Неклассическая литература

— Если он еще раз так смешно закатит глаза, я не сдержусь, — тихо, но заразительно хихикала Шульга над моим ухом. Стараясь унять смех, она ерзала на стуле, отчего он качался. За нехваткой мест для двух одиннадцатых классов в маленьком кабинете мы сидели на одном, и мне пришлось обхватить столешницу обеими руками, чтобы уменьшить вероятность неловкого падения. Хотя, не будет ли более неловко, если Оля шлепнется на пол, а я останусь стоять рядом в полуприседе? Что ж, стоит признать: веселое настроение подруги захватило и меня. Еще час назад я была безумно расстроена увиденным в лицейском дворе и не смогла сдержать слез, из-за чего Шульга крутилась вокруг меня, сначала засыпая вопросами, ни на один из которых я упрямо не ответила, а затем гримасничая в попытке приободрить. Полчаса назад настроение достигло точки экстремума, если рассматривать его на графике изменения за период всей жизни. Причиной этому стало начало очередного, — но на этот раз последнего, — собрания выпускников, которое вел Марк Андреевич. Марк Андреевич. Как много в этом имени. В нем одном смешались все чувства и эмоции, на которые я была способна. От него одного ёкало сердце и руки подрагивали. Оно одно никак меня не отпускало. А я пыталась. Честно, пыталась. Частенько мне даже это удавалось, когда я садилась решать пробные варианты экзамена, решительно выкинув из головы мысли, не связанные со сдаваемыми предметами. Эти старания, требующие огромной силы воли и ответственности, окупались — результаты становились лучше, и моя уверенность в собственном успехе росла. Но только сборник с вариантами закрывался и возвращался на полку, имя учителя непрофильного предмета врывалось в мои мысли. Лучше всего избавиться от назойливого образа учителя помогал удар кулака обо что-то твердое. Мгновенная острая боль отрезвляла. Однако в лицее способ не работал. Нельзя было избивать парту и стены кабинета во время урока литературы. Это вызвало бы вопросы. Поэтому я начинала грезить о драматичной сцене. О том, как во время обсуждения любовной линии в произведении (и зачем в программе выпускного класса их столько?) я шумно поднимаюсь из-за парты и говорю: "Марк Андреевич, а вы сами когда-нибудь любили?" Он смотрит на меня холодно и со сталью в голосе отвечает: "Кравчик, уймитесь". А я, конечно, не уймусь, устремлю твердый взгляд прямо в его зрачки в другом конце кабинета и так же холодно скажу: "Вы сначала в своих любовных линиях разберитесь, а потом нас учите". За этим, несомненно, последуют перешептывания в классе, ноздри учителя расширятся и он выдаст что-то такое... такое... Что-то точно выдаст, что-то в своем зловещем стиле. Я даже могла выдвинуть несколько предположений, каким именно образом он поставит меня на место, но это ведь мечты, так что... Ноздри учителя расширяются, обостряются скулы, он в несколько больших шагов преодолевает расстояние между нами, резко хватает за затылок и целует грубо и жадно, ставя точку в моих сомнениях о его чувствах. Гул в классе нарастает, кто-то сдавленно вскрикивает — наверное, ранимая Маша, — но нам нет дела. Как одна, проносятся в голове картинки донельзя печальной и злой Арины и нашего счастливого будущего, которое начнется с открытого признания наших отношений. Эти нелепые мечты легко разбиваются о реальность с ее законами. Марк Андреевич никогда так не поступит. Во-первых, он находится в заведомо проигрышной позиции преподавателя, завязавшего роман со школьницей. Во-вторых, он не обладает тем набором человеческих качеств, который необходим для совершения столь безрассудного поступка. И что самое удручающее, я — тоже. Я никогда не решусь сыграть эту роль. В моем сознании разум перевешивает чувства. Я умею держать себя в руках. Я умею не бороться за возможное счастье. Шульга неожиданно пихнула в бок, отчего пришлось мгновенно выпасть из мыслей и схватиться за край парты, чтобы не выпасть еще и со стула. — Ты как? — Нормально, — растерянно ответила я. — Да я не об этом, — Оля метнула в меня подозрительный взгляд, вынудивший натянуть на лицо более расслабленное выражение, чем то, что соответствовало реальному состоянию. — Ты рассвет пойдешь встречать? Большая часть обсуждения, ради которого мы здесь собрались, прошла мимо меня. Не обошлось без участия Шульги, которая полчаса отвлекала меня, беспрестанно шутя и гримасничая, но сама при этом успевала следить за ходом собрания. Я такой способностью не обладала, а еще немаловажной была вторая причина: я старалась не слушать голос учителя и превратить его в своей голове в белый шум. Итак, что там? Пойду ли я встречать рассвет со всеми? — Да, наверное, — ответила неуверенно, так как не успела понять, хочу ли этого на самом деле. — Почему нет? — Тогда включайся! — она снова пихнула меня. — Нам вообще-то запрещают! В классе действительно шло оживленное обсуждение. Выпускники