Неклассическая литература

Всю дорогу Люба ехала молча, рассматривая из окна автомобиля улицу. А я рассматривала ее. Смотрела на нарядное платьице, маленькие ручки, бантик на жидких светлых волосах и думала о том, как хорошо всё-таки детство. Ни переживаний, ни забот: живёшь себе и познаёшь мир, радуясь всему новому. Любе еще далеко до нерешаемых проблем, до сердечных метаний, до экзаменов. Вряд ли она даже знает, что такое школа. А я вот знаю. И о школе, и обо всем остальном. Но скоро забуду обязательно. Придут в жизнь новые люди, новые заботы; новые переживания сменят уже прожитые. Все уйдёт в прошлое, будто и не бывало. Грустно об этом думать. — Ты чего? Мама отстёгивала ремни детского автокресла привычными движениями. Люба даже не пискнула, пока её двигали из стороны в сторону, а затем взяли на руки. — Не хочу туда идти. Я, скрестив руки на груди, задумчиво смотрела на стены такого родного лицея, не веря, что совсем скоро он станет лишь одним из множества серо-коричневых зданий на улицах города. — Почему это? — спросил отец, обошедший автомобиль и открывший пассажирскую дверь с моей стороны. Теперь вид лицея преграждала его широкая фигура. — Не хочу... — я опустила глаза на свои пальцы со свежим маникюром. — Ты же так готовилась! — Ты не хочешь кого-то видеть? — участливо, очень осторожно спросила мама, хотя мы договорились не поднимать больше эту тему. Я с трудом подавила в себе рвущуюся в ответ на этот вопрос ярость. Это всего лишь эмоция. Способ, при помощи которого организм старается сделать мне легче, не задумываясь о влиянии на других людей. Не стоит срываться на невиновных. Да и на виновных — тоже. Вздохнула так тяжело, будто отвела душу. — Не могу поверить, что это последний школьный день, — ответила я искренне, взяв себя в руки. — Может, не стоит там появляться? Долгие прощания — лишние слезы. — И что же, вся эта красота поедет обратно домой? — усмехнулся отец. — Тоже мне, красота... — буркнула я скорее для вида, потому что слова отца уже начали продавливать мое и без того хлипкое нежелание. — Белый верх, чёрный низ. Еще ленточка эта дурацкая. — Всё, не бубни, — отрезал отец, сохранив при этом насмешливый тон. Он взял меня за руку и вывел из автомобиля. Я не сопротивлялась. В конце концов, школьным годам всё равно, приду я или нет — они всё равно закончатся. Да и нельзя оставить Демьянова без пары на вальсе, к которому мы так вдохновенно готовились. Во дворе лицея собралось огромное количество людей. Выпускники со своими семьями занимали добрую часть всей площади. Кто-то из родителей обнимался, кто-то фотографировал детей, кто-то, не дожидаясь начала мероприятия, вылавливал в толпе учителей и говорил им благодарственные слова. Появившись в гуще событий, мы с легкой руки матери примкнули к первой группе. Хотя у меня не было сомнений в том, что мы успеем пройти все этапы. Мама ждала моего последнего звонка больше, чем я сама, горячо желая посетить хоть какое-то светское мероприятие. Началось всё с того, что мама завидела свою старую приятельницу — Шаляпину Надежду Аркадьевну, и, ловко передав Любу на руки отцу, бросилась в её объятия. Настя, стоящая рядом с матерью, отвела взгляд в сторону. Я поступила так же, уже с нетерпением высматривая Шульгу. Встреча двух старых подруг, которая ненароком зацепила встречу двух бывших, вызывала внутри меня напряжение, побуждающее убежать как можно дальше и спрятаться от нежеланных взглядов. — Ну какая же ты взрослая стала, Настенька, — ворковала мама. Я метнула взгляд в сторону, наблюдая, как она ощупывает две косички бывшей подруги и переходит к ее узким плечам. — Совсем недавно их в первый класс вели, а теперь уже девушки. Скажи, Надь? — Сама удивляюсь, — ответила мама Насти своим обыкновенным строго-надменным тоном, но в этот раз с проблесками чего-то светлого. — Я всё ещё помню, как они сели за одну парту и решили "дружить всю жизнь", — она рассмеялась. — Да, Насть? — Это Ира сказала, — ровно произнесла девушка, не смотря на меня. Я почувствовала себя неловко. Эта встреча двух бывших