Вишни в весеннем цвету
Не на далеких вершинах гор
Только в долинах у нас.
Кикаку
Ранняя осень мало отличалась от летних жарких дней, но холодные времена незаметно вступали в права — уже была ощутимой прохлада, медленно овладевающая сумеречными утренними и вечерними часами.
Достаточно времени минуло после Обона, чтобы обновленный уклад жизни стал привычен: Чуя через всякое нежелание повиновался матери и посещал занятия, из-под палки высиживая нудные лекции Куникиды-сана, но с явным запалом размахивая пока ещё деревянным оружием во время очередной тренировки со своим дядюшкой. С товарищем по играм он виделся все реже, да и то украдкой — все вокруг словно внезапно стали против их общения.
Его отсутствие не давало Дазаю покоя даже за круговоротом бесконечных дел и забот. Задирать Чую с утра было залогом хорошего дня, теперь же его было до вечера не видно и не слышно, чего уж и говорить о ночных посиделках. Мальчишке оставалось молча заниматься порученной работой, периодически отвлекаясь на саму матушку — та будто вспоминала, что забыла что-то сказать, когда же на самом деле просто искала повод поглядеть, как он надрывает спину. Кареглазый не сомневался больше в том, что госпожа не та, за кого себя выдает, и от неё только ждать беды впору.
В один из дней, словно не замечая этой натянутости между ними, Озаки с добродушной улыбкой предложила
приказала ему пройти обучение у старших сестриц, познать искусство быть гейшей в полной мере.
Дазай предпочел промолчать, не желая лишний раз грубить и ввязываться в ссору, однако всем мил не будешь — после этого он отчетливо слышал, как прислуга называет его невоспитанным мальчишкой, что позволяет себе свысока смотреть на матушку. На это парень лишь усмехнулся, продолжая с силой выжимать мокрую после ручной стирки юкату. Всем мил не будешь, если ты не порция отядзуке, вот уж действительно.
Не подарком его много кто считал, старшая из четверки первых гейш в том числе. Именно на долю Акеми выпало обучать Дазая базовым знаниям и умениям, что находились в арсенале всякой опытной гейши, готовой подарить незабываемые часы веселья за определенную плату.
— Если с должным уважением относиться к инструменту, — с важным видом вещала сестрица, держа в руках сямисэн, — то и он будет податлив и легок в обращении.
— Проще простого, — самоуверенно отозвался Дазай, сидя в позе лотоса перед ней. — Лабай.
— Язык придержи, — с напускной лаской посоветовала черноволосая, не намереваясь слушать этот его уличный говор, который паршивец использовал специально ей назло. Отросшими ноготками девушка поочередно провела по трём струнам, и так легко разлился звук, словно она мягко стряхнула с ветви лепестки цветения. — Вот так. Справишься?
— Пищит отвратительно, — поделился юный критик, протягивая руки. — Я на кошачьих усах в разы лучше сыграю.
— Да что ты говоришь, — деланно удивилась гейша, скептически глянув на то, с каким рвением ученик отбирает у неё инструмент. — Раз ты такой искусный игрец, то вперёд.
Дазай уселся поудобнее, перехватив сямисэн, и, пародируя манеру сестрицы настраиваться на нужный лад перед игрой, в миг ока принялся яростно брынчать костяной пластинкой по туго натянутым струнам. Дневной покой, что воцарился в доме и на дворе, безжалостно рассек ужасный визг — настолько жутким может быть лишь варвар, рассекающий клинком свитки с живописью.
— Не так! — Всплеснула в ладони сестрица, удивляясь, как дом не потрясло землетрясение или из ушей у них двоих не брызнула кровь. Дазай только цыкнул, отпихивая от себя бестолковый инструмент обратно к девице. Этот нерадивый щенок был поручен Акеми, как правой руке Коё, и та не сомневалась в себе ровно до момента, как стала заниматься с ним. Теперь же у неё сложилось мнение, что годовалого ребёнка проще было бы обучить каллиграфии, чем сделать из Дазая гейшу. Тем не менее, матушка знала, что делает — значит, разглядела потенциал. То, что мальчонка нарочно делал всё бестолково, выводило из себя. — Я покажу тебе ещё раз. И ты повторишь, а не будешь баловаться, понятно?
— А я не баловался, — возразил кареглазый, тыкнув пальцем на сямисэн между ними. — Эта штука неисправна, нужна другая.
— А ты неисправим, — парировала темноглазая, — и что с того? Тоже заменить надо?
