Порок в розовом саду

Камнем бросьте в меня! Ветку цветущей вишни Я сейчас обломил. Кикаку

Как после длительного сезона дождей прибывает вода, так постепенно в город затекла осень. Листва все больше отказывалась от зеленых убранств, предпочтя им более насыщенные и цепляющие. Вечера становились прохладнее, загоняя в дома даже самых упорных работяг, что до поздней ночи трудились, не покладая рук. Дазай стоял у лавки плетельщицы циновок, когда она засмотрелась на пролетающих над головой журавлей — с красными головами пара плавно проплыла над ними высоко в воздухе, направляясь туда, куда клонил травы ветер. Эти птицы были поистине величественны, несли себя гордо и тут же легко, не отклоняясь от своего пути, как обычно делали ласточки, игриво выделывая целые пируэты и любовно чирикая в совместном танце. Солнце, выглянувшее из-за пышных облаков, разлило лучи на черные перья по краям огромных мягких крыльев. Те блеснули, и одно внезапно оторвалось, медленно кружась и опускаясь прямо на дорогу, прохожим под ноги. Никто не обратил внимания, держа в уме свои заботы и дела, напрочь позабыв об окружающем мире. Дазая тоже тотчас вернули на землю, сунув в руки пять рулонов циновки и один медный мон на сдачу. — Будь здоров, — прокряхтела иссохшая старуха, шустро похромав назад в свою лавку. Неизвестно, расслышала она ответные пожелания или же нет, но мальчишка уже двинулся назад в окия, подхватив по пути лоснящееся перышко, одной рукой едва удержав приобретенный товар. Не то, чтобы так уж любил он таскать всякое барахло в дом, но прямо-таки захотелось забрать подобную добычу себе — не каждый день журавли роняют свое убранство, да и вообще редко чтят эти края своим присутствием. То, что его выгнали с поручением обойти несколько лавок, было весьма на руку — удалось избежать суматохи, что творилась в окия в виду отъезда матушки Коё. Госпожу взбудоражило письмо, где красочно описаны были подробности о произошедшем с несчастным родственником и о том, как они не смогут проводить его в последний путь, если Озаки не приедет. Женщина моментально поспешила начать сборы в дальнюю дорогу, про себя возмущаясь, что это едва ли не издевательство — на нее смотрели от силы как на телохранителя главной ветви клана, не более, а тут такие слова! Она не выносила подобных встреч, но показывать коготки в деле, напрямую касающемся Фукузавы, не хотела — уж он даже ей не по зубам. Дазай, узнав, что матушка на целую неделю собирается покинуть их, поддерживал подобную идею, воодушевленно ожидая этого, пусть для него толком ничего и не изменится от ее отсутствия. Когда он скользнул в дом, умело избегая гейш, чтобы не получить дополнительной работы или нагоняй, то краем уха услышал, как вторая сестрица Кимико подгоняет Чую — матушка велела ему собираться на занятия к своему учителю и поспешить, чтобы они вышли из дома одновременно. Желая, очевидно, проконтролировать напоследок сына лично, она сама несколько раз напоминала ему, чтобы не мешкал. Чуя и сам с радостью убрался подальше, раздраженный пустой суетой. Дазай воспользовался случаем, последовав за первой гейшей, как только она осталась наедине. Другие девочки шумели в соседних комнатах, то и дело дергая фусума то в одну, то в другую сторону. Кто-то даже умудрился по неосторожности проделать дыру в тонкой бумаге на сёдзи. На плечи как раз кареглазого в скором будущем должна была пасть ответственность еще и за это — он уже не раз терпеливо менял бумагу на раздвижных стенах и дверях, высовывая язык от усердия, сидя прямо на сквозняке, а потом сгибаясь от болей в пояснице. — Сестри-и-ица-а-а, — позвал шатен, стоя за спиной Акеми и осторожно задвигая дверь, дабы никто не подслушал. Девушка раздраженно отмахнулась, собираясь пройти мимо парня со стопкой аккуратно сложенных хаори, но остановилась, едва заметила в чужих руках знакомо оформленное послание. Прикрепленная печатью подсохшая веточка розмарина развеяла всякие сомнения. Нехорошая усмешка мальчишки добавила