коллег по журналу заставляла меня сильно нервничать. Как и отца, который с Любой на руках притаптывал на месте, наверняка мечтая скорее уйти. Хотя эта неловкость была куда меньше по сравнению с той, что накатила, когда Надежда Аркадьевна вдруг достала из сумки телефон и предложила сфотографировать нас вместе, а мама тотчас включилась и стала толкать нас ближе друг к другу. Настя ощутимо дёрнулась, когда наши плечи соприкоснулись. Как будто я какая-то премерзкая гадость, прилипшая к ней! Хотя и несложно было оправдать такое поведение Шаляпиной, приятнее от этого оно не становилось. С каждым ее таким отстранением, с каждым ледяным взглядом искоса, с каждой кривой улыбкой я ощущала, как покрываюсь толстенным слоем грязи, видимой только мне и ей. У нас была совместная фотография с первого класса. Была фотография с девятого и, может быть, еще какие-то, о которых я забыла. Теперь есть фотография и с одиннадцатого. Эти фотографии теперь — всё, что осталось от нашей разрушенной дружбы. Почему-то, больше не было жаль. Было пусто, и хотелось уйти. К счастью, меня спасла моя верная подруга. Шульга, откуда-то издалека увидев меня, тут же примчалась и, вежливо поздоровавшись со взрослыми, увела меня за руку к матери одного из одноклассников — председателю родительского комитета. — Теперь я обязана тебе жизнью за спасение, — сказала я, пока мы стояли в очереди за букетами для учителей. Очередь была небольшая — не многие пылали благодарностью к людям, подарившим им знания, до такой степени, чтобы лишний раз радовать их. Впрочем, мы с Олей тоже к таковым не относились. Но ведь мы участвовали всегда и везде, зачем нарушать традицию? — Да ладно, мне просто скучно без тебя стало, — фыркнула Шульга. Я выразила свою искреннюю признательность ей, поправив распущенные ярко-рыжие волосы, сдуваемые поднявшимся ветром. — И не хочу, чтобы у тебя были фотографии с последнего звонка хоть с кем-то, кроме меня. Учти, я ревнивая. Со смехом мы подошли к председателю родительского комитета, у которой осталась всего парочка букетов, в каждом из которых лежала записка с именем учителя. — Инесса Владимировна, — объявила она имя преподавательницы биологии. Парень из "Б" забрал букет. — Анастасия Павловна, — прозвучало имя учительницы географии, а вместе с тем классной руководительницы "Б" класса. — О-о, это мне надо, — прокряхтела Шульга, протягивая одну руку к букету, а второй отбиваясь от других желающих. — А ну кыш! Она и так меня не любит, дайте хоть напоследок что-то хорошее сделать. Следующим, как гром среди ясного неба, прозвучало имя учителя литературы. Отличница Маша была здесь вне конкуренции — только потому, что желающих больше не было. С одухотворенной улыбкой она взяла скромный букет в синей бумаге и отошла, на ходу сунув нос в бутоны. Я поморщилась. Что за безвкусица. Круглая отличница, влюбленная в своего учителя и смотрящая ему в рот. Хуже не придумаешь. Я взяла букет лилий для библиотекарши, и мы с Шульгой, удовлетворенные отчасти выполненным общественным долгом, встали в линейку. Хоть я и не хотела присутствовать на последнем звонке, сейчас всё же была рада, что родители не позволили мне пойти на поводу у минутной слабости. Лицейский двор преобразился за счёт не только цветастых шариков, плакатов и цветов, но и нарядных выпускников, их широких улыбок и радостных эмоций. Моё настроение заметно улучшилось в сложившейся атмосфере. И — я была убеждена — ничто его не испортит. Даже появление учителя литературы. Разумеется, он был здесь. Все учителя были здесь. Мне зачем-то хотелось столкнуться с ним взглядами — может быть, всё ещё надеялась увидеть в его глазах забывающийся огонёк? — но этого не произошло, даже когда всех присутствующих выстроили по периметру двора и Марк Андреевич, в числе других учителей, оказался ровно напротив меня. Директриса завела торжественную речь в звенящий микрофон. Шульга, не желая подчиняться этой нарочитой торжественности, тихо передразнивала её. Демьянов, стоящий по левую руку от меня, как-то умудрялся слышать всё это и