Дазай несколько раз молча моргнул. На улице в маленьких кустах хосты послышалось шуршание — судя по всему, обжившийся с его подачи Нацумэ вёл охоту на стрекозок.
— Разумеется, надо, — тут же ученик бодро подорвался, поправляя кое-где смятую юкату, и было уже направился к двери бодрым шагом. — Всех земных благ, сестрица, успехов с поисками другой жертвы…
— А ну стоять, — ледяным тоном велела гейша, исподлобья посмотрев на беглеца. Тот с тяжелым вздохом вернулся на место, всем своим видом показывая, как он расстроен и опечален. Акеми, впрочем, это мало волновало — вновь она с легкостью и естественностью касалась струн, вытягивая из них незамысловатую мелодию безо всякого труда. Сложно было поверить, что из этого же инструмента Дазай умудрился выбить какофонию жутких звуков. Он неподобающе развалился на татами, опираясь локтями о пол и почти укладываясь на спину.
Как только вновь к нему перешел сямисэн, одна из струн просто не выдержала попыток Дазая сыграть, и порвалась, хлестнув его по руке. Тот тут же вскрикнул, обиженно ворча и едва не пиная напавший на него инструмент.
— Больно, чёрт побери, — прошипел шатен, прижимая к себе ладонь. Сестрица не дала ему вдобавок затрещину лишь потому, что сочла достаточным полученное им от инструмента наказание.
— Личиком-то ты может и вышел, а вот способностями не очень, — покачала головой брюнетка, аккуратно убирая прочь один из сямисэнов, мысленно делая пометку, что его нужно будет починить. — И характер у тебя дурной — лишь бы впустую хвалиться.
— У меня хотя бы есть чем, — негромко огрызнулся ученик, видимо позабыв, что у Акеми слух просто отменный. Через секунды его взашей выгнали из комнаты, а уже вечером сестрица пошла докладывать матушке о проведённом уроке музыки.
Темноглазая сетовала на то, что паршивец вытрепал ей все нервы и будто бы в детские годы он был куда смиреннее. Коё лишь качала головой за чашечкой жасминового чая — она-то прекрасно понимала, о чем речь. Отлично знала, что Дазай с годами попросту зарвался и ему нужна крепкая рука. Обоим мальчишкам она нужна была, чтобы направить их на путь истинный, и матушка была способна оказать им такую услугу. Позже они будут благодарны, а пока ещё слишком глупы и незрячи, как едва родившиеся щенки.
«Всякого жеребца можно приструнить» — мудро успокаивала девицу Озаки, советуя крепиться и обещая снабдить приближенную в скором времени какой-нибудь обновкой. Чем нарядное кимоно с кашемировой подкладкой и шелковыми поясами не было бы достаточной наградой за страдания Акеми?
Коё-сан и сама не знала, откуда научилась так хорошо разбираться в людях, однако ежедневная работа с ними была как речной поток для камня — потихоньку вода делает его гладким и приятным наощупь. Как каждый день для Озаки был одинаков, и вот уже за столько лет люди казались ей из раза в раз одни и те же, с едва ли не идентичными запросами и пожеланиями, пристрастиями и заботами, так и для жителей окия будни были однообразны.
Стоило сумеркам опуститься на их город, как тут же гейши начинали подготовку к выездным приёмам: сперва все дружно собирались, чтобы плотно поужинать перед работой, ведь на банкете, в присутствии гостей, кроме напитков им не разрешено ничего касаться на столе. Порой девочки бывали в ссоре и коллективный прием пищи происходил в угрюмом молчании, а чаще всего все что-то весело обсуждали, устраиваясь в холодные времена у пылающей жаром хибати и делились услышанными новостями, иногда перекладывая палочками свой недоеденный дайкон в чужую мисочку, подкармливая подругу.
После этого девушки направлялись в общую комнату, где приводили себя в порядок и наконец наряжались. Для этого они ожидали прихода одевальщика Хироцу-сана, который уже много лет занимался этим дело и разбирался в самых разных одеждах и тканях. Вместе с ним приходила и мастерица по парикам по имени Хигучи-чан — этим двоим было выгоднее работать вместе и с недавних пор они везде ездили вдвоем, зарабатывая теперь куда больше. Молоденькие майко то и дело сплетничали, а не пара ли эти двое, и какой бы это был резонанс — старик и юница!
После приема пищи мастера помогали гейшам и их ученицам облачиться в роскошные дорогие наряды, а потом вовсю занимались их прическами и макияжем, требующими должного усердия и умения.