опасений. — Гляди, что есть. — Дай сюда, — темноволосая протянула руку, поманив к себе пальцем. — Быстро. — Просто отдать и все? А что мне за это будет? — Дазай покачал головой, изображая разочарование, а затем сложил на груди руки. — Давай все полюбовно решим. — Могу всыпать тебе, сойдет? — Недовольно предложила гейша, намереваясь отобрать принадлежащее ей по праву, но остановилась в полушаге от юноши. Его непоколебимая уверенность тут же натолкнула ее на мысль — не просто так он требовал чего-то взамен. Наверняка читал содержимое и знает, о чем писал ее данна на этот раз. Учитывая, как разговор их клонился к чему-то нехорошему, напряжение лишь возросло. Дазай не рассчитывал, что она решит действовать напролом и бросится к нему, намереваясь застать врасплох. И у нее почти удалось — он едва успел увернуться прежде, чем его крепко схватят за ворот юкаты. Акеми вцепилась в каштановые вихры, выудив из воришки недовольное шипение. В долгу парень не остался, предусмотрительно поставив сестрице подножку, выпутываясь из чужих рук, как только она упала — ронять хаори госпожи не хотелось, но и разбить лицо тоже не очень улыбалось. — Сестрица совсем не умеет вести дела, — Дазай улыбнулся, отступив в другой край комнаты — вдруг эта гадюка еще решит за ногу дернуть или укусить. — Матушка что-то оплошала с тобой в свое время, раз оставляет за старшую такую недотепу. — Болван, — с открытой ненавистью выплюнула гейша. Пухлые губы некрасиво скривились в отвращении. — Ты хоть понял, что там написано? Думаешь, меня так легко одурачить? — Ты такого низкого мнения обо мне, — Дазай сложил руки за спиной, чуть склоняясь к ней, глядя сверху вниз. Смотреть на валяющуюся на полу сестрицу было потешно, ибо там ей самое место. — Стал бы я к тебе в противном случае обращаться со сделкой? — Ты ничего не получишь, — спокойно отрезала она и намерилась встать, прижимая к себе накидки. — Кроме наказания. — Мне бы кое-какую канзаши и добавку к ужину, ничего особенного, — юноша словно не слышал, настаивая на своем, — а я тебе за это твою записочку с интригами, так и быть. Затянулось молчание, вызванное шоком Акеми. Дазай был бы лжецом, если бы сказал, что не доволен этим выражением лица — абсолютно растерянным, но разозленным. Совсем рядом по коридору молниеносно прошел кто-то, а в левой части окия раздался глухой вскрик — Коё торопила девочек, сетуя на то, что должна была уже отбыть. — Да ты знаешь, что я с тобой… — тихо зашипела первая гейша, едва дыша от ярости, даже позабыв о том, что хотела подняться на ноги. В жизни еще никто не был способен так вывести ее, как этот недоносок. Неприязнь к нему росла быстрее чужих детей, а искренняя его улыбка делала только хуже — они приютили чудовище, не меньше. - А ты знаешь, что матушка с тобой сделает? — Дазай по памяти выборочно процитировал несколько строк, тут же слыша приказ немедленно заткнуться. Услышанные ею вести о причастности к смерти и предложении бежать немного поумерили пыл Акеми, вынудив тяжело сглотнуть. Мало того, что она запозднилась с ответом данна, так еще и дело приняло опасный оборот — система правосудия далека от совершенства. Разбирательства сведутся до немедленных обвинений, а там уже снесут без раздумий голову. Это в случае, если до них первым не доберется Фукузава-сан. — Ты, как и твой господин, получается, соучастники убийства дорогого родственника матушки. Догадываешься, какие это последствия за собой повлечет, если предать огласке? Гейша молча поднялась, с неверием глядя на юношу перед собой. Неужто этот дурачок, выросший у них под боком, всегда был способен на подобное? Разве он хоть на что-то годился, кроме как на порчу имущества окия или тяжелую работу? Страх за собственную шкуру и не только заставил ее придержать язык. Дазай, тем не менее, видел, с каким трудом ей это давалось — он почти слышал скрип желваков. — Целая окия окажется под ударом, матушка в том числе, — вкрадчивый тон создавал впечатление, будто он предлагает совершить какую-то