Неклассическая литература

Цепкие взгляды преследовали меня от самых ворот. Они впивались, врезались под кожу и не оставляли возможности сбежать. В замкнутом пространстве кабинета их давление было еще ощутимее, чем на открытой улице. Так и хотелось встать, стукнуть по парте и крикнуть: «Да что случилось?!» Но я сидела тихо, сжавшись всем телом и уткнувшись в тетрадь, крайне сосредоточенно фиксируя лекцию по биологии и решая задачи по профильной математике. Потому что не хотела слышать ответ. Потому что знала, каким он будет. Несложно догадаться, что именно вызвало повышенное внимание к твоей персоне, когда живешь обычную жизнь, не кишащую яркими событиями, способными вызвать интерес общественности. Такое количество внимания от незнакомых лицеистов я не получала даже когда принимала активное участие в социальной жизни. Первый раз такой всплеск произошел из-за удивительно близких отношений с Чертом, который быстро сошел на нет, когда выяснилось, что Черт — всего лишь учитель литературы, требующий высокого уровня дисциплины и заинтересованности в предмете. Второй раз был связан с прилюдным скандалом с Демьяновым. Это событие тоже достаточно скоро сошло с уст, так как в подобных разборках, в общем-то, не было ничего сверхъестественного. И вот, наконец, третья волна. Ее отличие от предшественников было в том, что внимание чувствовалось кожей, но не было наглядным. Никто не пытался задавать мне вопросы. Они только разглядывали меня, как экспонат в музее человеческих грехов. Дорогая экскурсия, взгляните на редкий экземпляр. Это — Ирина Кравчик, ученица одиннадцатого класса «А» социально-экономического лицея, и она спит со своим учителем. А может и не спит, кто знает. Феномен третьей волны заключался в том, что никто не знал наверняка, что произошло. Не было свидетелей, не было фактов, подтверждающих это. Был только пущенный по лицею кем-то слух, который интересно было обсудить на переменах и особо скучных парах, построить теории. Кроме того, особенность третьей волны была в том, что спадет она нескоро. Отсутствие доказательств заставит людей искать их самостоятельно до тех пор, пока не найдут или не убедятся в том, что слух — всего лишь слух. Конечно, я надеялась на второе. Надеялась, что все пройдет спокойно и закончится без последствий, что люди перестанут выискивать на моем лице и лице учителя следы нашей связи, какими бы они ни были. Надеялась, что запущенный кем-то механизм общественного давления заглохнет, не выработав никакого продукта и не раздавив мою веру в жизнь. Но дров в топку подкинула Шульга. Я насторожилась, когда не увидела Олю в коридорах и раздевалке на большой перемене. Она не ждала меня по ставшей привычной традиции где-то поблизости. Увидела ее я только на курилке в кругу ее одноклассников. Она мазнула по мне разочарованным взглядом, но не отвернулась, как я ожидала. Оля сказала что-то парням, кивнув в мою сторону, и направилась к подъездам, у которых жалась я, не решаясь войти в гущу разглядывающих меня лицеистов. Все до единого удостоили меня брошенным невзначай взглядом. И десятиклассник с новогоднего утренника, и молчаливый Киселев, и болтливый Паша. Но подошла ко мне только Шульга, схватила за руку и завела за угол дома, скрыв от нежелательного внимания. Шульга была как никогда серьезна. Черты ее лица обострились, и даже движение, которым она стряхивала пепел, было резким и отрывистым. — Марат? Я неопределенно пожала плечами. Оля отвела взгляд в верхний левый угол. Она всегда, всегда смотрела мне прямо в глаза, что бы ни случилось. Я видела в этих глазах сочувствие, одобрение, поддержку, снисхождение — все, что Шульга когда-либо испытывала ко мне, не скрывая. Но сейчас ее глаза прятались от меня. Мне стало невыносимо стыдно перед ней, но я не могла подобрать слов оправдания, которого сама Оля, в общем-то, не требовала. А чего ждала от меня, было непонятно. Она закрылась, спряталась, как будто разочаровалась во мне, как в человеке, и я стала для нее чем-то неодушевленным. — Оль, — несмело окликнула я подругу. Она так и не посмотрела на меня, но дала знать, что слушает, поведя бровью. — Как все узнали? Я не обманывала себя тем, что такой исход невозможен. Могло показаться, что я вела себя беспечно, но на каждый случай нашей близости с учителем