возмущались, перекрикивая друг друга, а Марк Андреевич, не успевая, видимо, отвечать на летящие в него доводы, отрешенно смотрел в пустоту, обхватив подбородок большим и указательным пальцами. Во мне уже просыпался бунт, соответствующий возрасту и желанию выплеснуть в мир хотя бы толику накопившихся эмоций, но кричать со всеми в один голос не хотелось. Хотелось быть услышанной. Я выждала, пока гомон уляжется, Марк Андреевич скучающе спросил: "Закончили базар?" и после этого я подала голос: — А почему это вы решаете, что нам можно, а что нельзя? Между прочим, большинству из нас уже есть восемнадцать, а в день выпускного ответственность за нас будет нести не школа, и уж точно не лично вы, а наши родители. Мы схлестнулись взглядами. Совсем как раньше, еще до того, как я пришла в лицей в те роковые каникулы. Он смотрел уничижительно, без малейшего намека на связывавшие нас не так давно чувства. В горле встал ком от этих глаз, смотревших на меня каких-то несколько недель назад с обожанием, а теперь готовых сравнять с землей за то, что я возникла здесь, перед ним. А ведь так умело скрывалась все дни. Не знаю, что он видел в моих глазах в тот момент, когда я гасила в себе к этому человек ярость и ненависть, разумного объяснения которым не находилось. Это всё от глупости. Всё это. — Кравчик, дискуссия окончена. Вы поздно очнулись, — холодно, противореча своему обжигающему взгляду, ответил учитель. — Дискуссией вы называете наши аргументы и свое молчание в ответ на них? Шульга цапнула меня за локоть и потянула вниз, но я отдернула руку. Сколько можно молчать! И мне, и ему. Нам нужно было поговорить. Необходимо было всё выяснить и обсудить, прежде чем я в тот день ушла от кафе. — Ваши аргументы о романтике рассвета после выпускного насколько слабы, что не нуждаются в ответе. — Не вы ли, Марк Андреевич, — я произнесла его имя, едва не запнувшись, — учили нас принимать любую точку зрения? — А я принимаю, — твёрдо ответил он, — но не разделяю. Мне хотелось видеть в этом разговоре подтекст, ясный только нам двоим. Но был ли он на самом деле? Способен ли учитель вести подобную игру? Я слишком плохо знаю его. Всё то непродолжительно время, что мы были вместе, я думала не о том. Я влюбилась в него такого, каким видела однажды — умного, интересного, понимающего, опытного, красивого, черт возьми, — а после думала только о его семье и правильности наших отношений. Я совсем не думала о том, чем он живет. Не пыталась узнать, какими еще неизвестными мне качествами он обладает, как ведет себя в разных ситуациях. А ведь знала. Знала, что он высокомерный, гордый, грубый. Но почему-то забыла. Зато не забыла, что он сказал мне на своем первом уроке. То, с чего все началось. — Вы должны уметь разговаривать, спорить, отстаивать свою точку зрения, — процитировала я слова учителя, которые он сам мог и не помнить. Однако, судя по легкой усмешке, коснувшейся его губ, помнил. — Это ведь то, чему вы нас хотели научить в первую очередь. А сами научились? Шульга снизу полушепотом звала меня по имени и то и дело хватала за локоть. Но зачем? Какая уже разница, что все подумают о нас с учителем и что он сам сделает со мной, если до конца учебы осталось меньше недели? — Кравчик, вы забываетесь... — попробовал осадить меня Марк Андреевич. — Ни в коем случае, — горячо возразила я. — Я всего лишь отстаиваю общую позицию. Не хочу быть пассивной, понимаете? А вы? Поговорите со мной... как с представителем общественности, — добавила вовремя. Скулы учителя обострились, он помолчал немного, пристально глядя на меня, затем поднялся из-за стола и в несколько больших шагов преодолел расстояние между нами. Он стоял близко, но не настолько, чтобы можно было подумать лишнее. Стоял близко не как влюбленный, а как разозленный учитель, готовый устроить взбучку непокорному ученику. — Мне не о чем говорить с вами, Ира, — он, будто сам того не заметив, назвал меня по имени. Это "Ира", произнесенное голосом того Марка, было как острый коготь по стеклу. — Вы уже всё сказали. И сделали. Всё решено, вам остается только принять это. Он смотрел мне в глаза, выжигая в них слезы, но я упрямо не поддавалась. Вряд ли мы стояли так долго, но для меня время остановилось. Замолчали птицы за окном, замерли пылинки в воздухе, остекленели глаза Марка Андреевича. И дыхание тоже остановилось. Всё? Это — всё? Никаких объяснений, никаких попыток разобраться, просто — всё? Всё. Это простое слово оказалось слишком страшным для меня. Оно ударило по голове обухом, перевернуло целый мир. Не осталось ни единой мысли. Все были утеряны. Я судорожно вдохнула, будто и вправду задерживала дыхание не меньше, чем на три минуты. — Идите к чёрту, Марк Андреевич, — выпалила я и с грохотом села на стул. Рука Шульги успокаивающе сжала моё бедро, Марк Андреевич вернулся к учительскому столу, обсуждение возобновилось. Время снова пошло.