Во время этой суеты порой подтягивались и первые клиенты, желающие провести время в местных чайных домиках, а не где-нибудь в городе или за его пределами. Тогда уже и у Дазая появлялась работёнка: через весь сад по каменным дорожкам, в тусклом свете нескольких фонарей, он шмыгал то туда, то сюда, поднося еду и напитки, попутно приглядывая за ароматическими палочками, ведь едва последняя из них прекратит куриться в стакане, время приема выйдет, и клиент должен будет рассчитаться. Порой его просили поставить ещё одну или две, суя в руку серебряную монету ценностью в 5 моммэ. Посетители были щедрыми, но все денежки итак останавливались в руках у хозяйки — Дазай даже не пытался прикарманить себе монету-вторую, зная, что у Коё едва ли не собачий нюх на ложь и прибыль. В конце концов, она не зря была той еще сукой по всем параметрам — даже его любимый песик Чуя родился от нее.
В один из занятых вечеров, в темном узком коридоре окия, Дазай столкнулся с кем-то, когда в спешке нес на кухню два больших подноса. Не успел он начать громко жаловаться на чужую невнимательность (лучшая защита — нападение, в отличие от Чуи ему не нужно было учиться никаким самурайским кодексам), как в невысокой фигурке узнал Хитоми — четвертую сестрицу-гейшу, самую тихую и кроткую из них.
— А ты разве не должна сейчас быть в тясицу? — Негромко поинтересовался юноша, прижимая к себе подносы, но не уступая дорогу. Ноздри пощекотал слабый цветочный аромат и Дазай заприметил в изящных руках, испещрённых под слоем белой пудры старыми шрамами, клочок бумаги. — Что там у тебя?
— Это для Акеми, — так же тихо ответила сероглазая, пытаясь обойти вставшего в проходе парня. Тот не двинулся ни на шаг, пользуясь тем, что он немного крупнее. С сестрицами Акеми и Кимико такой фокус уже бы не прошел, ведь эти две были куда выше его самого, и всегда устрашающе взирали, пытаясь таким образом казаться внушительнее. Они обе могли посостязаться в пышности форм, в то время как худющая Кэору и маленькая Хитоми совершенно не мучились с размерами кимоно в области груди.
— Любо-о-овная перепи-и-иска, — самодовольно протянул шатен, даже не догадываясь, насколько близок к правде. Долго упрашивать разукрашенную сестрицу показать, что там написано, не пришлось — Хитоми снисходительнее всех девиц относилась к кареглазому, испытывая неясную тягу заботиться о мальчишке. В конце концов, она чувствовала себя грязно, зная,
что его ожидает, и молчала об этом, не подавая виду. Чувство вины тяготило девчонку, и неубитая матушкой до конца совесть нашептывала всякое, не позволяя отказать Дазаю.
Мальчишка с готовностью склонился ближе, едва Хитоми поднесла развернутый клочок бумаги к слабому огоньку свечи, и прочел следующие строки одними губами:
«
Луноликая нимфа чудесная, покорный господин твой птице подобен, той, что жаждет наступления счастливого третьего месяца года, дабы спеться вновь со своей любовью. Омрачен, однако, клюв её острый тяжелым молчанием, алыми тенями нависающим, да с золотым отблеском…»
— Околесица, — разочарованно подытожил юноша, вздохнув. Ожидания рассыпались прахом за считанные секунды, а в следующий момент серые глаза, лишенные всяких эмоций, уставились на него.
— Так нельзя, — принялась за своё Хитоми, быстро сворачивая послание и пряча его в широком рукаве синего кимоно, украшенного золотыми шершавыми лентами и вышитыми стебельчатым швом журавлями нитью того же цвета. Ее делом было отнести это в комнату старшей сестрицы и оставить в том виде, в каком оно попало к ней в руки, а не плести интриги. — Чужие переписки читать запрещено так же строго, как и рассказывать, что происходило на приёме. Ни то, ни другое недостойно гейши, Дазай.
— Я, конечно, понимаю, что я теперь что-то вроде ученицы, — начал издалека шатен, опираясь плечом о стену, слегка плавно прогибаясь, — и я обязан следовать вашему какому-то кодексу чести, но…тебе ведь и самой хотелось заглянуть туда, пока ты несла это послание.
Ответное молчание позволило ему укрепиться в своей правоте и продолжить напирать настойчивее. Сестрица опустила взгляд, осознавая, что заучить правила и следовать им — разные вещи. Что, возможно, девчонки правы, когда шепчутся за ее спиной и говорят, что она никакая не гейша.