у меня был заготовлен ответ. Логичный и исчерпывающий. Если бы кто-то заметил раньше, я бы применила любой из них, чтобы защитить нас с Марком. Но все вскрылось в тот момент, когда «нас» с Марком больше не существовало. Не было больше смысла оправдываться, ведь дальше пустых слухов ситуация теперь не зайдет. Во мне теперь говорило не желание защититься, а просто любопытство. — Эту женщину, его жену, многие видели во дворе лицея. Говорят, она на тебя кричала, а потом насильно потащила к литератору. — Все не совсем так. — Да какая разница! — вспылила вдруг Оля, резким ударом ногтя сбивая с сигареты остатки пепла. — Все всё поняли, как есть. — Можно было подумать что угодно. Что это моя мать, например. Мало ли. Я лихорадочно перебирала в голове все лица, которые видела в тот день во дворе. Мог ли кто-то из них проследить за нами или подслушать разговор? Кто из них приковал ко мне внимание лицеистов? — Как думаешь, кто мог пустить слух? Шульга крутила между пальцев сигаретный фильтр и вдруг подтолкнула меня к стене. — Посмотри на них, — она высунула голову за угол. — Это живые люди, а не проекция твоего подсознания. Мы не в «Матрице». От них ничего не скроешь. Я встретилась глазами с Пашей и снова спряталась за стену. Общественный разум? Нет, кто-то определенно первым высказал предположение, а остальные подхватили. Настя. Она была в тот день во дворе. Она указала ей на меня. И у нее был мотив: я сломала ее счастливую жизнь, а она в ответ — мою. — Может быть, Настя? Шульга шумно выдохнула, выбросила бычок ровно в стоящую в метре от нас урну и пронзила меня взглядом. — Почему ты мне не сказала? — Потому что боялась, что ты не поймешь, — дала я готовый ответ. — Ответ неверный, — резко сказала Оля, по-прежнему глядя на меня взглядом-кинжалом, приставленным к сонной артерии. — Еще варианты? — Потому что не хотела беспокоить? — сказала я отчего-то вопросительно. Шульга качнула головой. — Можно помощь друга? Моя попытка свести все в шутку не увенчалась успехом. Оля раздраженно передернула плечами, подалась вперед и ткнула указательным пальцем мне в грудь. — Ты, Ира, сомневалась во мне. Ты думала, я стану тем, кто пустит слух. Что не удержу язык за зубами. Я! — она всплеснула руками. — Да, я люблю обсуждать людей. Как все. Но их, — указала рукой за угол, — а не своих друзей. Я словом не обмолвилась о вашей интрижке с Демьяновым в августе. Ни единой душе. Я опешила настолько, что даже пошатнулась, коснувшись спиной стены. — Откуда ты знаешь? — Ира… — Шульга потерла пальцами виски, будто невыносимо устала от меня. — Извини, но ты не мастер конспирации, а я не слепая. Сложила два и два и догадалась. Странно, что кроме меня никто не заметил. Наверное, ты им не так интересна, чтобы считывать тебя по малейшим изменениям в поведении. А я — твоя подруга, даже если ты так не считаешь, и я заинтересована в твоей жизни, как в своей. Я верила каждому слову Шульги, но при этом не могла осознать сказанное ей. Самые разные эмоции захлестывали, множество мыслей роилось в голове, и мне никак не удавалось прийти в себя. Я недооценивала роль этой ветреной на первый взгляд девушки в своей жизни. Она — друг, которого я искала и которого ошибочно нашла в Насте. Но друг — не тот, с кем ты знаком с детства и с кем проводишь времени больше, чем с другими. Этого мало. Друг — тот, с кем ты делишь свою жизнь. Друг — это Шульга. А я по глупости дала ей понять, что она не важна мне. Однако самой большой ошибкой было даже не это, а то, что я считала себя умнее всех и уверяла себя, что никто ничего не видит и не понимает. — Прости, — хотелось дотронуться до Оли, чтобы растопить возникший между нами лед, но я в последний момент отдернула руку. — Ты больше не хочешь со мной общаться? — С ума сошла? — взгляд Шульги стал насмешливым, но уже был мягче. — Но чтобы такого больше не было, ладно? — она первая тронула мое плечо и от облегчения захотелось крепко ее обнять. Снова тяжело вздохнув, она спросила: — Что будешь делать? — Ничего, — я качнула головой. Чувство облегчения от того, что мы во всем разобрались, было мимолетным. А теперь меня снова засасывало глубокое темное море огорчения. — Все в прошлом. — Наигрался? — понимающе хмыкнула подруга. — Наоборот, никак не наиграется. — Расскажешь? — Конечно.