бессовестно хихикал. И хотя в моем печально-радостном настроении преобладали положительные ноты, мне вдруг стало не до смеха: за спинами учителей стояли родители, и я всё переживала, о чём думают мои мать и отец, видя перед собой спину Марка Андреевича. Не в их характере устраивать разборки на людях. Да и маловероятно, что после мероприятия они отведут литератора на пару слов. Однако, мне думалось, они испытывали некоторую неприязнь к человеку, который не только не должен был начинать отношения с их дочерью, но уж тем более — заканчивать их тем образом, каким он сделал это. Давно ли я стала так думать?.. Мне всё ещё хотелось, чтобы после вручения аттестатов он лично поздравил меня и обнял. — Ира, — вдруг услышала я возбуждённый шёпот Шульги в самое ухо, — смотри. И я посмотрела, уверенная, что увижу что-то весёлое. Но ошиблась, потому что даже слабая улыбка после увиденного сползла с лица. В углу лицейского крыльца стояла Арина Белоусова — неизменно красивая в своём белом комбинезоне жена Марка Андреевича. Рядом с ней, сияя ярче солнца, стояла Василина с двумя большими бантами на тёмных волосах. — Что она тут забыла? — прошипела я, злясь что не могу найти в себе силы отвести взгляд. — Понятия не имею. Может, пасёт своего? Подумать об этом я не успела. Все мысли прервались громким голосом директрисы: "А сейчас для выпускников прозвучит последний звонок!" — и внутри площадки, вдоль рядов, пошел Ким с Василиной Белоусовой на плечах, звенящей в колокольчик с тем упоением, присущим только детям. Конечно, кому из первоклассников ещё могли доверить такую ответственную роль, как не дочери учителя? Я смотрела на девочку, на её довольную мать, на гордого отца, на букет лилий в своих руках и не понимала, почему от всего происходящего затряслись руки и лицо обдало жаром. После того, как звон колокольчика умолк, заиграла музыка, и по традиции выпускники направились к учителям, чтобы вручить им букеты. Сердце в тот момент, пока я догоняла Машу, билось оглушительно громко. Даже в момент, когда я заговорила, слышала только этот стук. — Маша, давай меняться. Подари букет библиотекарю. — С чего это? — хмуро спросила она. Сама не знаю! Но мне безумно захотелось вручить цветы именно Марку Андреевичу. Ещё раз почувствовать запах его тела, заглянуть в глаза, ещё раз удостовериться в том, что ему всё равно и никакой надежды нет. — Ну пожалуйста! — проскулила я, хватая одноклассницу за локоть, чтобы заставить сбавить шаг. Но она только ускорилась. — Дура, — бросила я злобно и почти бегом настигла Марка Андреевича, не задумываясь о том, как это выглядело со стороны. Да и какая разница? Я сюда больше не вернусь. Больше не увижу этих людей (только некоторых — на выпускном). Да и самого Марка Андреевича, может быть, тоже не увижу. Уже нечего терять. Когда я остановилась перед учителем литературы, нагнавшая меня Маша выразила свою злость, нарочно толкнув меня в спину. Я пошатнулась, едва устояв на ногах. Марк Андреевич, к моему запоздало пришедшему разочарованию, даже не попробовал уберечь меня от возможного падения. — Поздравляю вас с окончанием учебного года, — сказала я, лишь бы сказать хоть что-то, а не уйти, как остальные, молча вручив презент. Учитель с кивком и лёгкой улыбкой принял цветы, избегая встречаться со мной взглядом. Он был неотразим в этом костюме, с коротко стриженной бородой и аккуратно уложенными волосами, ни одна прядь которых, наконец, не выбивалась из причёски. От него исходил новый аромат, напоминающий что-то травяное. Громко стучавшее в гонке с Машей сердце теперь затихло, словно его и не было. Я так и не сказала, что люблю его. Сказала об этом Оле, почти сказала Арине, даже матери призналась. А он так и не услышал от меня этих слов. Сейчас же как будто поздно для таких заявлений. Как будто всё ушло, необратимо завершилось, и моё признание будет как прощание у надгробия. Кому, кроме меня, это нужно? Стоит ли? — Ирина, что-то ещё? — спросил он почти не строго. Я огляделась по сторонам, где учителя уже стояли с букетами, а выпускники возвращались