несерьезную шалость, а не рассказывает о том, как целые судьбы полетят в тартарары еще раньше, чем к ним приложит руку матушка. — И если своя жизнь не мила, то пускай. А что делать Бунко? На твою маленькую сестренку эта история падет несмываемым позором. Разве всё это стоит меньше лишней чашечки риса и жалкой заколки, а, сестрица? Дрогнувшая нижняя губа девицы не воззвала к жалости. Дазай до конца сам не осознавал, как может так спокойно говорить обо всем этом, ведь дело нешуточное, а он без задней мысли вмешался, толком не разбираясь. Правда, как и во всяком ином деле, лишь время способно было показать, насколько разумно он поступил. — Достань мне хана-канзаши от Масами, — юноша перенял инициативу, видя, что гейша заговаривать не собирается, или пока попросту не в силах что-то сказать, мысленно проклиная его. — Она с серебренной инкрустацией, а украшена красными и розовыми шелковыми цветами. К ней еще прилагается тирикан с янтарными бусинами. Дазай попытался в деталях припомнить ту заколку, которую вплетала в волосы майко Хигучи в один из вечеров, всячески нахваливая работу мастера, что трудился над украшением. Порой ему было интересно спросить, не испытывала ли она соблазна умыкнуть себе какую-нибудь красивую безделушку. Потом мысль давала пространство другим и Дазаю бывало интересно, каково гейшам, которые давно прекратили быть ученицами — не скучают ли они за пестрыми мелочами и нарядными одеждами? Завидуют, может, или радуются повышению? Как знать, ему этого не понять. — Хорошо, — сквозь зубы процедила Акеми, забываясь и сминая в руках плотные хаори. — А теперь отдай письмо. Я все сделаю. — Нет-нет-нет, — Дазай позволил себе по-хозяйски хлопнуть ее по руке, протянутой за посланием, что внезапно обошлось ей довольно дорого. — Мне же нужны гарантии, какой дурак пойдет на кабана с голыми руками? Девица пропустила мимо ушей нелестное сравнение, гордо вскинув голову, как это делала матушка Коё. Затем смерила мальчишку с ног до головы презрительным взглядом. Более было, видно, не в ее силах. Крысы, загнанные в угол, тоже бессильно пыжатся, стараясь прыгнуть на обидчика. — Не суди всех по себе, Дазай, — сказала гейша с нажимом, резко разворачиваясь. — Не все такие же подлецы. Едва первая гейша покинула комнату, юноша прислушался к ощущениям, уставившись на резко задвинутую фусума — ни единого укола совести, словно все так и должно было быть. Разве мелькнуло в уме, что нужно в недалеком будущем заменить бумагу на сёдзи и здесь, а то совсем поизносилась. Ждать, пока пинками погонят исполнять свои обязанности, желания совсем никакого не было. Долго думать о благоустройстве не пришлось. Совсем скоро Кимико отыскала его, погнав готовиться к приему гостя — матушка считанные минуты назад покинула окия, а оставшаяся за главную сестрица попросила напомнить, что нечего отклоняться от расписания и что работа продолжается в старом ритме. Настроение Дазая прилично улучшилось даже несмотря на отсутствие Чуи, которого взашей погнали на занятия еще когда мать была дома, чтобы не приведи Ками-сама не смел прогулять (будто что мешало ему болтаться по городку без дела с недавно обретенным товарищем Ширасэ). Не спеша юноша направился к Хитоми, присаживаясь перед ней и послушно не двигаясь, пока она ловко накрасит его длинные ресницы, стараясь не ткнуть в глаз, когда подводит веки. Макияж куртизанки очень даже шел ему, его можно было пускать и без украшений, и без нарядов — просто голышом отвести принимать клиентов. Платили бы не меньше, чем в данный момент. Такое даже самым знатным ойран в лучшие времена их не снилось. — Что ты натворил? — Негромко спросила темноволосая, склоняясь к воспитаннику ближе. Хоть комната пустовала, гейша не хотела, чтобы кто подслушал. Она все пыталась создать хоть какую-то доверительную атмосферу меж ними двумя. — Сестрица Акеми едва не огнем дышит. — Ничего особенного, — выкрашенные в алый губы растянулись в лукавой улыбке — в этот раз он чувствовал себя хозяином