***

Шульга, конечно, сказала, что он козел. Она говорила так обо всех мужчинах, которые прекращали быть в ее глазах идеальными, натворив что-то даже совсем незначительное. Мне казалось, после рассказа о произошедшем она словесно сравняет нелюбимого учителя с землей. Кажется, мне в глубине души хотелось именно этого: услышать со стороны, какой Марк отвратительный человек и как некрасиво он поступает со всеми вокруг — ведь сама я не могла позволить себе высказать что-то плохое в его сторону. Даже не могла думать об этом. Я лежала в своей комнате на кровати, глядя в белый потолок, который стал моим экраном. На нем глаза проецировали воспоминаниях обо всех моментах с Марком: как все начиналось, развивалось и чем закончилось. За этим болезненным занятием время летело стремительно. Можно было потратить его на подготовку к экзаменам; в общем-то, это я и планировала, придя домой. Но потом прилегла прямо в одежде на пять минут и уже не смогла подняться: все силы, выделенные на этот день, ушли на поддержание искусственного эмоционального равновесия перед одноклассниками и учителями. Хотелось зачем-то снова найти страницу Арины и просмотреть ее фотографии, но образ женщины и без того был свеж в памяти. Ее лицо с хищной улыбкой стояло перед глазами, и не помогало ни закрыть их, ни перевести мысли в другое русло: даже думая о Марке, я видела его жену где-то поблизости. Она преследовала меня в моих же воспоминаниях, как назойливый призрак. Что еще тебе нужно? Ты и так забрала единственное, что трогало душу. Написать или позвонить ему? Попробовать поговорить еще раз? Отказаться от своих слов и продолжить общаться, как ни в чем не бывало? Нельзя. Я сама сказала, что теперь мы всего лишь учитель и ученица, как ни в чем не бывало. Больше не имею право врываться в его жизнь ни с того ни с сего. Я больше не имею право на него. — Ириша? — мама неслышно вошла в комнату и присела на самый край кровати, как в гостях. — У тебя что-то случилось? Я бы отвернулась, продемонстрировав свое нежелание говорить об этом, но тело как будто онемело за несколько часов, приняло положение лежа на спине со сцепленными на груди руками за истинное и уже не желало выходить из него. Вот такая я теперь. Безжизненно лежащая на кровати. Не трогайте и убирайтесь куда подальше. В этой комнате место только мне и моим бессмысленным страданиям. Марк не мог быть моим будущим. Мы были счастливы вместе, но это было то счастье, о котором писал Тургенев. Нужно было прекратить все после известия о жене. Мне казалось, я готова к тяготам и лишениям, связанным с этим фактом, готова терпеть сколько нужно, но эта готовность оказалась всего лишь следствием юношеского максимализма. Хотеть обладать человеком единолично — нормальное желание. Я понимаю Арину. Но все меньше понимаю Марка, который так и не смог решить, кем из нас хочет обладать. А сидеть на двух стульях я ему не позволю. Мать тронула меня за плечо, заставив окинуть ее мимолетным взглядом искоса. Кажется, она что-то говорила все это время. — Тебе нужна помощь? Если ты можешь заставить Марка пойти у меня на поводу, конечно. Но ты можешь только изображать обеспокоенность. — Что мне сделать? — Уйти, — ответила я устало. Что она может посоветовать, если сама поступает с нашей семьей так же, как Марк? Закрыть глаза и терпеть? — Ириша… — Уйди! — сказала я тверже, резко садясь в кровати. — Уходи, прошу тебя! — воскликнула, упустив момент, когда слезы из потаенных уголков души вырвались наружу. Мать не слушала. Явив мученическое выражение лица, она потянула ко мне руки, намереваясь обнять, но я грубо пресекла это намерение, оттолкнув ее. Поднялась, открыла дверь и указала в прихожую. — Уходи! — кричала, как безумная; осуждающе глядела на себя со стороны, но не хотела прекращать. — Если что, я всегда рядом, — тихо произнесла терпеливая мать, прежде чем дверь за ней с грохотом захлопнулась. Не нужна мне ее поддержка. Не нужна и поддержка Оли. Мне никто не нужен. Единственный человек, который был мне необходим, ушел. Я сама его прогнала и теперь ненавидела себя до такой степени, что даже впившиеся в предплечье острые ногти не доставляли боли. Сложно было представить физическую боль, сравнимую с той, что я ощущала внутри.