, пока я шла по кабинету, глухо стуча невысокими каблуками. Положив лист перед ним, я намеревалась тут же вернуться на место. — Подождите, — одной рукой Марк Андреевич уже взял лист и бегло просматривал его, а второй задержал меня, ухватив за запястье. Пальцы его были ледяные, хотя закатанные по локоть рукава белой рубашки и открытое окно прямо за спиной говорили о том, что учителю совсем не холодно. Я послушно осталась, только отшагнула в сторону. — Боитесь меня, Кравчик Ирина? — спросил преподаватель, откладывая лист. Я мотнула головой. — Зачем же так далеко забрались? Не планируете принимать участие в занятиях? — Планирую, — ответила я холодно. — Какая оценка была в прошлом году? — «Четыре». — Точно? — Абсолютно, — я с вызовом глянула на молодого учителя. И чего прицепился? — Устроите персональный опрос? Марк Андреевич рассмеялся. — Нет, конечно, какой опрос в начале года? Проверять вашего прежнего учителя не имеет смысла, да и что тут можно проверять? Литература — это про чувства, про понимание искусства, а не про даты жизни писателей. — Это сказано было так возвышенно и пафосно, что я закатила глаза, осознавая степень высокомерия нового учителя. От него это не укрылось. — Вы со мной не согласны? Спорить не хотелось. Не хотелось и разговаривать с учителем, и стоять тут. Хотелось, чтобы меня никто не трогал и делал вид, что меня нет, как это делали преподаватели других предметов, замечая мою изменившуюся натуру: в прошлом году я часто рвалась выступить и проявить себя, сейчас же сидела тихо, стараясь не думать ни о чем, даже об уроках, чтобы случайно не вызвать не утихшую еще боль. Так что в ответ на вопрос Марка Андреевича я только пожала плечами, надеясь на этом поставить точку в разговоре. — Нет, ответьте честно, Ирина. Если вы будете пассивными, — сказал он, обращаясь к классу, — то далеко не пробьетесь. Вы должны уметь разговаривать, спорить, отстаивать свою точку зрения — но и принимать чужую, конечно. Я хочу вас научить в первую очередь этому. В школьной учебной программе нет предметов, где можно развить ораторские навыки, либо же нет учителей, которые считают это необходимым. А в дальнейшем вам это пригодится больше, чем знание квадрата гипотенузы. — По классу разнесся оживленный шепот и Марк Андреевич снова обратился ко мне. Я сцепила в замок руки и выдохнула, осознав, что так просто не отделаюсь. И взбрело же мне в голову сесть за эту проклятую последнюю парту. Больше ни ногой. — Итак, Ирина, надеюсь, вы подумали и теперь готовы ответить. Литература — это про чувства, вы согласны? Я тряхнула волосами. Ну хорошо, давай поговорим, новобранец. — В целом, в этом я с вами согласна. Но есть разница между литературой, как вид искусства и литературой, как школьный предмет. Как вы будете нас оценивать? По уровню эмоциональности ответа? Марк Андреевич приподнял подбородок и посмотрел, как мне показалось, с долей уважения. — Кому-то легче даются прикладные науки, — продолжила я, не дождавшись ответа, — а формулировать и высказывать свои мысли сложнее, даже если постараться. — Вам сложно? — перебил учитель. Я сомкнула губы, с которых продолжила бы срываться горячая речь, если бы низкий голос учителя не привел меня в чувство. — Скажите, Ирина, когда вы сильно взволнованы или сердитесь, вы ведь хорошо выражаете свои мысли? Перед глазами встала августовская ночь за окном, полумрак в комнате и отражающие блеск собственных глаза напротив. Тогда я сказала все, как на духу, а дальше обязалась молчать. Выкладывать душу на всеобщее обозрение я зареклась. Настя, сидящая за партой прямо передо мной, одобрительно улыбалась. — Какое это имеет значение? — проговорила я громко и четко, скрывая пробивающуюся дрожь в голосе. — Самое прямое, — невозмутимо ответил учитель. — Когда мы говорим о чем-то близком нашей душе, слова подбираются сами собой и льются так же легко, как если бы мы рассказывали о себе. Я не заметила, как начала заламывать пальцы и как меня обдало жаром, несмотря на дуновение осеннего ветра из окна. Чего он добивается? Зачем делает это со мной? — Хорошо, зайдем с другой стороны. — Нет, не хорошо, совсем не хорошо. Настины глаза напротив смешались в моем сознании с глазами ее парня и смотрели так уничижительно, что я чуть не пошатнулась. — Какое из последних прочитанных произведений нашло в вас отклик? — Бесы, — сказала я наугад охрипшим голосом, впиваясь ногтями в дрожащие ладони. Сколько еще он будет держать меня здесь, на виду у Шаляпиной? Зачем он говорит со мной о чувствах? Зачем издевается? Черт, черт, черт, лишь бы не заплакать... — Федор Михайлович, — Марк Андреевич одобрительно закивал. — Хороший выбор. И что же вы поняли из этого произведения? Жар, идущий из груди, разошелся по телу. От него покраснели щеки, зачесались руки и зубы заскрежетали друг о друга. Я усилием отвела остановившиеся глаза от Насти и посмотрела на молодого учителя, возлагая на него вину за все то, что происходило внутри меня. За то, что меня гнетет и не дает жить своей привычной жизнью. За то, что я стою прямо напротив нее. За то, что едва не плачу перед всем классом. Он виновен в этом, этот высокомерный учитель, который, намереваясь доказать старшеклассникам свое педагогическое мастерство, использует меня, как демонстрационный материал. Решил перевоспитать ученицу с последней парты, не проявившую к нему интереса. Решил заставить меня чувствовать, когда я совсем этого не хотела, когда бежала от этого. Искуситель, дьявол. Черт. — Что не выношу чертей, — прорезал тишину в ушах стальной голос. После этого я, не дожидаясь разрешения, вернулась за свою парту. После этого преподаватель литературы обрел свое прозвище. Он ничего не сказал в ответ, растерялся, а в последующем вел занятия в расслабленной манере, стараясь быть наравне с учениками. Это повлияло на то, что его перестали уважать. И тогда Марк Андреевич стал таким, каким мы его знаем. Он не придирался ко мне и, кажется, относился так же, как ко всем остальным. А вот для меня он стал не таким, как остальные учителя. Я выделяла его в толпе, и без того плохое настроение портилось еще больше, когда я шла к нему на занятие. Он стал катализатором моей злости, которую я усиленно прятала. Злости на саму себя. А теперь все наконец-то кончено. Мне нечего скрывать, не на что злиться, моя жизнь отныне зависит только от меня и никто не может на меня надавить. И плевать мне на обстоятельства, на сложности, на людей вокруг. У меня есть я. И есть он. Почти в четыре часа ночи, когда я полусонная ехала домой в такси, Марку Андреевичу на телефон пришло сообщение, отправленное с самой светлой и искренней улыбкой: «Спокойной ночи».