Все его ненавидят,
А он живет да живет,
Словно зимняя муха.
Кикаку
Усилившийся в последние дни ветер трепал зеленую, кое-где пожелтевшую листву, перебирал ее, заставляя трепетать в мелодии не менее благотворной, нежели летнее пение цикад.
Дазай бездумно возил по земле метелкой, взбивая целые облака пыли, пачкающие и юкату, и обернутые с недавних пор вокруг худых запястий бинты. Стоило длинному рукаву задраться иной раз, и они тут же невольно приковывали взгляд, погружая в воспоминания минувших дней.
Неделю с лишним назад, как и ныне, голубое небо было подернуто дымкой облаков. Тогда прибыл его первый гость, чинно ступая по начищенной тропинке, ведущей к одному из чайных домиков — какова честь была опробовать мальчишку раньше всех остальных!
Дазаю он сразу пришелся не по нраву, но выбирать не приходилось, и в попытке отвлечься он почти было запнулся, следуя по пятам за господином — засмотрелся на тучи над головой. Внезапно вспомнил, как приятно, когда собирается гроза или пролетают птицы.
Все, что было в противоположном конце застою, нравилось ему: струящийся ручеек, мерно стучащий по крыше дождик или плывущие по небу тучки. Только по мере взросления он начинал понимать, что порой тишь да гладь, подобно золотому молчанию, ничем не хуже.
Темные глазки-бусинки на широком лице гостя бегали туда-сюда, напоминая маленьких жучков, тут же улепетывающих, стоит подойти к ним ближе. Не потрудился он ни представиться, ни поклониться хотя бы приличия ради — с кривой усмешкой лишь сосредоточенно оценивал дорогое убранство своего молоденького спутника, особенно долго разглядывая выкрашенные черным глаза и алые губы.
Дазай молча сносил это, едва не физически ощущая тяжелую грязь, стекающую по телу — никак иначе нельзя было описать впечатления от чужого взгляда, прикованного к нему. Шатен делал все, чему учили: низко кланялся, приветливо улыбался и наливал чай, плавно поднимая и опуская небольшой керамический чайник, украшенный чернильными лотосами. Тучный мужчина средних лет неотрывно наблюдал за ним, изредка обращая внимание на само действо — какая там церемония, если такая кукла, буквально пышущая юностью, находится совсем близко, только руку протяни и словишь красивое личико, стискивая щечки?
Юноша резковато махнул метелкой, едва не выронив ее, а губы скривились в короткой усмешке — кто сказал, что чайная церемония является медитацией? Он познал истину и с уверенностью любому расскажет, что это просто способ создать видимость занятости, дабы сальный взгляд посетителя не был замечен за работой.
Попытки начать беседу заканчивались ничем — господин, огромный как Хотэй, но куда менее приятный, словно намеренно хранил отягощающее молчание, испытывая Дазая и продлевая купленный час на целую вечность. Не было гостю дела ни до порядком остывшего зеленого чая, ни до пирожных со всевозможными начинками — то была единственная еда, которая подавалась на стол во время обеденных церемоний. Матушка спуску не давала и гоняла кухарок до седьмого пота, и, казалось бы, этот пренеприятный человек должен был сидеть и уминать за обе щеки угощение, ведь где еще он попробует такие лакомства, если не здесь? Все домыслы юноши волнами разбивались о скалы — вопреки ожиданиям мужчина смотрел на него в упор, проронив всего лишь несколько фраз, и то касающихся его непринужденности. В тот миг парню подумалось, что господин, видать, незряч, раз не замечает, как сильно он напряжен. Впоследствии Дазая затащили к себе на колени, перехватывая поперек груди, будто там было что тискать. Расслабиться это ему совсем не помогло.
От того, чтобы гостю влепили по лицу или плеснули бы кипятку прямиком в растянутый в мерзкой улыбке рот, его спасла лишь закурившаяся ароматная нить от палочки в стакане — время приема вышло. Дазай, доселе кое-как стерпевший тяжелые влажные ладони на своих обнаженных щиколотках, с силой оттолкнулся от крупных плеч и поднялся на ноги, через силу кланяясь — хотелось ударить лбом во время очередного поклона.