— Ты могла бы просто уйти, если бы не хотела знать, что там. Оттолкнуть меня и уйти, — пожал плечами юноша, в чьих кофейных глазах поблескивал огонёк — отражение свечи. Наконец он мягко улыбнулся, чуть склонив голову набок. — Будет тебе, сестренка. Там бред выжившего из ума, ничего страшного не случилось — государственную тайну мы не узнали. А как хотелось!
Его драматичный порыв и вскинутую в воздух руку прервало негромкое «это символическое писание, Дазай».
— Хочешь сказать, это шифр? — Угасший было интерес запылал в его глазах вновь. Получив ответный кивок, юноша сократил меж ними дистанцию. — А растолкуй мне, о чем там речь. Пожалуйста. Большое пожалуйста. Просто огромное.
— Это письмо от её данна, — гейша прервала поток просьб раньше, чем он стал бы обещать ей что-нибудь взамен. Дазай тому не удивился — ясно как день, что у старшей сестрицы должен быть покровитель, оплачивающий её содержание. Бизнес Коё-сан так быстро мог пойти в гору только потому, что ей удалось по старому обычаю мидзу-агэ выгодно продать невинность всех состоявшихся на данный момент гейш. Правда, не каждая впоследствии обрела своего данна — свезло лишь Акеми и Кимико. Кэору была посредственностью во всех отношениях, и ее монотонность отталкивала многих, а Хитоми была общей игрушкой. — И он пишет, что…
— У тебя тоже есть? — Спокойно перебил Дазай, оглянувшись скорее неосознанно, нет ли кого поблизости. Мало ли, кто их здесь мог застать. В лучшем случае их бы ждал нагоняй.
— Нет, — качнула головой замявшая Хитоми, прекрасно зная, что даже если бы захотела иметь покровителя, то не смогла бы. Богатые клиенты не желают тратиться на ту, кто ходит по рукам, как единственная в доме деревянная ложка. Настолько непростым было её положение, что даже Озаки с присущим ей ядом в голосе проронила как-то, что она дает добро на то, чтобы Хитоми-чан нашла себе данна. Конечно, только могла ли она, вынужденная подчиняться прихотям матушки? Могла ли она среди своих не быть лишней, если именно Коё среди всех выбрала её первой короби-гейшей, даже неуверенная, удастся ли торговать вот так дальше? Одна лишь Хитоми знала, как ей жилось под этой крышей, только вот сравнить было не с чем — прошлая её жизнь, лежавшая за дверью окия, была далеко не слаще.
Сестрицы Акеми и Кимико были в интимных отношениях лишь со своими покровителями, как и полагается всякой гейше, имеющей данна. Да и то всё обычно зависело от их договоренности. Вторая как-то рассказывала, будто бы её особый клиент староват для плотских утех, поэтому предпочитает забавные игры. Учитывая, что именно она знала больше всех разных забав для хорошего вечера и была довольно азартна, Хитоми, в отличие от некоторых, охотно ей верила.
— Я бы на твоем месте завёл, — не знающий истинного положения дел, Дазай подмигнул. — Купался бы в шелках, а потом бы выдумал, как заставить его помочь мне сбежать отсюда. Будь я девчонкой, конечно. Будь Чуя девкой, было бы забавно, если бы он вот так сбежал с кем-нибудь из клиентов матушки…
Дазай и не заметил, как вслух упомянул хозяйкина сына, не отдавая себе отчёта в том, что вновь мысли крутятся вокруг него. Хитоми заметила для себя, как неуловимо меняется шатен, когда говорит о рыжике.
— Этот господин пишет, что совершил нечто ужасное, — сероглазая оставила без внимания слова мальчишки, не желая лишний раз возвращаться к тяготившим её мыслям — не так-то просто было молодой красивой девчонке мириться с мыслью, что её никто не захочет как человека, смотря лишь как на вещь для утех. Благодаря матушке Коё судьба Хитоми была предопределена и наглухо запечатана. — Он не уверен, что может доверить свою тайну нашей сестрице. Это всё.
— Ничего себе, — кареглазый запустил в волосы пятерню, по привычке почесывая себя. — Ты даже понимаешь, что там написано…сестрица Хитоми, а если я буду прилежно учиться поэзии, тоже так смогу? Читать всякий бред, но понимать скрытый смысл?
— Если однажды прочувствуешь стихосложение, то для тебя это всё никогда больше не будет бредом, — легкая нежная улыбка осталась незамеченной для восторженного Дазая, которому в обыденной жизни мало было приключений и событий. Он напоминал ей малышей, радующихся совершенно всякому подарку, хоть бы и сорванному в поле цветку.