положения. На задворках сознания юнец понимал, что делает что-то не совсем доброе, но и отступить уже не мог — вперед толкало всё то темное, разбуженное в нем не по собственной воле. — С меня парочка лишних онигири с лососем, сестрица. Хитоми не произнесла и слова больше, помогая нарочито небрежно повязать пояс, как только набросила на него желто-красное кимоно. Золотые стежки пионов блеснули раз-второй из-за пробившегося вновь обеденного солнца. Тихо звякнул фурин, стукнувшись о бумажный фонарик, что забыли убрать, и они направились прочь. — Вам сюда нельзя, господин, — Дазай, который направлялся к тясицу, не успел даже покинуть окия, натолкнувшись у входа на гостя — видимо, он к нему и уже ищет. Щуплый, среднего роста и того же возраста мужчина смотрел на него мутными выпученными глазами, жутко напоминая рыбу. — Пойдемте в чайный домик, я вас отведу, пока нас не заметили. — Как вы выглядите, — невнятно, наверняка одобрительно пробормотал он, буквально съедая половину слов прежде, чем они вырвутся наружу. На поклон пришлось ответить, после чего Дазай хотел легко пройти мимо, но его поймали под локоть, не позволив уйти. Юноша взглянул на гостя, оценив его силу — на первый взгляд этот человек казался слабым и хилым, измотанным, очевидно, работой. — В окия не принимают, господин, — натянуто пояснил кареглазый, потянув на себя вставшего упертым ослом мужика. Тот внезапно толкнул молодого человека обратно в коридор. Теперь, в такой нежелательной близости, Дазаю в глаза бросились пролегшие морщины и невымытые должным образом руки — этот человек мог быть обычным работягой, который наскреб последние деньги на посещение этого чудесного заведения. Да оно и понятно, кто такому уроду захотел бы добровольно отдаться? К тому же, окия матушки Коё была очень привлекательным местом — здесь очень уютно, бывает весело, и услуги оказывают совестно. Заплаченные монеты никогда не уходят впустую. Дазай не успел сориентироваться, когда его уже втолкнули в первую попавшуюся на пути комнатушку. Та оказалась второй кладовой, которую на днях он сам и опустошил по приказу матушки. Эта женщина ему всегда свинью подкладывала, и в этот раз тоже как знала, что не в его пользу обернется обыкновенная уборка. — Уберите руки, — с ноткой гнева настаивал на своем парень, хватаясь за чужое предплечье и крепко сжимая, но теряясь от того, как безразличен к этому гость — словно не испытывает никакой боли. Даже не дернулся, стоило Дазаю впиться зубами в его шею. Он, впрочем, быстро пожалел об этом, ибо сразу оказался прижат к стене спиной. Мужчина вжался в него изо всех сил, терзая молодое тело как оголодавший, с ненормальным рвением сжимая худые ноги под шелковым кимоно. — Да чтоб тебя!... Очередная попытка вырваться не увенчалась успехом. Набросившийся посетитель не хотел слушать, потираясь пахом о извивающегося мальчонку, сбивчиво шепча на ухо всякие глупые нежности, будто он собирался возлечь с невинной девицей. Одно лишь звучание его голоса, похожее на бульканье рыбы, отвращало — Дазай на миг подумал, что если его вырвет, то возможно, удастся освободиться. Ненадежный план выветрился из его головы, как только мужчина болезненно укусил его за ухо, всасывая мочку. Внезапный крик юноша попытался заглушить, и ему очень скоро в том помогли, пытаясь добиться поцелуя. Действительно, от чужих слюней на своем лице и вскоре во рту в горле защекотало — вот только было бы что в желудке. Шатен мешал клиенту обнажить себя, дергаясь в его объятьях, то и дело взбрыкивая, но замер, стоило подрагивающим от возбуждения грубым рукам мужчины вцепиться в невозбужденное естество мальчишки, слегка оттягивая. Дазай едва не взвыл вслух, глазами ища что-то, чем можно огреть нежеланного спутника и взашей выгнать отсюда. Как назло, он сам же и убрал отсюда все, не оставив даже пылинки. Дазаю казалось, что он слишком неубедительно боролся за свое тело, успев даже пропотеть от бесконечной возни. Лобызающий его мужчина тоже тяжело дышал, вылизывая