Первая капля дождя, упавшая на каштановую макушку, ненадолго вернула мальчишку в настоящее. Дазай принялся вновь за дело, до того стоя в обнимку с метелкой, попутно погружаясь обратно в себя. Уже не первый день в голове снова и снова он проживал насыщенные рабочие дни, желая на самом деле позабыть навсегда об этих приемах.
Тогда ему показалось, что он зря разнервничался, ведь не кисейная он барышня, чтобы бежать и жаловаться со слезами по каждому малейшему поводу. Матушке
старой ведьме нужны были деньги и ничего боле, а если ему еще и будут приплачивать (тому господину Извращенцу наверное понравилось, когда его грубо пихнули с явным отвращением, раз напоследок сунул серебряный итибубан, не считая оплаты), то он быстренько рассчитается и спокойно заживет дальше.
Продолжая выметать паутину из труднодоступных мест под верандой, кареглазый крепче вцепился в черенок — небрежность в суждениях отозвалась ему с двойной силой немного позже. Дазай запнулся о собственную ногу, едва не навернулся, но сумел удержать равновесие, рассеянно продолжая мести уже тропинку. Коё-сан была жадной женщиной, но он и не подозревал, насколько — второй клиент нашелся еще раньше, чем одна из гейш провела ему очередной урок.
Перед приемом сестрица Хитоми очень долго обхаживала своего ученика, напоминала ему из раза в раз, что он должен вести себя хорошо. Мальчишку ее поведение насторожило, только он значения должного не придал, махнув рукой на чуйку. За что впоследствии и поплатился.
Под раскатистым кленом в тот вечер, у входа в сад, он встретил высокого крепкого мужчину и провел его к тясицу, уверенно ступая в слабом освещении каменных фонарей. В этот раз беседа завязалась легче и Дазаю было проще с ним — можно было развлечь его болтовней, на что мальчишка был горазд. Внезапная просьба станцевать была встречена с готовностью, ведь не зря он учился и этому тоже. Сперва получалось коряво, но только из-за переживаний — стоило сосредоточиться на плавных движениях, вообразить себя текущей меж камней водой в ручье, сравниться с водяным змеем, и он смог показать всю присущую ему грацию. Напоминание самому себе о том, что если он будет приличным мальчиком, то поскорее рассчитается, подействовало не менее благотворно. Удачно исполненный танец поднял настроение юноше, и он бы искренне улыбался и дальше, не заключи гость его во внезапные объятья, весьма сильные и даже болезненные.
Объятья, которые стоили ему, в первую очередь, чести.
Несколько капель разбилось о каменную дорожку, одна-две упали за шиворот. Дазай поднял голову, чуть щурясь, разглядывая небо — бури, может, и не будет, а вот ливнем очень даже пахнет. Его предсказание сбылось: после обеда нынче лило как из ведра, укрывая город прохладой и откупоривая свежесть, забиваясь в ноздри приятным запахом после дождя.
С той же силой лились и слезы с его глаз после ночи, когда чужак позволил себе взять его силой, пользуясь тем, что некрупный худощавый ребенок явно уступает в физических параметрах такому молодцу. Брошенный на полу и расхристанный Дазай кроме боли в теле испытывал одну лишь пылающую ненависть — будь проклята окия и все ее обитатели, будь проклята Коё Озаки и черт бы побрал этого ублюдка, что посмел…
Постепенно все вылилось в молчаливую обиду и созревший вновь страх. Затем чувства стали притупляться. Можно было и дальше впустую мутить воду, да только от накрывшей истины не увернуться — от самого себя тошно. Кто же виноват, что не постоял за себя? Кто ему нянька?