— Тогда буду учиться! — Пообещал парень, наконец направившись, куда шёл — услышанные совсем рядом шаги спугнули обоих, вернув их в реальность, счёт времени которой они утратили. Дазай обернулся, продолжая свой путь задом наперед без страха споткнуться. — Сестрица! Если тебе попадется ещё одна весточка, неси ко мне — будем следить за ходом событий. И я никому ни слова, обещаю!
Шанса возразить ей не дали — юноша скрылся за углом, послав напоследок воздушный поцелуй в благодарность за то, что она берётся выполнить обещание, ею не данное, но им-таки взятое. Не успел он исчезнуть из виду, как в том направлении послышался шум — вероятно, он упал или уронил подносы.
Каким бы глупышом Дазай ни был, а сомнений в том, что он далеко пойдет, у Хитоми не было. Одно лишь тревожило четвертую сестрицу — как бы только он дальше их матушки не зашел…
* * *
Как у Чуи все уроки вёл всё тот же Куникида-сан, успевший ему надоесть не хуже горы учебников под носом изо дня в день, так и Дазая больше всего разным премудростям и тонкостям обучала старшая сестрица, скидывая его на других лишь когда нервы совсем истощались.
Одним из основополагающих моментов в обучении гейш всегда было проведение чайной церемонии. Сокровенные знания о том, под каким наклоном разливать чай, шатен должен был получить после того, как закончил протирать по всему дому разукрашенные гравюрами ширмы, раз за разом уже без чувств выжимая посеревшую тряпку. Парень не знал, как он должен дрожащими руками повторять за Акеми движения, но это его мало тревожило — он здесь в качестве майко, а значит весь из себя растерянный и под впечатлением, не умеющий даже правильно держать в руках чайник. В самом же деле он насмотрелся достаточно в детстве, чтобы прилично суметь повторить, но быть умным — вовремя прикинуться глупым, не так ли?
— Почему, по-твоему, дверь в чайный домик всегда одного размера? Все те, кто среднего и высокого роста, вынуждены склоняться, чтобы войти туда. На первый взгляд, полная бессмыслица, — Акеми звучала серьёзно, будто ей самой было интересно то, о чем она говорила. Дазай кое-как пытался не зевать, отмечая, что теоретически науки — зло, и что он ничуть не жалеет, что ни дня в школу не ходил. Наверняка там бы, как и здесь, боролся со сладкой дрёмой.
— Действительно, — безо всякого интереса пробормотал шатен, подпирая голову ладонью. Если бы можно было спать с открытыми глазами, он бы отдал всё, чтобы научиться этому и пользовался бы беспрепятственно таким полезным талантом постоянно.
— Потому что все люди равны, Дазай-кун. Входящие туда склоняются, а самураи оставляют дайсё снаружи — это значит, что они отрешаются от мирской суеты. Оставляют за порогом все чины и заботы.
— Вот это да, — пробубнил мальчонка, сильнее проваливаясь в сон в виду того, что сестрица из-за своей увлечённости даже не замечала, как он из последних сил держится в сознании и совсем её не слушает.
— То-то же, — по пухлым губам скользнула легкая улыбка. — Важный этап церемонии — традиция омовения гостей, прежде чем они войдут в тясицу. Маленьким ковшиком они должны зачерпнуть воду из цукубая в саду — той высеченной в камне чаши у входа в домики. А потом они омывают руки и лицо. Перед этим, гостям принято подавать чашу с горячей водой, чтобы создать настроение, и…
Заметив, что Дазай прямо-таки нагло спит перед ней, Акеми примерилась и хлопнула сложенным веером его по лбу. Соня вздрогнул и растерянно огляделся, увидев перед собой уж больно недовольное, тем не менее красивое личико наставницы — здесь все девчонки были симпатичными, язык не поворачивался хоть одну назвать неказистой. Матушка хоть и была та ещё старая ведьма, а тоже ведь делала всё, что в её силах, чтобы оставаться неотразимой. Правда, если она думала, что никто не знает о том, как она давится отваром из чайного гриба, чтобы избежать седины, то она ошибается.
— Что я только что сказала? — Строго спросила сестрица, вскинув бровь. Дазай в ответ по-детски потер глаза кулаком и подобрал под себя ноги, отзеркалив её позу. — Что надо делать с гостями перед церемонией?
