Неклассическая литература

Раз. Казалось, все только началось, и вот уже конец. Незаметно пролетело время, подарившее огромное множество событий и эмоций. Такого больше никогда не будет. Два. Сначала думаешь, что это навсегда. Каждый так думает, какого бы склада ума ни был. Даже если умеешь заглядывать в будущее и трезво оценивать реальность, кажется, что происходящее — и есть жизнь. А что будет, когда жизнь закончится? Три. Другая жизнь, очевидно. Новые люди, новые события, новые эмоции. Возможно, капелька опустошения от осознания безвозвратно утерянного будет наполнять сердце до конца дней. Но может и нет, кто знает. Раз. Надолго ли мне запомнятся глаза напротив? Эти руки, невесомо лежащие на талии. Эти губы, говорящие что-то путаное. Два. Что он говорит? Реальность ускользала под давлением абстрактных мыслей. Расплывались очертания зала и хорошо знакомого лица. Растворялся в духе весны терпкий аромат одеколона, который уже не раздражал так сильно обоняние. Три. Не было слышно и посторонних звуков. Ни голосов, ни стука обуви по лакированному паркету. Только музыка играла на краю сознания и это «раз-два-три, раз-два-три» сосредоточенно стучало в голове. — Так, хорошо, — музыка прекратилась, потому голос хореографа звонко отразился от каждой стены актового зала, как и стук ее каблуков, когда она принялась подходить к каждой паре, давая какие-то советы. Отработка вальса была поставлена на паузу, но руки с плеч своего партнера я не убрала, все еще витая в своих мыслях. Он сделал это сам: растерянно глянул на меня и отступил на шаг, дав ладоням мягко соскользнуть. — Ребята, выше всяких похвал, — обратилась хореограф к нашей паре. — Вы занимались танцами? — Я занималась, — сказала я, выдавливая улыбку. — Умница! Только, — женщина подтолкнула нас друг к другу, — чуть ближе. Что же вы такие стеснительные! — воскликнула она уже в центр зала и снова постучала каблуками к портативной колонке. Послушавшись совета хореографа, Саша сильным движением прижал меня за талию так близко, что теперь наши грудные клетки соприкасались. Я рефлекторно дернулась, но он не дал вырваться. — Я тебя смущаю? — спросил он насмешливо. — Еще чего, — буркнула я, заводя руку за его шею, и смело глянула в глаза. Эхом полетела по большом залу музыка из маленькой колонки, и мы снова закружились в танце. Когда нас поставили в пару, мы оба только синхронно скривились, но оба молча приняли условия игры. У меня не было желания отстаивать свое право выбрать другого партнера. В последнее время такие мелочи перестали меня волновать, в особенности перестало волновать все, что касалось Демьянова. То, что случилось в последние дни, не шло ни в какое сравнение с нашими детскими разборками. Какая разница, с кем танцевать выпускной вальс. Нужно сделать это и забыть. Если за пределами актового зала я еще жила, как будто ничего не произошло, то, переступая его порог, становилась механизмом, равнодушно выполняющим команды. Отвести руку в сторону, присесть в реверансе, отклонить голову, смотреть прямо в глаза и улыбаться человеку, который пару месяцев назад поднял на тебя руку. Что же в этом сложного. Почему он не закатил истерику, зная, что нам придется так тесно контактировать — вопрос. Возможно, одна из экстремальных поддержек, придуманных хореографом, станет для меня смертельной, иначе я не могла объяснить ледяного спокойствия Демянова на репетициях. В одном из массовых элементов вальса в кругу мы непременно оказывались рядом с Настей. Нас разделял только ее партнер, на плечах которого мы соединяли руки. Я касалась ее теплых пальцев и каждый раз удивлялась, какими они кажутся чужими. Она оказалась удивительно сильной девушкой. Выйдя с больничного, быстро вернулась к прежней жизни: закрыла долги «пятерками», ходила на факультативы, а теперь и на репетиции вальса. Только теперь делала вид, что не замечает меня. Ни меня, ни Сашу. Мы вдвоем оказались за пределами ее жизни. Она не смотрела на нас даже мельком, а мы оба, как полные дураки, искали ее взглядом в другом углу зала. — Больше любви во взгляде, Кравчик, — сделал замечание Саша, когда мы снова закружились. — А ты не сбивайся с ритма, Демьянов. Хотя он и не сбивался. И он это знал, поэтому ответил мне ироничной улыбкой. Тяжелые двери актового зала распахнулись с громким скрипом. Все бросили мимолетный взгляд на вошедшего, но танец не прекратили. С собой Марк Андреевич принес в светлый зал мрак и холод. Объяснялось это, конечно, не его дьявольской энергетикой, а наползшей на солнце огромной тучей. Чтобы скрыть проснувшийся страх, я расплылась в широчайшей улыбке и стала танцевать сосредоточеннее. — Парень не