Неклассическая литература

Если бы жизнь зависела только от нас самих, как говорят, то мир был бы совсем другим. Было бы меньше неловких ситуаций и предательств, а историй успеха и ошеломительного счастья — больше. Но на деле жизнь зависит не от нас, а от того, как мы реагируем на сторонние обстоятельства, появившиеся, как правило, с подачи других людей. Мы решаем, продолжить или прекратить ссору с родителями, которой они стали инициаторами. Решаем, ответить ли ненавистному учителю или промолчать, стерпев его нападки. Решаем, наконец, отразить атаку или сдаться под натиском врага, который неожиданно решил встретиться лицом к лицу. Если бы жизнь правда зависела только от меня, она была бы проще и счастливее. Я бы никогда ни с кем не вступала в конфронтацию. Мама бы не мучилась от затворничества, я бы помогала ей с Любой, и она не пристрастилась бы к побегам из дома. Отец не работал бы так много, и вечерами мы бы разговаривали о жизни долго-долго, ведь он бы не отмахивался от меня, оправдываясь смертельной усталостью. И я бы точно никогда не встретилась с Ариной. Я бы не позволила ей ставить и меня, и Марка в унизительное положение. С другой стороны, жизнь была бы скучнее. Все события были бы спланированы, протекая без эксцессов. Никаких остросюжетных драм и неожиданных поворотов, минимум эмоций. Ведь нам нравится накал страстей, хотя природа и заложила в нас любовь к стабильности. Будь все так, я бы сейчас сидела дома, зачитываясь классической литературой и ожидая, когда Марк даст сигнал выйти к нему навстречу. А на деле я сконфуженно сжалась и посвятила все свое внимание кружке со стремительно остывающим кофе, стараясь не замечать ошеломленных взглядов в свою сторону. На краю сознания, рискуя в приступе ярости свалиться в обрыв, носились черти, стуча в бубны, цокая копытцами и крича: «Ты спятил?», «Что все это значит?», «Кто эта девица?» высоким женским голосом. А потом, как особенно громкий удар в большой барабан, прозвучал басом голос: «Я требую от тебя объяснений, Марк», — и все стихло. Я покосилась на сидящего рядом мужчину. Он выглядел достаточно спокойным, но расширяющиеся ноздри и пальцы, колотящие по моему бедру, выдавали его внутреннее состояние. Я не имела ни малейшего представления, как стоит вести себя в подобной ситуации. Сидеть и ждать, пока все разрешится без моего участия — детская позиция. Таким поведением я покажу, что относиться ко мне серьезно невозможно. Но что можно сказать, чтобы с порога разрушить стереотипы о девушках моего возраста, я не знала. Все, что приходило в голову, было до ужаса глупым. Мне было страшно и я сжала в ладони беспокойную руку Марка, а потом подняла голову. Арина ела. Неспешно смаковала каждый листочек салата, ломтики ветчины и соломку из огурца. Так, словно это было вкуснейшим блюдом и ей не хотелось, чтобы оно закончилось. Как не хотелось, чтобы закончилось шоу, устроенное ей. Подло, очень подло. Я не находила других слов в ее сторону. Она подобралась ко мне и с расстояния метра умудрилась накинуть на шею даже не веревку — проволоку, врезающуюся в кожу. Любое движение позволило бы ей проникнуть глубже и причинить боль, но придется предпринять хоть что-то, ведь на шее Марка — та же проволока, потрепанная и покрытая каплями почерневшей крови. Мы в этой ловушке вместе, по своей же — общей — вине. И выбираться из нее должны вместе. — Эту девушку, — с нажимом произнес Марк в ответ на многочисленные визгливые «девица» от его матери, — зовут Ирина. Она дорога мне, поэтому попрошу выбирать выражения, чтобы не обидеть ее и не разозлить меня, — его рука крепко сжалась, задев ногтями обветренную кожу моих пальцев. Я не решалась взглянуть на Людмилу Ивановну прямо, так что поглядывала на нее искоса, как будто ненароком. Ее поведение отражало мое: она пристально смотрела на одного только Марка, не шевеля головой, но я чувствовала подсознательно, что она так же бросает на меня взгляды