Дазай ничего не сказал Хитоми, отчего-то зная, что нет в том надобности — теперь он полагался на себя и то чутье, от которого отмахивался. И оно подсказывало, что это только его оставили в дураках, а все обо всем знали. Разговаривать с матушкой смысла тоже не было, да и он смутно в первые дни после случившегося понимал, как ему теперь быть. Убраться подальше он не мог, не спятил ведь. А оставаться…
Думать о том, что будет дальше, не хотелось — мальчишка все время терялся и забывал, что был чем-то занят. Словно со стороны он наблюдал свои будни, витая где-то в облаках. По этой причине он едва не лишился руки, когда пришлось рубить дрова на дворике, попутно пиная мешающихся курей подальше. Кимико, проходившая тогда мимо, покачала головой, не сказав ничего — Дазай предпочел бы услышать выговор, чем видеть, как к нему даже обращаться не хотят больше. Сомнений не оставалось в том, что он настолько опорочен и грязен, что это бросается в глаза. Паранойя сжирала парня, грозясь не оставить и косточки после.
Страшило не столько отсутствие защиты с чьей-либо стороны, сколько потенциальное сумасшествие — глупые сомнения и домыслы одолевали его, заставляя обвинять всех вокруг в произошедшем. В конце концов, оно и понятно — смириться с таким было выше сил всякого.
Всё, на что Дазай отважился, так это выпросить у четвертой гейши бинтов — как можно больше пусть отдаст, чтобы он себя лишний раз не касался. Пришлось пообещать, что он будет избавляться от них перед приемами — выражение ее лица было красноречивым. Юноша расценил ее тревогу как переживания за отношение клиентов к нему и нежелание щедро потратиться.
Хитоми ощущала ком в горле и никак не могла сглотнуть его, когда наблюдала за сидящим в углу комнаты воспитанником, усердно наматывающим полученные ленты: ребенок почти душил себя, обматывая горло, натягивал их на худые руки и ноги, туго перевязывая. Он не утруждался объясниться, зачем и почему выдумал себе такую глупость. Она запоздало поняла, что ввязалась в то, что ей вытерпеть не по силам, ибо одно дело было подставляться самой и совсем другое толкать на это кого-то вне его воли.
Сидя на веранде и глядя на усиливающийся дождь, немного ежась от прохлады, Дазай удобнее устроился под навесом, обхватив ногами метелку. Меж бровей пролегла складка — что, если в нем с самого начала была эта грязь? Сколько раз его с детства винили во всех бедах и несчастьях, ругали и запирали в темной маленькой комнате на всю ночь, где даже не присядешь толком? Быть может, Коё с самого начала видела в нем эту грязь? Потому-то и сделала так, чтобы и он тоже ее увидел. Извлекла наружу его суть, прежде обнажив свою — почти совсем гнилую.
Сомнения медленно таяли, подобно исполинским тучам над головой, оголившим кусок неба. В голове начинало от подобных ранящих мыслей проясняться и в глаза ударил луч солнца. Он сам виновен в том, что был бесконечно слеп и не замел предпосылок. Матушка использовала его как безмозглого дурачка, подложив под богатого господина, и то было только начало. Гадко до тошноты стало не только от того, как распутно использовали юное тело, но и от того, как безгранична его глупость.
Состояние покоя, что длилось все это время и было вызвано потрясением, медленно сходило на нет — закипала кровь и ладони сжимались в кулаки. Мечась из одной крайности в иную, Дазай не знал, как ему быть. Пойти к матушке и слушать, как она беспечно отрицает свою причастность, обвиняя его и даже наказывая за подобное? Выйти за ворота этого двора и никогда не вернуться, добровольно потеряв Чую, как однажды отца?
Дазай тяжело сглотнул, отпихивая метелку и с твердым намерением шагая по коридорам окия. Пусть ничего не выйдет, но и молчать больше сил нет. Пусть хоть эта женщина хлебнет сполна яду и желчи, коими полнится раненное юношеское нутро. Коё никак не припереть к стенке, не в его силах голыми руками сотворить такое. Гремучая смесь чувств заклокотала в груди, заставляя его двигаться вперед.
Внезапный порыв справедливости был прерван раздавшимся из-за фусума, приглушенным голосом. Он блеснул молнией среди темной бури ярости, озарив всю картину. Дазай смял в кулаке шероховатую ткань юкаты — как давно он не слышал Чую?..