заревнует? — поддел Саша, выводя меня перед собой. Я скрестила руки и отклонила голову назад и чуть в бок, готовясь к поддержке. — Ой, отстань уже. Он подхватил меня под бедро и поднял над собой. Прилагая максимум усилий к тому, чтобы одной рукой крепко держаться за плечо партнера, а вторую красиво и легко изогнуть, я смотрела сверху вниз на Марка Андреевича, стоящего рядом с хореографом. Его взгляд скользил по всем девушкам, скользнул и по мне — с показным равнодушием. Саша в эти дни не упускал возможности подколоть меня на тему отношений с учителем. Как мне казалось, большинство лицеистов, не найдя подтверждений, все-таки отнеслись к этому как к байке. Мы с Марком Андреевичем, даже не стараясь, искоренили все слухи о нашей связи напускной холодностью и равнодушием друг к другу. Я делала это, чтобы не бередить свежую рану. Он, наверняка, — от обиды на мое решение. Тогда он спокойно дал мне уйти от кафе. И с тех пор не тревожил ни словами, ни звонками или сообщениями, ни взглядами. Как будто ничего и не было. Расстраивало ли это меня? Определенно нет. Но я снова вернулась к чувству перманентной злости на саму себя. Убеждала себя, что все сделала правильно, а в голову то и дело проникали образы того, как мы проводили время вместе и как могли проводить и дальше, если бы я, повинуясь эмоциям — хотя и здравому смыслу, конечно, но сердце это не интересовало — не прекратила наши отношения. Мы снова были чужими людьми, учителем и ученицей. Никаких теплых взглядов, улыбок и поцелуев в машине. А еще — никаких жен, детей и головной боли. Зато меня больше ничего не отвлекало от подготовки к экзаменам. Ничего, кроме когтистой лапы, сжимающей сердце до выступающих слез, которые не увидит никто, кроме стен моей комнаты. Музыка прекратилась, как только мы завершили элемент поддержки. Хореограф переговаривалась о чем-то с Марком Андреевичем, указывая на пары и обводя ладонью пространство актового зала. Учитель внимательно слушал, водя глазами следом за рукой женщины. Как ни хотелось, я не могла оторваться от созерцания учителя, ставшего далеким в один момент. Он был таким и отстраненным и равнодушным, словно превратился в другого человека. Или тот Марк Андреевич, целовавший меня с упоением, и был — другой? В любом случае, было горько осознавать, что нежный искренний Марк снова стал холодным учителем литературы, и я больше не могу на это повлиять. — Палишься, — шепнул Демьянов и захихикал издевательски, когда я в ответ треснула его по плечу. Шутки шутками, однако я, от греха подальше, сменила объект внимания на окно. — Молодцы, — звонко раздался голос Марка Андреевича, сведя к нулю мою попытку забыть о его присутствии. Тем более его высказывание адресовано было нашей паре. — Будете центральной парой. И смотритесь гармонично. Я потупилась, ощутив приливший к щекам жар. — А я говорил, — встрял Саша, — будем самой красивой парой на выпускном. Реагируя на высокомерие Демьянова, ребята в других парах недовольно заворчали. — А я говорил, — парировал Марк Андреевич, — не уверен. Лицеисты захихикали. Еще больше уровень их настроения повысило объявление хореографа об окончании репетиции: переговариваясь друг с другом и посмеиваясь, выпускники последовали к выходу из зала. Невыносимо хотелось поговорить с Марком Андреевичем, который все еще находился в зале, не спеша уходить. Но что я ему скажу? "Здравствуйте, злобный Марк Андреевич. Давно не виделись (навскидку, целых полгода). Как жена? Еще не подали заявление на развод? А то я ведь жду". Да, когда эмоции утихли и прекратились внезапные истерики, меня отрезвила мысль, что наш конец — это не конец, а пауза. Она вселила в меня надежду, что через некоторое время учитель обрадует меня новостью о разводе, но перевела жизнь в режим ожидания. Может быть, все не так плохо, и учитель не обижен, а всего лишь соблюдает поставленное мной условие. Это делало жизнь не такой невыносимой без него. Поэтому, когда Марк Андреевич едва ощутимо коснулся моего локтя, останавливая, сердце на мгновение ожило. Однако я не осмелилась взглянуть ему в глаза и уткнулась взглядом в щетинистый подбородок. — Ира, — он говорил очень тихо, так, чтобы не слышали проходящие мимо. — Поговори со своей подругой, Шаляпиной. Она все время на тебя смотрит. Это было совсем не похоже на: "Ира, теперь мы будем с тобой вместе по-настоящему. Я люблю тебя", поэтому я, разочарованная и обозленная, вскинула глаза. — Это все, что вы хотели мне сказать? Серые глаза смотрели на меня равнодушно — так же, как на любого другого ученика. Лучше бы он, как раньше, злился. — Все, Ирина. До свидания. Все, Марк Андреевич? Неужели это и есть все?