— Сначала гостей нужно омыть, — мальчик зевнул, — потому что они нечистые…или просто не чистые…ну и их нельзя просто так впускать в дом…то есть в тясицу, да.
Акеми молча выжидала, держа наготове маленькое дамское оружие. То, что мальчишка помнил, где нужно проводить церемонию, уже достижение.
— Что там ещё было-то…ах, да, точно. Кажется, их надо облить кипятком из маленькой пиалы? Руки им облить, кажется…ай! Да за что?!
Очередной хлопок по лбу сложенным веером был болезненнее и взбесил мальчишку. Эти двое теперь напоминали разозлённых ос, что не поделили переспелую грушу. Напоминали неуча и зануду, если послушать их мнение друг о друге.
— Это тебя нужно кипятком облить! Матушка Коё рассчитывает на то, что ты быстро обучишься всем тонкостям, а ты сидишь паясничаешь!
— Да я разве виноват, что ты глупости говоришь?? — Возмутился Дазай, желая прицепить этот веер ей к пояснице, на манер павлиньего хвоста, чтобы не достала и прекратила использовать против него как оружие.
После этого урока старшая сестрица, призвав все свои силы для того, чтобы успокоиться, велела Хитоми заняться Дазаем — сама Акеми боялась прибить его в случае, если продолжит занятия. Тогда же она и в сердцах фыркнула, что его можно обучать ведению чайной церемонии веками, но пускать туда нельзя — он всё только испортит. Нет в нем понимания высокого искусства, и нет никакого чувства такта, а ещё совести ему тоже очень не хватает.
Куда менее вспыльчивая четвертая сестрица знала, что первая гейша легко зажигается, но довольно отходчива, потому не пройдет и суток, как она вновь будет готова заняться Дазаем, желая вдолбить в его голову хоть что-нибудь, что не выдует гуляющий там, по всеобщему мнению, ветер.
Хитоми, на самом деле, тоже проводила для Дазая некоторые уроки, озадачивая его из раза в раз всё сильнее — у него накапливалось всё больше вопросов к матушке о том, как именно она представляет себе работу гейши. Сам он был не в силах пояснить, по какой такой причине он должен учиться странным танцам — ладно бы на одной ноге прыгал вокруг центра комнаты, но вилять бедрами и на пределе возможной гибкости извиваться? Учиться делать массаж со всевозможными маслами? После таких занятий кареглазый пах сандаловым маслом еще некоторое время, и сам мог бы уже куриться, как благовоние. Порой он, откровенно говоря, был и не против сгореть — пепел работать не заставят.
Кое-что Дазай знал о работе гейш, и точно был уверен, что в их обязанности подобное не входит. Мять чужое тело полезный навык только в случае, если выдастся шанс навешать Чуе лапши на уши и сказать, что он знает всякие смертоносные точки, и убьет его, когда они будут снова беситься. Где-то еще применять столь интимные знания он не горел желанием.
Для Хитоми преподаваемые ею тонкости были обыденностью. Наблюдать за тем, как медленно, но верно Дазая окутывала тревога, было куда сложнее, чем знать, что очередной чужой мужчина, богатый недобросовестный клиент, через несколько минут разложит её на полу и в который раз надругается с её молчаливым согласием, что Коё вырвала у девицы однажды.
Как бы не силился мальчишка скрыть, что остро чует неладное, у него выходило из рук вон плохо. Тяжело было вести себя как обычно, скрывать от окружающих лежащее на душе, однако знание того, что никому в действительности нет до него дела, разве кроме желания посмеяться, держало его в узде. Слишком великим одолжением с его стороны будет давать им лишний повод насмехаться над тем, что у него есть какие-то переживания.
Дазай часто стал в последнее время сидеть в комнате, где девицы готовились к банкетам. Не роняя ни слова, он без конца задавался вопросами: почему ему можно было смотреть на них в неглиже и лицезреть откровенные картины подготовки к работе? Почему ему можно было в непосредственной близости видеть обнаженные тела под легкими халатами, видеть в мельчайших деталях, как протекает работа Хироцу-сана и Хигучи-чан? Почему тогда Чуе нельзя было видеть всё это? Что с того, что он согласился работать гейшей? Речь о человеке искусства, не о явном флёре разврата. Но всё так же он молча продолжал сидеть здесь каждый вечер, обнимая колени, при свете свечей созерцая феерию подготовки самых желанных и загадочных женщин всей Японии.