***

Я держалась, пока шла до дома, стараясь смотреть на улыбающихся прохожих и вместе с ними радоваться теплому солнцу. Держалась, открывая дверь в квартиру. Но только захлопнула ее за собой, слезы хлынули, конечности ослабли, и я осела на пол, уткнувшись лицом в колени и по-прежнему сжимая в руке ключи. У меня даже не было никаких мыслей в голове. Я плакала то ли от жалости к себе, то ли от сожаления, что все закончилось, то ли от разочарования, то ли от ненависти к Марку Андреевичу — сама не могла понять, да и не пыталась. Просто плакала навзрыд в прихожей, не в состоянии контролировать то, как организм избавляется от неподъемного груза самых разных отрицательных эмоций. Если бы могла, я бы дошла хотя бы до своей комнаты и зажала рот подушкой, чтобы не тревожить родителей, которые были в тот день дома. Но я была не в силах, и моя истерика не могла остаться незамеченной. — Ира, что случилось? Первым подошел отец. Я поняла это по голосу и по крепким рукам, обхватившим мои плечи. Он пытался поднять мою голову, но та была настолько тяжелой, что я и сама не могла этого сделать. Только качала ей из стороны в сторону, как бы говоря: "Не переживай, я сейчас успокоюсь сама, без твоей помощи, и больше не заставлю переживать". Но отец или не понимал моего посыла, или упрямо хотел помочь, так что оставался рядом. Молча гладил по спине, ожидая, пока поток слез уменьшится, и я буду в состоянии говорить. Когда всхлипы стали реже, я все-таки оторвала голову от коленей и посмотрела на отца. Его лицо было до того несчастным, что мне и самой стало его жаль. За ним стояла мама, закрыв рот ладонью. Ее глаза выражали несчастье еще большее. Смотря, насколько сильно переживают за меня родители, особенно мама, с которой мои отношения давно упали до границы минимума, я зарыдала с новой силой. — Солнышко, — мама присела с другой стороны от меня, и теперь руки обоих родителей лежали на моих плечах. — Девочка моя, кто тебя обидел? — Он... Марк... — это не было прямым ответом на вопрос. Я пыталась сформулировать причину своего преувеличенного горя, но изо рта вырывались только несвязные звуки. — Это всё... — Вы больше не дружите? — уточнила мама. Не дружим, да. Что-то вроде того. Из её уст это прозвучало так просто, как будто Марк отобрал мою игрушку. Но всё было сложнее, куда сложнее. Я не строила в своей голове план, как рассказать родителям о том, кто действительно такой Марк. О том, что это не одноклассник, а учитель, притом женатый. Но сейчас было некогда подбирать формулировки. К тому же, отец вдруг сказал: — Ира, он слишком взрослый для тебя. Ты обязательно найдешь кого-то подходящего, а это — опыт. Слова отца настолько меня поразили, что даже слезы вмиг прекратились. Я смотрела на него широко распахнутыми глазами, не зная, что теперь говорить. — Кто? — не поняла мама, переводя растерянный взгляд с меня на отца. — О чем ты? В голове не укладывалось, что отец обо всем догадался и не устроил разборки ни с учителем, ни со мной. Не стал читать лекций, не стал учить жизни, а позволил мне совершить эту ошибку самостоятельно. Я не понимала, как отнестись к этой новости, однако в настоящей ситуации в этом был плюс — теперь отец поможет мне объясниться с матерью. В ответ на его просящий позволения взгляд я кивнула. — Марк Андреевич, — ответил он матери. Та сначала моргнула, не поняв, а затем ахнула, прижав ладони ко рту. — Да, этот. Родители обменялись только им понятными взглядами, после чего отец крепко обнял меня, поцеловал в макушку и ушел. Мама же, проведя рукой по волосам, спросила: — Чай будешь? — и, не дожидаясь ответа, принялась снимать с меня куртку. Сидя на кухне, я затравленно смотрела на то, как мать заваривает чай и готовит бутерброды. Все это время она не поворачивалась ко мне и молчала, поэтому ее мысли оставались загадкой. Я не знала, ожидать ли поддержки или поучений. Как бы то ни было, это ожидание меня пугало. Еще и отец заперся в спальне, явно не планируя мешать нашему разговору. Нервы напряглись до того, что я сидела на стуле прямая до боли в спине, однако уже не плакала и даже не думала об этом. Поставив передо мной горячую кружку и тарелку, мама села напротив. Я не притронулась к еде, вместо этого, наконец, оценила выражение лица женщины. Она