***

Настю я выловила на выходе из кабинета. Махнула рукой и повела к пожарной лестнице — пожалуй, единственному месту в лицее, где можно поговорить без лишних ушей. Я не знала, что нам еще обсуждать. Казалось, между нами давно все решено — еще на той вечеринке у Кима. Однако совет Марка Андреевича никак не выходил из головы, так что несколько дней я раздумывала над этим, пока меня не осенило. — Насть, извини. Она скрестила руки на груди. — За что? — За то, что не рассказала о Саше сразу, что так долго утаивала от тебя правду, — девушка поджала губы, и я, поймав нужный настрой, продолжила: — я очень виновата перед тобой в том, что ты так долго жила во лжи. Я ведь потакала его прихоти скрывать произошедшее. Настя покачала головой, и мне пришлось прервать словесный поток. Было в этом движении что-то злое и отчаянное. — Почему не сказала сразу? Меня охватило чувство дежавю. Не так давно этот же вопрос задала мне Шульга, узнав о моих отношениях с учителем, которые я скрывала, боясь огласки. Теперь и Настя спрашивает меня о том же. Но правда: почему я не сказала ей сразу? Огласки я точно не боялась, меня ведь сложившаяся ситуация не касалась. Прокручивая в голове события почти двухгодичной давности, я нашла ответ. Хотя это было непросто под тяжелым, давящим взглядом Шаляпиной. — Не хотела делать тебе больно, — ответила я. Пальцы рук помимо воли сцеплялись друг с другом и выкручивались, исполняя какой-то безумный раскаивающийся танец. — Не хотела, чтобы эту новость ты услышала от меня. Клянусь тебе, я постоянно поднимала с Демьяновым эту тему, призывала рассказать все тебе, но он отнекивался. Ему было удобно делать из тебя дуру... Настя хмыкнула. Это было настолько несвойственно ей, что я растерялась и прервала мысль. Девушка смотрела на меня с прищуром, а сама словно оцепенела. Только движущиеся по моей фигуре огромные зрачки выдавали в ней жизнь. — Какая же ты лицемерка... — проговорили губы напротив, которые могли принадлежать кому угодно, но не Насте. Она не могла такое сказать. Тем более мне. Да она слов таких не знает! — Что? — То! — ее хрупкая ладонь, сжатая в крошечный кулак, врезался в стену. — Ты сама-то себя слышишь? Господи, какой бред... Она принялась, будучи в состоянии какого-то исступления, вышагивать передо мной, не замечая боли в руке. А я знала, что за встречей бетонной стены и кулака хрупкой девушки непременно последует острая боль. И видела это по покрасневшим костяшкам и обмякшим пальцам. Видела отчетливо, потому что смотреть никуда больше не могла. — Почему бред-то? — прозвучало от меня почти обиженно. — Что случилось? — Ты, конечно, никогда умом не блистала, но могла хотя бы подготовиться к нашему разговору и выдумать что-то поизящнее. А ты оправдываешься, как ребенок! — Слышишь, подруга, — градус обиды превысил всевозможные уровни нормы и на глазах обратился в злость, смешанную со стыдом — гремучий коктейль, не способный привести к хорошему исходу. А еще мешающий здраво мыслить и формулировать хоть сколько-нибудь разумную речь. — Я вообще-то извиниться хотела. — Перед кем? Перед самой собой? — Настя, в отличие от меня, как будто собралась с мыслями и, наконец, остановилась в противоположном углу. — Потому что, если бы ты хотела загладить вину передо мной, то подобрала бы те слова, которые я хотела услышать — так ведь ты обычно извиняешься? А ты несешь полный бред, да еще и, похоже, искренне в него веришь! — девушка приложилась ко лбу тыльной стороной ладони, будто проверяла температуру. — Скажи: зачем ты начала этот разговор? — Уже не знаю, — буркнула я, хотя в голове крутилось множество мыслей и острых высказываний. Я решила прикусить язык, потому как лишний раз злиться не хотелось. Достаточно с меня отрицательных эмоций. Зря я послушалась Марка Андреевича. Кто он мне? Больше, похоже, никто. Все, что осталось от его многогранной личности, — учитель, который не упустит возможности научить подрастающее поколение верным для него правилам жизни. — Хочешь