тонкую шею, которую можно было бы без труда сдавить и отобрать жизнь в миг ока. Было неудобно и неприятно, и тихие проклятья, что бесконечно сыпались из накрашенных уст, пролетали мимо ушей насильника или же, наоборот, возбуждали его еще больше, заставляя мозолистые ладони сомкнуться на костлявой заднице, крепко сдавливая. Мальчишка зарекся говорить что-либо, когда на злое отчаянное восклицание «озабоченное животное» посетитель судорожно шумно выдохнул, а обнаженный член ощутимо дернулся. Немного погодя раздался вопль, а за ним всхлип и сдавленное мычание — неприятно было утыкаться лицом в пол, но лишь так можно было заглушить себя, пока очередной извращенец пытался удовлетворить свою похоть, крепко держа за бедра и натягивая на себя, прежде задрав кимоно насколько возможно. Реветь мальчишка не собирался, а вот оскорбления так и рвались наружу, он и не стеснялся в выражениях, готовый плюнуть при первой же возможности в чужое лицо. В самый первый раз, когда его вот так взяли, не заботясь о сохранности, он залился слезами, вертясь в руках как сумасшедший. В этот раз ничего кроме злости, подпитываемой болью, не гнездилось в нем, и он снова вскрикнул, рванув вперед. С силой Дазая дернули обратно, пропихивая еще глубже мужское естество, и он едва не задохнулся, распахивая глаза — хуже ощущений не придумаешь. Отвлекала только боль в коленях, все равно меркнущая по сравнению с той пыткой, которой подвергал его гость. Сделанный на скорую руку макияж, выполненный вполне прилично и без помощи мастера, потек и размазался. Дазай больше напоминал теперь огородное пугало или утопленницу, тяжело сглатывая и жмурясь, порой охая и крупно вздрагивая от того, как сильно врезаются чужие бедра сзади. О мерзком неестественном чувстве заполненности думать вовсе не хотелось — накатывала паника, стоило подумать, что что-то подобное глубоко в нем, и совсем скоро его запачкают еще сильнее. Невольно подумалось, что то, чем они с Чуей забавлялись, было совершенно иным, и что он никогда не обидел бы его подобным образом. Мысли о сыне хозяйки заставили его вновь извиваться ужом, ноя и пытаясь выбраться из крепкой хватки. Когда он замолкал, то раздавался лишь мерный шорох ткани и сбитое дыхание у самого уха, вызывая мурашки. Этот сударь еще и попытался поиграть в заботливого любовника, совершив жалкую попытку облегчить муки своей подстилки, да только получалось у него из рук вон плохо — болезненными спазмами отзывалось то, как он сдавливал в ладони гениталии своей жертвы, отросшими неровными ногтями впиваясь в нежную кожу. После такого Дазай закаялся когда-либо вступать по доброй воле с другим человеком в интимную связь. Он поутих было, собираясь с силами, намереваясь развернуться и ударить гостя по лицу. Его остановил замеченный им свидетель этого мерзкого соития. Сперва ему не удалось узнать сидящую на коленях у небольшой щели девицу, лишь отдаленно знакомым казался цвет ее кимоно и выражение лица. Юноша оцепенел, когда наконец смог осознать, что видит перед собой сестрицу Хитоми. Пронзающая нутро боль даже отошла на второй план, будто всегда была с ним, как и биение сердца. Господин, очевидно, не заметил девку, всем телом навалившись на мальчонку под собой, вдавливая его в пол и дергая бедрами безо всякого ритма, словно пес. Дазай бы скорее поверил в то, что его заимели до смерти или белой горячки, чем в то, что сестрица приложила к губам указательный палец, прося, очевидно, не кричать и не вырываться, пока его насилуют, попутно нечутко везде лапая, клеймя и пачкая пойманное юное тело собой. После тяжелого хрипа возле самого уха чужое семя тут же разлилось внутри, заставляя выгнуться в попытке сбросить с себя мужчину. Увильнуть бедрами тоже не получилось, потому что тот тут же приподнялся, с силой прижимая к себе мальчишку и попутно продолжая вбиваться в него, одержимый жаждой получить как можно больше. Дазай промычал и хотел было вновь вскинуться, но не мог оторваться от девичьего лица, сведенных к переносице