Время совсем потеряло счет с недавних пор, и вот будто годы они не смотрели друг другу в глаза. Желание его компании дало знать о себе с новой силой, болезненно защемив в груди и сумев вытеснить разом гнездившуюся ярость и жажду правосудия. Сколь сильны были всякие чувства к своему другу, едва не названному брату, что он готов был позабыть обо всем на свете?
Дазай осторожно подошел ближе к тонкой скользящей двери, за которой хозяйкин сын, кажется, сидел не один — его явно отчитывали за что-то, попутно читая морали.
— Как это ты не знаешь, кто такой Ода Нобунага? — Возмущался тот, кто, кажется, был одним из преподавателей рыжего. — В твоем возрасте юноши уже заканчивают подготовку к пути самурая и готовы нести славу своего клана дальше, а ты понятия не имеешь о фундаментальных вещах. Неизвестно, куда смотрела твоя мать, но моя обязанность залатать эти дыры в твоем образовании в кратчайшие сроки.
Невольно подслушав все это, шатен обхватил себя руками, блуждая взглядом по деревянному лакированному полу — кто бы ни был сей господин, а зануда он тот еще. Даже сестрицы рядом не стояли. Впрочем, Чуя, по скромному мнению Дазая, тоже был далеко не подарок.
В то время в комнате Куникида-сан поправил очки, снова уткнувшись в книгу, чтобы найти и подчеркнуть строки, откуда нерадивому ученику придется читать, чтобы потом пересказывать выученное снова и снова. Господин учитель и сам столько раз повторял нравоучения, что в итоге его ученик лучше запомнил фразы о том, какой он бестолковый, чем кто такой Ода Нобунага или какую роль в истории родины сыграли роды Тайра и Минамото.
Чуя едва не засыпал на плече у своего сенсея, раздраженно хмурился и то и дело зевал, прикрывая глаза — не вижу, а значит этого нету. Правда, таким методом справиться с ненавистной учебой не получалось.
Пока мужчина что-то старательно отмечал карандашом в книге, полностью погрузившись в это дело, его подопечный поскреб пальцами по полу возле себя, завлекая запрыгнувшего через окно Нацумэ к себе. Кот повиновался, развалившись рядышком, и юноша принялся почесывать теплое брюхо, ногой прикрывая пушистую тушку от глаз учителя.
— Где нашего Дазая черти носят, а? — Едва слышно пробормотал на выдохе сын хозяйки, обращаясь к зажмурившемуся коту. Тот заурчал, привлекая к себе внимание, и сидевший подле блондин косо поглядел на ученика. Чуя показательно закашлялся, стараясь заглушить внезапно мяукнувшего предателя.
Стоящий за дверью шатен горько улыбнулся, прижавшись лбом к стене — Чуя даже не представляет,
насколько он близко. В отличие от господина учителя, кареглазый расслышал это ворчание сидевшего возле выхода ученика. Такая глупая и несущественная преграда была меж ними, а воздвигнута она мастерски — неужели Дазай действительно допустил мысль, что Чуя по своей инициативе не хотел с ним разговаривать и может даже затаил обиду? Разве настолько плохо он его знает? Даже здесь он ошибался, портя все своими руками.
Во всем была виновна его мать. Проклятая женщина вмешалась между ними, острыми ножницами пытаясь рассечь алую нить их связи. Если оба они будут настроены друг против друга, тогда кто выручит их? Кто сбережет эти тесные отношения, которые с годами лишь крепчали? Дазай с досадой скрипнул зубами, впиваясь ими в свое запястье — вновь и здесь бессилие припечатало его, как камень, свалившийся с горы на путника. Он был не только грязным и опороченным, но еще и абсолютно бесполезным тупицей. Нужен ли был Чуе
такой друг?..
Матушка была права. Вновь и вновь она верно предрекала исход и от этого было тошно. Он не посмеет броситься к ней и скандалить, не сможет уйти по своей воле — потеряет единственное дорогое, что у него осталось. На такую наглую осаду он сам по глупости дал позволение и теперь поздно было винить кого бы то ни стало, ведь ничего не изменить. В карих глазах медленно потухала призрачная надежда на чудесное спасение.