на свои места, и подняла растерянный взгляд на мужчину. Он взглянул на меня всего секунду и снова отвернул голову чуть в сторону, словно забылся на эту долгожданную для меня секунду. Лёгкие окаменели. Я только кивнула зачем-то, сделав шаг назад, и поспешила на своё место среди выпускников. — С ума сошла? — шикнула на меня Оля. Я отмахнулась от неё, не желая обсуждать случившееся. К тому же, пора было готовиться к вальсу, который последует за прощальной речью классных руководителей. Как в тумане поплыло всё происходящее: вот мы становимся в пары, выходим на середину площадки, начинаем плавный танец. Демьянов, отчего-то слишком весёлый, подшучивает надо мной, а я даже отвечаю. — Только не урони, — взмолилась я перед исполнением сложного элемента поддержки, скрещивая руки. — Тебя — не уроню, — сказал стоящий за спиной Саша. От его горячего дыхания по голой шее пробежали мурашки. Но всё равно взглядом то и дело возвращаюсь к фигуре Марка Андреевича, каждый раз отмечаю, смотрит ли он на то, как я танцую? Как Демьянов держит меня за руку? Не переживает ли во время поддержек, что я упаду? А я и так как будто упала, расшибла лоб об асфальт, которым выстлана дорога к лицею. Лучше бы так и случилось в тот злополучный день каникул. Лучше бы дождь размыл покрытие до глубокой ямы, об которую я споткнулась бы, получила сотрясение и никогда больше бы в голове не возникла глупая мысль прийти лишний раз в лицей, в этот проклятый кабинет литературы. Я не чувствовала себя несчастной, да и точно не была ей. Да, мои пути с человеком, которого я люблю, разошлись. Не в первый раз и не в последний я испытываю это чувство, так что нет смысла возводить это событие в масштаб трагедии. Но куда деть сковывающую боль в лёгких при воспоминаниях об объятиях и поцелуях? От нее никак не избавиться, она уйдет сама, когда посчитает нужным. А мне (и всем нам) этот срок неизвестен. Как только танец закончился красивой фигурой, под звуки аплодисментов мы вновь разошлись по периметру площадки, чтобы перейти к заключительному этапу Последнего звонка — вручению аттестатов. Я была как будто не здесь, думая слишком о многом и одновременно заставляя себя не думать ни о чем, так что не сразу почувствовала, как сзади меня дергают за подол платья. Обернувшись, я с изумлением обнаружила Василину. — Ира, привет! — она потянулась ко мне маленькими ручками, и я растерянно обняла её. — Поздравляю. Ты танцевала лучше всех! — Спасибо, — ответила я, по-прежнему не понимая, в чем подвох. Зачем дочь Марка Андреевича подошла ко мне? И как она вообще меня запомнила, увидев всего один раз в кафе? Шульга так же подозрительно смотрела на девочку краем глаза. — Ты почему не с мамой? — Я убежала, — гордо ответила она. — Она меня не пускала. Сказала, что ты отчайная. — Какая? — не поняла я. — Ну, отчайная. Когда ты подарила папе цветы. А, отчаянная. Вот, значит, что думает обо мне эта высокомерная женщина. Считает, что победила. Считает, что я не могу признать поражение и, наконец, отступить. В общем, она права. Действительно, отчаянная. Знаю, что ничего уже не вернуть, и всё равно поддерживаю в душе надежду. Марк Андреевич ведет себя нарочито холодно со мной. А ведь если бы ему и правда было всё равно, он бы вёл себя как раньше, верно? — Ты от мамы больше не убегай, — наставительно произнесла я. — Спасибо, что поздравила, но теперь возвращайся к ней. — И передай, что диктаторов всё равно рано или поздно свергают, — добавила Шульга. — Хорошо, — весело ответила Василина и убежала, наверняка, не запомнив неизвестных ей сложных слов. — Эй? — окликнула меня Оля. — Не кисни, прорвёмся. Скоро экзамены, тебе о них думать надо, а не о престарелых козлах. И хотя Шульга говорила точь-в-точь как мой отец, я успокоилась. Мне нужно заниматься своей жизнью. Я поступлю в университет, получу образование, потом работу. Рано или поздно выйду замуж за достойного человека, и у меня тоже будут дети. А Марк Андреевич так и останется несчастным, ведь он не нашел в себе силы изменить жизнь к лучшему. Чёрт он. Чёрт с ним.