Скука мучила его, ведь девичьи заботы мало обходили мальчишку. Не возникало даже естественного желания немного пошалить, раз уж Коё неосмотрительно пустила лиса в курятник. Позже Дазай уже с определенной внимательностью наблюдал, как старик-мастер умело обматывает пояса оби вокруг тонких талий, а где-то в другом конце комнаты его коллега без конца щебечет о чем-то, нашаривая рукой среди рассыпанных на столе разноцветных хираути и тама-канзаши нужную ей заколку, уверенно укладывая шелковистые черные пряди юных учениц, придавая форму волосам.
Много свежих сплетен приносила именно Хигучи-чан, не забывая о работе и аккуратно подкрашивая тонкие чужие губы ярким алым, рисуя сердечко. Взор отвлекали пестрые расцветки кимоно и узоры на них, и мальчишка тихой мышкой наблюдал за подготовкой, то и дело отвлекаясь на блеск роскошных заколок хана-канзаши в женских руках то тут, то там. И ни одна из них словно не замечала его здесь. Единственное, что ему как-то сказали, так это то, что его в скором времени ждут подобные сборы – без разницы, что он не девочка. Всё остальное время он был словно пустым местом среди них, частью интерьера, и у него было время подумать о своём.
Было время на то, чтобы задаться очередным вопросом, которых нагромоздилось великое множество — почему кажется, будто его обезличили? Хотя, скорее, даже не кажется. Никто из здесь присутствующих не испытывал ни капли стыда, будто он вовсе и не был молодым почти мужчиной. Словно что он, что старый Хироцу-сан были одного поля ягоды — не представляли никакой угрозы девицам. Дазай знал, что его всерьёз не воспринимают, но не настолько же…
Глядя на то, как брызгаются дорогими духами старшие сестрицы и великодушно иногда позволяют ученицам воспользоваться этими ароматами, упрятанными в бутылочку, Дазаю в голову закралась шальная мысль, невесть откуда взявшаяся. Вдруг матушка Коё удумала устроить своего рода выступление? Развлечение для богатых дяденек. Такое, чтобы нигде подобного не нашлось.
Что, если в одной из едва освещенных комнат гостям будут демонстрировать сношение юноши и девушки, думалось Дазаю, пока карие глаза бездумно очерчивали изгибы нежных женских тел.
Он бы мог подобными байками донимать Чую, ибо тот на всё вёлся без задней мысли, только погодя догадываясь, что что-то нечисто. С этой его привычкой верить на слово Дазай боролся доблестно самыми разными методами, почти побеждая, при этом безусловно ценя это почти детское доверие.
Сидя в общей комнате, маясь от бесконечных мыслей и временно отдыхая от работы, Дазай из раза в раз припоминал хозяйкина сына. Когда кареглазый был младше, то утешал себя фантазиями о том, что его отец просто уехал далеко-далеко и где-то там, за горизонтом, много лет спустя, их ждет новая встреча. Теперь закрадывалось впечатление, будто уже Чуя покинул его и отправился в далекие дали. Хотелось сесть и написать ему письмо — пусть бы и ни о чем. Просто было это непреодолимое желание укрепить их некую связь, тронуть её, как натянутую невидимую нить, чтобы убедиться, что она не растаяла, а дальше продолжает звенеть в пространстве. Никому другому не подвластная, неразрушимая, она должна натягиваться и никогда не рваться.
Эта тяга была до абсурда смешной — они оба жили под одной крышей, и неужели не было прям-таки шанса повидаться? Глупости, ведь если бы они оба равноценно желали этого, то всё бы получилось. Только Дазаю казалось, что в других комнатах находится скорее его призрак, чем сам рыжик, грызущий гранит науки против собственной воли.
— Ты не слышишь? Уши с утра не чистил? — Без какой-либо претензии в голосе поинтересовалась Акеми, чуть склонившись над сидящим в углу Дазаем. Тот поднял голову, сдув выбившуюся каштановую прядь. Выкрашенное мертвенно-белое лицо девушки сильно контрастировало с алыми губами и густо накрашенными черным глазами. — Тебя матушка к себе зовёт. Пойдём.
— Ты вроде собираешься ехать на банкет, — кареглазый желал отвязаться от сестрицы, но та пошла вместе с ним, ступая впереди. Хитоми шмыгнула следом за ними, тихо семеня позади Дазая. Тот тяжело вздохнул, чувствуя себя совсем не в своей тарелке.
— У меня для тебя хорошая новость, — раздался мягкий голос Озаки, как только троица вошла к ней. Парадные Акеми и Хитоми молча прошли ближе к матушке, сложив перед собой руки. Вид госпожи был повседневным, однако всё равно внимание было приковано к ней, что ещё раз доказывало — важен не только внешний вид. — У тебя уже есть первый клиент в очереди.