была задумчивая и печальная. — Не бойся меня, пожалуйста, — попросила она, заметив, как я напряжена. — Почему ты считаешь меня монстром? — Я пожала плечами, но ничуть не расслабилась. Мама вздохнула и сделала глоток из своей кружки. — Я не буду ругать тебя, Ира. Ты умная девочка, и ты уже взрослая, так что в состоянии сама проживать свою жизнь. Я всего лишь хочу, чтобы тебе стало легче. Расскажи, что случилось. Я опустила глаза на ручку кружки, которую перебирала пальцами. — Не срослось. Все-таки сделала глоток чая, который неприятно обжег горло, и отодвинула его от себя. Не хотелось ни пить, ни есть. Поговорить хотелось, но слова не хотели срываться с языка. Это же мама. Та, с которой наше общение строится на взаимных претензиях и криках. Как ей можно довериться? Пока мы молчали, мама съела бутерброд, снова вздохнула. — Я уже полгода хожу к психологу. Она очень хорошая женщина и профессионал своего дела. Может быть, ты хочешь поговорить с ней? Я вскинула голову. — К психологу? Скажи честно, ты с ним спишь? — Что? — растерялась мама. — Говорю, женщина. Да и... Ира, что за мысли! — Зачем тогда ты каждый раз так наряжалась? — продолжала нападать я. — Да потому что я в этих четырех стенах с ума схожу! — воскликнула мама, но вовремя одернула себя и продолжила спокойным тоном: — А так был повод привести себя в порядок. Мне нравилось видеть в зеркале красивую ухоженную женщину, а не замученную домохозяйку. И нравились наши разговоры с психологом, она многое объяснила мне. Объяснила, как принять роль матери, как относиться к сложностям в жизни. Она дала несколько советов, как общаться с тобой. Хотя, если честно, ни один совет не помог... — Помог, — призналась я, резко вспомнив последние ее попытки. — Это я дура, мам. Прости меня. Я тебя совсем не ценила. Она протянула руку ко мне, и я вложила в нее свою. Ее ладонь оказалась очень нежной и теплой, и совсем не противной, как казалось раньше. Да и вся мама вмиг преобразилась в моих глазах. Повеяло от нее чем-то искренним и родным, трогающим душу до того, что сердце сжалось и к глазам снова подступили надоевшие слезы. Ее внезапная откровенность заставила и меня заговорить искренне. — Марк женат, — произнесла на одном дыхании, стараясь не отводить взгляд от печальных глаз матери. — Я надеялась, что эта проблема рано или поздно решится. Но сегодня я видела, как он целовал ее во дворе лицея, — воспоминание отозвалось болью в легких. — И сегодня он дал понять, что между нами ничего больше не будет. Мама обошла стол, приблизилась ко мне и прижала голову к своей груди. Ее рука ласково гладила волосы, лицо и уши. Ее прикосновения действительно успокаивали, я даже прикрыла глаза, проникаясь чувством спокойствия и безопасности. — Ты его любишь? Я пожала плечами, на самом деле уверенная в положительном ответе. — У взрослых людей все еще сложнее, чем у молодых. Ты никогда не узнаешь, что у него на уме и чем он руководствовался. Может быть, он правда хотел быть с тобой, но передумал. Может, все еще хочет, но понимает, что вам не по пути. В любом случае, родная, он свой выбор сделал. Ты не должна надеяться и уж точно не должна бегать за ним. Хорошо? — Я кивнула. — Никогда не унижайся перед мужчиной. Такое бывает, что людям суждено встретиться на жизненном пути, а потом разойтись. Значит, вы уже научили друг друга, чему должны были. Больше вам делать вместе нечего. Я снова кивнула, укладывая в голове слова матери, как бинт, поверх жгучей обиды и разочарования в целой жизни. — Ты будешь переживать, много плакать, думать, что твоя жизнь не будет прежней и еще много всяких глупостей. Но это обязательно пройдет, ты сделаешь выводы и продолжишь жить, как раньше, только уже с определенным опытом. Да? — она чуть наклонилась и повернула мое лицо к себе. Я кивнула. — Ты моя умница, — мама оставила легкий поцелуй на моей щеке и прижала к себе так крепко, что я почувствовала себя маленькой девочкой, к которой придут на помощь, что бы ни случилось. Так и будет. Что бы ни менялось в жизни, какие бы трудности меня не ожидали, родители — это те люди, которые всегда будут рядом. Их любовь делает меня сильнее. Поэтому я переживу всё, и это болезненное расставание — тоже. Пусть сейчас и кажется, что это абсолютно невозможно.