украдкой. Она выглядела строгой женщиной, но глубокие морщины по краям светлых глаз и широкое лицо выдавали ее доброту. Даже сейчас, когда она взвизгивала и от переживаний чесала шею, чувствовалось, что она не злится и не хочет сделать все по-своему, а искренне желает понять ситуацию. Мне бы хотелось, чтобы с родителями Марка у нас сложились теплые отношения. Мне казалось это правильным. Но обстоятельства были не на моей стороне. И Андрей Валерьевич, донельзя хмурый, держал руку на плече Арины, что укореняло мои сомнения в том, что «своей» для них я не стану. — А Арина что, шутка? — спросил он. — Мы разводимся, — твердо сказал Марк. Василина бегала по залу с незнакомым ребенком, который, похоже, уже успел стать ее другом. Она не подозревала, на какую тему ведется разговор между взрослыми да и не интересовалась им. Она ребенок, потому мир кажется ей светлым и беспечным, а семья — нерушимой опорой. Как же горько ей, наверное, будет осознавать произошедшее спустя годы. — Мась, мы разводимся уже шесть лет, — вилка звонко стукнулась о тарелку. — Кого ты пытаешься напугать? — Если бы я хотел тебя напугать, — ядовито проговорил Марк. — То запер бы в чулане без света с кучей насекомых. А я констатирую факт. Хочешь ты или нет — это произойдет. — Хочешь ты или нет, — с готовностью парировала Арина. — Но Василину ты в таком случае не увидишь. — Так, стоп, — Андрей Валерьевич резко и громко стукнул по столу ладонью. Его жена прикрыла рукой рот, а я почему-то испуганно отпрянула от Марка вместо того, чтобы теснее прижаться. — Ирина, — обратился он ко мне, так глубоко заглянув в глаза, что я оказалась не в силах отвернуться. — Вы видите, что происходит? Зачем вам это нужно? Я и сама задавалась этим вопросом не один раз, а сегодня он звучал в голове беспрестанно. Ответ возникал быстро, но не стирал сомнения. Мне хорошо с Марком. Он меня слушает, интересуется моей жизнью и понимает причину всех моих действий. Он умный, и с ним интересно говорить обо всем на свете. Он глубоко творческий, и я могу помочь ему вернуться к жизни, потому что он достоин прожить ее так, как хочет сам, а не как хотят окружающие его люди. Он замечательный и нужен мне просто потому, что есть. Я не жду от него чего-то необыкновенного, каких-то громких слов или широких жестов. Он — это он, вот и вся причина. Но потому, что он такой, он нужен Арине и она имеет на него больше прав. Какая мерзость — иметь право на человека, как будто он вещь. Как будто юридические документы лишают его воли. — Конечно, это все, — я повела указательным пальцем, едва заметно дрожащим в воздухе, — мне не нужно. Но нужно все остальное, нужен… у нас… Накатывала паника. Липкими щупальцами обхватывала горло и затягивала в бездну. Что я могу сказать? Что у нас любовь, великая сила которой поможет преодолеть все препятствия? Какой же я все-таки ребенок. Если в схватках с Сашей я еще могла одержать верх, так как мы были равны, то в этой ситуации я была обречена на провал. У меня нет ни одного, даже крошечного козыря в рукаве, который я могла швырнуть в лицо Арине с победным «выкуси». Но это победное «выкуси» прозвучало в коротком смешке Арины, смотрящей на меня с обжигающим превосходством. — Ирина, вы еще так молоды, — мягко заговорила Людмила Ивановна, успокоившись. Спокойствие окутывало всю семью Белоусовых и оттого моя паника стремительно росла. Щупальца сжимались на горле сильнее и дыхание заметно затруднилось. Я отодвинула ворот водолазки, как будто это могло помочь. — Вам нужно учиться, развиваться, стремиться к своим целям. У вас ведь есть цели? Я медленно кивнула, не сказав, что единственная моя цель на данный момент — не позволить разрушить наши зарождающиеся отношения. И еще одна маленькая — не свалиться в обморок от недостатка кислорода. — О чем ты говоришь? — Марк протяжно выдохнул, пряча лицо в ладонях. — Зачем вы вообще принимаете участие в ее цирке? — Это не цирк, — низкий голос