Спрятав ладони в свободной ткани протершейся одежды, шатен медленно двинулся прочь, опустив голову. Юный господин занят и отвлекать его нельзя было — он, по сути, учился, а на деле получал нагоняй за то, что чесал кота, пока учитель делал за него его же работу.
Внезапно в одном из поворотов путь поникшему Дазаю преградила Хитоми. Юноша вскинул бровь, глянув на темноволосую гейшу — та махнула новым письмом перед его лицом, молча протягивая. Шатен взял послание раньше, чем успел подумать, стоит ему это делать или нет.
Под шум утихающего дождя они прочли новое сообщение от уважаемого данна старшей сестрицы — тот писал, что это очень длинная история и если вдруг эти строки попадутся на глаза кому-то еще, то ему несдобровать.
С этого момента карие глаза стали цепляться за каждый завиток ровных столбцов иероглифов, желая не упустить ничего. Имена, упоминаемые здесь, мало говорили ему, но были, наверное, важны. Брат некого господина Фукузавы был лишен жизни.
— Кто это?
— Близкий родственник нашей матушки, — пояснила девушка, нервно сминая тонкими пальцами небрежно повязанный пояс своего кимоно, что так сильно отличался от оби поясов нормальных гейш. — Он из основной ветви их клана.
— Вот как, — без особого интереса отозвался юнец, снова глянув на письмо.
Адресант множеством слов без конца умолял поверить, что это вовсе не его вина и что его подставили. Он страшится, что все пути итак приведут к нему, и что отмыть очерненную честь не удастся в итоге ничем. Худшее в этой истории, по его словам, то, что Фукузава-сан просто так этого не оставит, а с этим самураем мало кому хотелось иметь дело, особенно по такому поводу. Он не был из тех, кто держался за этот статус только ради преимуществ в обществе — он был классическим примером смертоносно опасного воителя, взращенного в строгой дисциплине.
— Только погляди, какие интриги тут крутятся, — Дазай присвистнул, невесело усмехнувшись — даже некоторых разбойников-ронинов так не боятся, как этого человека. — Господин ноет сестрице в надежде, что она закроет его от острой катаны господина Фукузавы своей пышной грудью?
— Тут еще есть, кажется, — тихо оборвала его гейша, и они вновь зачитались, сосредоточившись на тексте. Господина можно было бы похвалить за хитрость, если бы то не была обычная трусость — истинная цель письма заключалась в предложении бежать, как только матушка поедет на похороны.
Данна первой гейши считал, что самым разумным будет забрать девчонку и скрыться с места. Неплохая идея, казалось бы, ведь с учетом того, что Акеми, как и всякая женщина, с благоговением бы думала, как заботится о ней ее мужчина, в то время как он просто не доверяет ей и не уверен, разболтает она все или нет, когда возьмутся и за нее. Дазай безо всякого веселья рассудил, что господину следует сперва думать, а потом делать — не узнай ничего сестрица об этих интригах, и он мог бы без предупреждения убраться прочь. Неужто прямо-таки дорожил этой девкой, что посвящал во все свои дела?
Матушка тоже отличилась, как и обычно — другие владелицы окия не были зверьми и позволяли своим гейшам уходить с работы, если у них появлялся жених. Коё-сан не хотела терять заработок и обученных работниц. И если насчет девчонок бывали сомнения, то насчет новообретенного мальчишки в качестве работника никаких — нежелательная беременность невозможна, и никто, разумеется, не заберет его отсюда под предлогом женитьбы.
— Она скорее этого господина приручит и заставит плясать для гостей, чем отпустит Акеми, — после прочтения изрек юноша, сдувая с глаз каштановую прядь. — Вот матушка и поплатится за…
— Как и договаривались, — предупредительно оборвала его Хитоми, не желая осуждать госпожу в открытую и потянулась к письму в чужой руке, — мы этого не видели и ничего не знаем.
— О, нет-нет, это я оставлю себе, — Дазай оживился, качая головой, и ловко свернул послание, пряча в складках ткани, не обращая никакого внимания на краткий испуг и недовольство сестрицы. — Поговорю с Акеми как-нибудь. А ты иди, сестрица, иди. Или ты и для себя чего хочешь?