бровей и пальца у губ — всем своим видом она едва не умоляла молчать. Быть послушным и хорошим мальчиком. Он уже видел прежде этот взгляд. Никакого сожаления и никакого страха на этом широком кукольном лице не наблюдалось, что тут же опустилось неприятным осадком у мальчишки внутри. Она не попыталась хотя бы для вида протянуть руку помощи, при том набиваясь в подруги в будние дни. Даже когда он сам потянулся к ней, скребя ногтями по доскам — гейша не сдвинулась с места, помотав головой. На секунду Дазай ощутил точно то же, что дитё, которое обижают другие ребята и прогоняют от себя. Даже те, с кем он недавно играл вместе. Шатен обмяк в чужих руках, только теперь ощущая холод — наверняка сквозняк. Стоило ли ему тогда так бороться за свою шкуру, если сделанное с ним поощряется? Хотя, на что он надеялся? Все в этом доме были в курсе всего и не против подобного, приветствуя надругательство в его стенах. После этого он получил и деньги, и поклон на прощание, целый ряд комплиментов, пропущенных мимо ушей, словно просто мило побеседовал с господином о всяком разном, попутно подливая вкусного чаю. Первой мыслью было отдать эти деньги перепачканными в чужом семени, натекшем из него. Вторая выскользнула из головы, потому что он сосредоточился на том, как бы убраться к себе в комнату незамеченным — не хотелось в таком виде показываться девочкам. По логике вещей у них было больше шансов оказаться в таком положении, чем у него, а в итоге драли как портовую проститутку именно его. Украдкой перемещаться по дому с текущим по ногам последствием чужой страсти было почему-то его участью. Попытки Хитоми утешить его остались без внимания — Дазай лишь поправил свое кимоно, прихрамывая по пути прочь. Девица хотела заговорить или помочь отмыться, ибо сама знала, каково это, но он не обращал на нее внимания. Будь у четвертой гейши характер попротивнее, непременно бы поругала его и для примера нажаловалась бы, что вот ей-то куда тяжелее — она от таких забав и понести может, а ему об этом тревожиться не нужно, ценил бы! Дазая совсем не волновало, через какие беды там доводится проходить сестрице Хитоми. Не особо печалила его и перспектива того, что придется скоро встать и заняться делами по дому. Совсем ничего не омрачало его. Внутри было как-то пусто и неприятно, и ничего с этим было не поделать. Предаться унынию у него бы не получилось из-за объявшей пустоты. Он бы никогда и не подумал, что можно вот так себя чувствовать. То есть, ничего не чувствовать вообще. В конце концов, оставалась только физическая боль, что прожигала и колола всю нижнюю часть, будто на него напала сотня ежей и пробралась внутрь, копошась как черви в дохлятине. Это, кажется, и было самым ёмким описанием его самочувствия — падаль. В каком-то смысле это было даже забавно. В народе все говорили, мол, чем бы дите не тешилось. Для Дазая утешений не нашлось иных, а единственное, на которое он способен был, у него нагло отобрали, лишая теперь еще и проявлений собственной воли. На следующий день Акеми решила зайти за деньгами и женское чутье не подвело, как верно наставляла старая присказка — только она ступила за порог отведенной мальчишке комнаты, как застала его неудачную попытку повеситься на шелковом поясе рабочего кимоно. Гейша не растерялась, тут же обхватывая худую фигуру и следом ударяя по затылку, стоило ему встать на ноги. Удивительно только, как хватило ей сил самой не удавить негодяя. Дазай любил помечтать о будущем, но никогда не догадывался, что жизнь заведет его сюда. Не думал, что с легкой душой будет натягивать в руках поясок, надеясь, что он достаточно прочный. Ему ведь даже не позволили испробовать самодельную удавку, мгновенно отбирая. Акеми в сердцах выбросила скользящий яркий кусок ткани в окно, испепеляюще глянув на мальчишку. «Что ты творишь?!» — крикнула старшая гейша, болезненно хватая худое плечо и встряхивая. Дазай не собирался отбиваться, но и на нее смотреть не хотел. Он почти обрадовался тому, что сможет