узнать? — вдруг спросила Настя, прежде чем я успела сделать шаг в сторону выхода. — Ну? — Тебя гложет чувство вины, которую ты не можешь признать. Я махнула рукой, не желая выслушивать ее обиды, но Шаляпина преградила путь собой и продолжила: — Ты виновата и чувствуешь это: сердце не обманешь. Но выглядеть в собственных глазах плохим человеком сложно и противоестественно — ты перекладываешь ответственность за свои действия на других. Вы с Демьяновым оба — ничтожества, а не он один. Признай это. Ты человек, не обремененный моральными принципами. Иначе стала бы ты встречаться с женатым учителем? Проигнорировав стоп-сигнал от разума, я толкнула девушку в плечо, но та даже не пошатнулась, твердо стоя на своем во всех смыслах. Лицо ее было до того озлобленное, что казалось, будто оно изменило черты. Округлые щеки пронзились острыми скулами, большие глаза сузились, и алые губы побледнели. Мне не стало страшно от наблюдения этих метаморфоз, но необычное чувство родилось в душе. Стало казаться, что я попала в параллельную реальность, ведь все происходящее походило на безумный сон. Передо мной не Настя, ведь она чересчур холодна, чтобы быть милой скромной девушкой. Мы не в лицее, ведь здесь слишком тихо для перемены, и никто из учеников не заходит, намереваясь спрятаться от пристального внимания учителей и завучей в коридорах. Мы не ведем диалог, ведь говорит только эта незнакомая девушка, а я отвечаю ей в своих мыслях. И только я в этом сне — я, потому что так же, как всегда, стараюсь избежать проблем и скрыться от них. — Мне нет дела до того, что он учитель. А тебе тем более должно быть плевать. Не смей даже поднимать эту тему. Тебе не хватило того, что ты разнесла эту сплетню по всему лицею? — Я? — на миг выражение лица Насти приняло привычный вид, но тут же сменилось не подходящим ей надменным. — Очнись, Ира. Чтобы я разносила сплетни? Что угодно, но только не это. Всем разболтал Паша. Да и не это тебя должно волновать, а то, что ты перестаешь быть собой. — Как и ты, — не преминула перевести стрелки я, не желающая пускаться в самокопание. — Как и я, — тут же подтвердила Настя. — Мы взрослеем, сталкиваемся с трудностями, и они меняют нас. Кого-то закаляют, а кого-то медленно разрушают. Понимаешь, о чем я? Конечно, я понимала. Но не стала выражать свое понимание. Хотя ей это и не нужно было: вопрос был риторическим. — Мы с тобой больше не будем подругами, Ир. Я тебя не прощу. — Хотя мне и казалось, что я привыкла к отсутствию Шаляпиной в своей жизни, после этих слов сердце болезненно сжалось. — Но скажу кое-что, назовем это прощальной речью: тебе нужно определиться, кто ты есть, и не стесняться этого. Нормально совершать хорошие поступки наравне с плохими, но ты должна быть уверена в каждом своем действии, и, что не менее важно — необходимо нести ответственность за то, что делаешь. А ты мечешься, не понимаешь, что для тебя важнее, стараешься усидеть на двух, а то и на трех стульях сразу: сохранить белое имя, получить одобрение и при этом оставаться счастливым человеком — не всегда все это можно совместить. Так и живем. Выбираем в течение жизни то первое, то второе, то третье. И тебе пора это сделать. Когда еще, как не в выпускном классе. Пока, Ира. Я искренне желаю тебе всего хорошего. Ей не нужна была моя реакция. Неинтересно было, что я думаю по поводу сказанного. Все же Настя — это та самая, моя Настя, готовая отстоять свою точку зрения, уверенная в себе, тактичная, только повзрослевшая. А кто я? Я и правда запуталась в своих мыслях и чувствах настолько, что не могла дать ответ на этот вопрос. Я дочь своих родителей. Я бывшая девушка крайне обаятельного парня из "Б". Я подруга общительной рыжей бестии, которая знакома с целым миром. Я правая рука завуча Марии Адамовны, а с недавних пор — ненавистного учителя литературы. Связь со всеми этими людьми побуждает окружающих строить мнение обо мне на основе моих с ними взаимоотношений. А сама я, без них, кто? Есть ли я без них?