Взгляд, которым смерила его Хитоми, был непередаваем. У Дазая от такого сперло дыхание, и он в полной мере ощутил, насколько мерзок другим. Это вынудило его скорее криво осклабиться в ответ, чуть сутулясь. Отныне и вовек только так они будут смотреть на него. Ему остается только свыкнуться и принять подобное, а затем отплатить той же монетой.
— Настоящая гейша не поступает так низко, — пожурила девица, расправляя плечи и приподнимая голову. В ответ она услышала легкий смешок, пронизанный иронией.
— Какие же мы гейши, Хитоми, — Дазай прошествовал мимо нее, останавливаясь лишь на короткий миг. — Мы шлюхи.
Он беззаботно направился прочь, сложив вместе руки перед собой, сунув их в рукава. Оставшаяся наедине гейша ощутила пробежавший по спине холодок, проводив взглядом мальчика. Восторженный ребенок словно исчез, а на его место пришел некто холодный, готовый гримасничать по любому поводу и язвить. Дазай изменился, как показалось Хитоми, опустившей голову.
Все-таки, он был прав.
Стоило остаться юноше наедине, как тошнота подступила к горлу, выжимая внутренности — неужели настолько отравлен разум его тем, как жадно чужие волосатые руки шарили по его телу, сминая тонкую талию, считая ребра и впиваясь ногтями в бледную кожу, оставляя там краснеющие следы? Так ли слаб он, что гнев с легкостью туманит разум и заставляет злословить безо всякой причины?
Отвращение душит его, заполняет подобно воде легкие и заставляя задыхаться — Дазай не сразу понял, что ему тяжело дышать из-за слез и соплей.
Чужие зубы вгрызались в эту нежную кожу и чужое мужское естество вторгалось совсем не туда, где ему место — таким он теперь должен представать перед другими? Не по его вине, видят боги, все это произошло, но нести бремя ему одному.
Много раз за всю жизнь чужие губы касались Дазая, смысла нет того скрывать — откровенные объятья и поцелуи в шею, что с особым удовольствием повторяли они с Чуей, подглядев у юноши с девушкой в городском проулке, были самым непорочным, что мальчишка проживал, предаваясь страстям.
Теперь же мог он распроститься не только с подаренной ему нежностью, но и с самим Чуей — как бы ни штормило его, он не посмеет марать собой парня после произошедшего. Никогда им больше не касаться друг друга, не ощущать тепло чужого тела в руках и не испытывать сладкой тяги, едва влажные губы прижмутся к солнечному сплетению или впадинке пупка. Со всем было покончено и это горше всего вынудило шатена залиться слезами, вгрызаясь до нестерпимой боли в собственные руки.
* * *
Когда сумерки опутали город, как паук добычу, у Дазая немного отлегло от души. Сильные переживания и нервное возбуждение сошли на нет, не оставив никакого послевкусия. В подобном состоянии он мог снести любое плохое слово в свой адрес и даже вполне спокойно направился к матушке Коё — его обязанностью было приносить ей в течение недели заработанное, отдавая все до копейки.
— Здесь всё, — говорит юноша, когда безразлично смотрит, как госпожа пересчитывает поблескивающие серебряные и медные монеты, ловко нанизывая их на тонкую веревку — связку она наверняка позже обменяет на золотые кобан. Прежде, чем уйти, он вновь обращается к женщине за низким столиком. — Коё-сан?
Она слышит, как натянуто звучит это обращение и про себя думает, что его языком только мостовые протирать, а не произносить ее имя — их нелюбовь была всегда взаимной, и пусть он приносит теперь ей прибыль, а не только хлопоты, ничего в этом плане не изменилось. Сердцу, так сказать, не прикажешь и нет в нем места всяким проходимцам, однако госпожа сама себе недоговаривала, все забывая спросить — а если по-настоящему, то есть ли в нем место собственному дитю?..
— Ты можешь идти, — легко махнула рукой Озаки, но тот не двинулся с места. Тонкая подкрашенная бровь вздернулась. — Или что-то еще?