Хитоми тихо вздохнула по левую руку от своей госпожи. Остро очерченные уголки губ Акеми дернулись. Озаки звучала довольно, и можно было предположить, что ей хорошо заплатили, возможно даже заранее.
— Уже? — Обескураженно уставился на неё Дазай, пытаясь осознать сказанное. Казалось, только недавно за него взялись, постоянно обзывая безнадежным учеником и говоря, что ему ещё учиться и учиться. А теперь вдруг он уже может принимать гостей сам?
— Уже. Ты не будешь посещать банкеты под руководством старших сестриц, как все другие майко, — Коё даже отчасти нравилось это растерянное выражение на его лице — такое же, как пять лет назад, в той полуразрушенной деревне. — Ты будешь принимать клиентов в наших тясицу.
Иногда Дазаю казалось, будто эта женщина ёкай, выбравшийся из древней легенды — чует его тревоги и питается ими, молодея от негатива. Ощущает его переживания и некий страх, что пытается поселиться в его душе. Только он гнал его прочь всё время, как гонял метлой тараканов. Натянутая улыбка, по его мнению, должна была сокрыть все метания души, однако затолканные вглубь переживания за молодцеватостью было не скрыть. Не от умудрённых опытом женщин, пусть и молодых, имевших ото дня в день дело со множеством людей.
— И когда…ну…когда он придет? — Выдавил из себя юноша, желая поскорее закончить разговор. Неторопливость Озаки делала всё только хуже, равно как и её цепкий, ему казалось, нечеловеческий взгляд.
— Очень скоро. Я скажу тебе. Хитоми подготовит тебя, как хорошая сестрица, верно? — Госпожа оглянулась, и сероглазая девушка кивнула, чуть подаваясь вперёд в поклоне — висящие на её пестрых заколках нити маленьких бусин качнулись. Коё помнила, как первое время боялась, чтобы никто из Кэмбан-сё не решил заглянуть в окия — по виду Хитоми сразу было ясно, что её разодели как куртизанку, которой она, впрочем, и являлась в данном доме. Члены организации, заведующей делами гейш, были бы явно не в восторге от такого. Можно было только догадываться, какой штраф в лучшем случае ожидал бы Озаки, своевольно устроившую тут маленькую пародию на веселый квартал Ёсивару.
— Хорошо, — Дазай сделал небольшой шаг назад, спиной к двери, желая откланяться побыстрее. Лизнувший лодыжки сквозняк едва ощутимо встряхнул широкие листья разросшейся фатсии в углу комнаты. Коё поднялась с места и ему внезапно захотелось бежать. — Это хорошо. Можно идти, Коё-сан?
— Иди, — после едва ли не минутной паузы кивнула женщина, слыша, как юношеский голос дрогнул на последнем слове — тот пытался не выдать презрение. Янтарные глаза проводили тут же покинувшую комнату фигуру.
Пока сердце юнца учащенно билось в груди, в голове вихрь мыслей твердил лишь одно — ничего особенного от него не требуется. Преподаваемые ему девчонками науки — это так, устаревшая методика матушки Коё, которая теряет хватку и скоро разорится. Тогда всем можно будет брать отсюда, кто что пожелает, и Дазай возьмет Чую, и подастся куда глаза глядят. Именно об этом шатен думал, в глубине души понимая, что бизнес Озаки только стоит на пороге своего процветания.
Оставшиеся в комнате женщины будто бы смотрели мальчишке вслед, вперив взгляды в дверь. Акеми была погружена в себя, стоя с натянутой улыбкой, как красивая кукла — её мысли были заняты новым письмом от данна и тем, как быть в сложившейся ситуации.
Хитоми исподлобья поглядывала то на сестрицу, то на матушку, увидев на её лице нечитаемое выражение, как только Озаки повернулась к ним, кивая на дверь — пора было и им пойти прочь. И первой, отвечающей за порядок и следящей за всем, и второй, отвечающей сугубо за Дазая, так как ему предстоит быть новой диковинной забавой для греховных утех в этом доме.
Сама Коё-сан, сложившая перед собой руки, только что сделала один из ключевых ходов в порочной игре, что вела. Он должен был привести её либо к гибели, либо к победе — исход пока был неизвестен. Однако владелица окия привыкла всегда оставаться в выигрыше и в этот раз не намеревалась изменять себе, не останавливаясь ни перед чем.