Андрея Валерьевича снова установил тишину за столом. — У вас семья. Тебе нужно думать, как ее прокормить на зарплату учителя, а не о том, как спать со школьницами! — меня обдало жаром. — В твоей голове крутятся хоть какие-то винтики, подсказывающие, что ты творишь беспредел? Ты взрослый человек, Марк, уйми гормоны и думай головой. — Прекрати говорить со мной, как с ребенком! — он навис над столом, приблизив свое лицо почти вплотную к лицу отца. — Что ты вообще понимаешь? Андрей Валерьевич тоже приподнялся, столкнувшись с сыном нос к носу. Я смотрела на их ссору и глотала слезы, упрямо не давая им выход. Женщины не торопились разнимать скандалистов, то ли не решаясь, то ли воспринимая происходящее, как нечто привычное. В любом случае, сейчас все из-за меня. Это все из-за меня. — Я понимаю, что в свои тридцать лет ты так и остался заносчивым мальчишкой, считающим, что ему все позволено. В этот раз ты перешел грань. Ты не только рушишь семью, меняя ее на мимолетное увлечение, ты нарушаешь закон! Ей хоть есть восемнадцать? Еще немного и я задохнусь. От нехватки воздуха в помещении, от страха и чувства вины. Меня трясло, будто температура в кафе опустилась ниже нуля. Мне нужно в тепло. На светлую улицу с улыбающимися равнодушными людьми. Сигналом к отступлению стал звон посуды, прорезавшей густой воздух после того, как Марк толкнул стол, накренив его. Несколько тарелок, прокатившись, столкнулись друг с другом. Из моей чашки вылилось несколько капель холодного кофе. — Пойдем, — мужчина схватил мою руку и повел к выходу, прежде чем я осмелилась сделать это сама. Мне хватило сил сказать тихое «извините» и спрятать глаза от расстроенной Василины, подбежавшей узнать, почему папа уже уходит. Я передвигалась не как в тумане, но как во мгле. Мир стал темным и неприветливым. В себя пришла, оказавшись на воздухе. Щупальца отпустили горло, но тело продолжала сотрясать дрожь. Я обхватила плечи в нелепой попытке согреть себя. Марк порывисто прижал меня к себе, спрятав лицо на груди. — Прости, прости, — шептал он мне в волосы. — Мы должны были уйти сразу. Мы должны были уйти от нее. — Ты должен. — Что? Я решилась отстраниться от Марка, но не решилась взглянуть на него. Все это — не моя история. Мне казалось, я нашла в мужчине долгожданное спокойствие, но на самом деле увязла в еще большей драме, чем та, что была до него. Кроме того, я сама все начала. Если бы я оставила учителя в покое, если бы не открылась в своих чувствах, если бы продолжила тайком любоваться им на занятиях и боролась со своими юношескими порывами, все было бы в порядке. Я начала это. Я и закончу. — Я не хочу, чтобы меня считали подлой разлучницей. — Никто тебя такой не считает, Ира, — его руки легли на мои плечи, но я отступила. — Ира? Я со всем разберусь. — Разберись, — глаза метнулись к лицу Марка, но я отвернулась, не выдержав глубокого отчаяния на лице мужчины. — Разберись, и тогда мы вернемся к этому разговору. А до тех пор мы должны вернуться к статусам учителя и его ученицы. — Зачем? — глупо спросил Марк, отшатнувшись. Теперь я видела только носки его туфель. Остальное не должно меня интересовать. Я — не добро в истинном его воплощении Я — не мораль. Я — не совесть. Я — эгоизм. — Так надо. Подумайте сами, Марк Андреевич. Вы же умный. Мы были вместе совсем недолго, поэтому отвыкнуть от его близости должно быть нетрудно. К тому же, у меня уже есть опыт в расставании с любимым человеком. Это до глубины души неприятно, до слез вечерами больно и до опустошения непримиримо. Но это бывает. Это нормально. И в сложившейся ситуации только это — правильно. Может быть, он правда со всем разберется. Покопается в себе, решит семейные и юридические вопросы и вспомнит обо мне. Если нет — так тому и быть. Нет веских причин рассчитывать, что вспыльчивая грубая школьница запала в душу взрослому мужчине. Я ушла. В надежде вернуться и одновременно без надежды на счастливый финал.