— Плохо себя чувствую, — Дазай и впрямь выглядел очень усталым и замученным. — Голова болит и немного подташнивает.
С минуту госпожа задумчиво и недоверчиво разглядывала его лицо, склоняясь больше к тому, что негодник просто хочет обвести ее вокруг пальца и умело разыгрывает страдальца, но затем женщину озарило и мягкая улыбка появилась на густо накрашенном лице — снисходительность была ее выражением в этот миг.
— И все это после того, как ты провел время с очередным гостем, не так ли? — Обволакивающий приятный голос никак не вязался со свойственной ей визгливостью в плохие дни. Она по жизни умело скрывала свою сущность, пользуясь всеми доступными ей средствами.
— Да, кажется, да, — тут уже призадумался шатен, припоминая, каково ему было. Тяжело было, конечно, наверняка сказать, от чего ему было плохо — от истеричных рыданий и надругательства, или просто внезапно худо стало, но, кажется, он был слаб еще когда только вошел в тясицу с этим громилой, который впоследствии едва не переломил его надвое, наспех задирая цветистое кимоно, пачкая его вскоре семенем и кровью.
Этот разговор в любое другое время взбудоражил бы его и заставил кровь вскипеть от того, по какому тонкому лезвию каждый из них ходит. В каком-то смысле даже повезло, что он сейчас не чувствительней ножки столика.
— Это может быть из-за ароматичных палочек, мой мальчик, — улыбка не сходила с ее лица, будто она разговаривала с маленьким ребенком, при том испытывая к нему неизмеримую приязнь. — Это не обычный запах.
Дазай хотел покачать головой и спросить, не жмет ли ей маска доброжелательности и не слишком ли госпоже трудно лицемерить вот так открыто, но его мысленный поток был перебит.
— Я подумала, что благовоние на основе масла иланг-иланг будет в самый раз — оно довольно недешевое, но очень действенное, — пояснила Озаки, переплетая изящные пальцы, ощущая ладонями монетки под рукой. — К тому же, сами палочки щедро пропитаны ванилью. Видимо, эта смесь запахов дала свои плоды и подействовала на тебя так. Но возбудитель ведь на то и возбудитель, разве нет?
Сперва юноша не поверил услышанному. Знать о насилии и покрывать его было полбеды, но способствовать ему и открыто говорить об этом жертве?
Без поклона Дазай ушел, не оглядываясь и даже не смог бы услышать, если бы ему велели вернуться тотчас обратно. То, что тревожило его днем, вновь дало о себе знать, вмиг прогнав наносной, как оказалось, покой — с такой гадюкой ему приходилось жить под одной крышей! И он ничего не мог с этим поделать! Мелкие пакости, вот весь предел? Плюнуть в чай или в пиалу с вином?? Да он жалок.
В виду того, как стремглав несся юноша, он столкнулся с Чуей, но даже глаз не поднял, ненамеренно задевая его плечом напоследок.
Рыжий цокнул языком, без стеснения крикнув вслед, но Дазай не обернулся и не остановился. Парень лишь сердито фыркнул на такую заносчивость, не догадываясь, как скверно себя чувствовал его самый близкий товарищ.
Дазай судорожно тер плечо, сидя на полу в своей комнатушке. От Чуи, сына Озаки, пахло солнцем и волей. Этот молодой человек был свободен и чист, а Дазай, от кого несет за версту сладострастным грехом и порочностью, как смеет подходить ближе и даже помыслить о том, чтобы тронуть его?...
Невыносимо хотелось взять его крепкую руку в свою, но даже посмотреть в серьезные голубые глаза страшно и невыносимо. Шатена это резало прямо по сердцу, и он тихо клял женщину, чьих рук это дело. Чувствовал себя жалкой побитой псиной, ополоумевшей теткой, что потеряла своего единственного ребенка и теперь голосит, точно так же проклинает всех и слова ее сбываются, потому что никто в жизни этой не отвяжется безнаказанным. Дазай не верил в торжество справедливости и мелко дрожал, едва ли не отчетливо видя, как они с Чуей все дальше и дальше друг от друга, и вот огненно-рыжие вихры в последний раз вспыхивают огнем далекой надежды и гаснут для Дазая навсегда. Из всех раз, сколько он слышал, что не заслуживает чего-то, этот был самым кошмарным.
* * *
Поздно вечером, когда сестрицы ужинали перед банкетом и к ним присоединилась госпожа со своим сыном, Дазай по ее поручению помогал кухаркам, вынужденный отказаться от приема пищи до лучших времен. Есть особо не хотелось, наоборот, от запаха жаренной рыбы и наваристого бульона воротило.
Очередное тяжелое ведро холодной воды дрожало в напряженной руке и он спешил донести его раньше, чем расплескает все — немало итак попало ему на ноги, насквозь промочив подол юкаты и сандалии, и теперь хотелось только отогреть ледяные стопы у огня. Возле порога валялся Нацумэ, лениво наблюдая за тем, как туда-сюда снует его якобы хозяин, первый, с кем познакомился пушистый бродяга. Ему уже досталось немного лакомств со стола, Чуя не позволил девочкам прогнать ушастого, почесывая шейку.
Теперь же рыжий чинно восседал в самом настоящем цветнике, состоящем из девиц одной краше другой, орудующих палочками перед длинной рабочей ночью. Несколько раз мимо наполовину задвинутой двери в коридоре проходил Дазай, привлекая внимание только Чуи, который все еще злился на проявленное высокомерие друга детства.
— Дазай-то совсем загордился, — внезапно донеслось до уха шатена, когда он решил было передохнуть, тихонько садясь у порога, возле Нацумэ. Он удивленно оглянулся, не поверив себе самому — неужто это Чуя говорил?
— А что случилось? — Лживо ласковый голос, льющийся подобно музыке, точно принадлежал его матери. Другие девочки не настолько умело владели своими голосами, пусть некоторые из них очень красиво умели петь, развлекая гостей веселыми короткими песенками.
— Не разговаривает со мной теперь, — хмыкнул рыжик, хлопнув себя по колену — ударь он по столу и матушка бы ударила его по голове в ответ за дурные манеры. В детстве она частенько дергала его за прядку отросших волос, приструнивая как жеребца. — Стал работать сам, ты ему платишь, вот и почувствовал себя совсем взрослым. Интересно только, на какие глупости ему сдались деньги.
Шатен успел пожалеть о том, что решил отдохнуть. Возможно, он бы не услышал этого, если бы его заставили помогать на кухне или вновь отправили бы на улицу за водой. Хотелось быть где угодно в этот момент, но только не здесь. Хотелось бы забыть услышанное или принять за оговорку, но все было кристально ясно. Даже если хотелось как-то оправдать Чую, то не удавалось — он совершенно ясно озвучил свое мнение. Неверие парня было его собственной проблемой.
— Загрызи меня, Нянцумэ, — Дазай шепотом попросил кота, боясь говорить громче из-за готового дрогнуть и сорваться голоса. Глаза маленького хищника внимательно сверкнули в темноте.
Освещенный за спиной дом не позволял ни одному лучу упасть за порог и юноша молча смотрел во мрак вступившей в права ночи, тесно сжав колени. Пушистый хвост тихо постукивал о дерево совсем рядом, и клыкастая пасть разинулась в зевке. Дазай пожалел, что он не мышка и позволил горячей слезе стечь по щеке, когда вспомнил, как отец ласково называл его так.
Рядом его уже давно нет. Теперь все клонилось к тому, что не станет и еще кое-кого. Дазай в очередной раз повелся на удочку Коё, не подозревая ранее, что уйдет он или останется, в итоге все равно потеряет Чую. Осознание этого надломило что-то внутри, и он почти услышал тихий треск, опуская тяжелые веки.
Над головой висел полумесяц, окруженный звездами, однако лишь он один пробивался сквозь густые тучи, слабо освещая дрожащие пушистые верхушки деревьев и длинные влажные ресницы мальчика. Ветер усилился, срывая несколько листков и ударяя в фурин на веранде — звон разлился на весь двор, заглушая несдержанный всхлип и веселую болтовню в доме.