больше не видеть никого. Не нужно ему будет глядеть в чужие глаза и касаться чужих рук, можно будет не унижаться и не терпеть надругательств, не мучиться переживаниями и не испытывать вину на пару с обидой каждый раз, когда вспомнит одного юного господина. Всего этого он мог избежать в считанные минуты, но даже тут проклятая Акеми вмешалась. Дазай от всей души желал ей никогда не встретить смерть и бесконечно мучиться на этом свете. На шум пришла Хитоми, в этот раз успешно усадив его пить какой-то травяной настой. Первая гейша была на пределе из-за недавнего разговора с мальчишкой, а теперь и вовсе ее довели до белого каления — не в ее силах было отойти от увиденного. Дазай с равнодушием глядел на нее, вновь ворвавшуюся в комнату после ухода, бездумно принимая напиток из рук четвертой гейши. «А они тебе зачем?! Прячешь что-нибудь?? Небось воруешь?!» — Акеми дернула бинты на шее мальчишки, едва не удушив его самолично. Из-за этого мальчишка подался вперед, выплеснув горячее варево и на себя, и на нее, заставляя девицу едва не отпрыгнуть. Акеми знала, что матушка не погладит по головке за подобное происшествие, едва узнает. Нервы были знатно потрепаны за столь короткий срок и все благодаря этому нахалу. Она была за все в ответе, а Дазай действительно приносил ей проблемы одну за другой, при этом ни разу не получив по заслугам. Его, казалось, ничем не прошибешь. Даже пощечина не вызвала в нем ответной злости и не спровоцировала на скандал. Хитоми молча принялась вытирать с пола остатки горячего отвара, тихо ползая на коленях у их ног. Старшая гейша не успокоилась, всерьез взявшись за юношу, и вот уже часть бинтов была размотана. Девица ожидала увидеть шрамы или раны, какие-нибудь личные вещи, примотанные к нему, но не обнаружила ничего, чувствуя себя впоследствии обманутой дурой — два-три крупных сиреневых синяка и россыпь царапин на теле не говорили ей ничего нового. Чистые ленты были брошены Дазаю в лицо, после чего гейша ушла. Юноша молча взял одну, туго повязывая себе на глаза, а затем сложил на груди руки и завалился на пол. Сестрица Хитоми едва слышно позвала его, но ответа не последовало. Ее тревожило не только его состояние, но и то, что он даже не пискнул, когда кипяток пролился на его ноги. День клонился к вечеру и как бы не хотела четвертая гейша, а вынуждена была покинуть мальчика, высидев рядом долгое время. Она предпочла отвести его в общую комнату, где всегда кто-то обретается, дабы он не попытался что-нибудь еще с собой сотворить. Чуя, который вернулся совсем недавно от господина Куникиды, с интересом мельком заглянул к девочкам, заприметив Дазая — тот вел себя слишком тихо, чтобы не привлечь внимание рыжего. Акеми и Кимико очень быстро убедили его пойти заняться своими делами. Дазай слышал его голос и вопросы, но не двинулся с места. Лишь когда вернулась встрепанная Хитоми, он шмыгнул прочь, утащив с собой груду бинтов. На улице была тишь да гладь, а в голове гулял ветер. Все застыло в мгновении, расслабленно существуя — не качалась ни одна травинка, на улице никого не было, а в чайных домиках в саду горел свет. Дазай хотел заснуть пораньше под эту тишину, не нарушаемую даже цикадами, но провалялся до самой зари с открытыми глазами. По телу растекалась некая болезненность, подобная усталости, что заполняла его в конце рабочих дней от макушки до пят. Последующие дни, проведенные в тишине и спокойствии, минули быстро. Ранним пятничным утром Дазай все так же делал все, что велела Акеми, передавая указания через Кэору, не желая видеться с мальчишкой с глазу на глаз. На обед Хитоми, заходя издалека, упрашивала старшую сестрицу не рассказывать матушке о произошедшем, ведь так будет лучше для всех, особенно для мальчишки. Ближе к вечеру, когда уже стемнело намного раньше прежнего, прибыла домой госпожа, уже с порога кривясь и жалуясь на тяжелую дорогу, будто шла пешком день и ночь. На поклон матушке спешили работницы, выказывая свою не совсем искреннюю радость от долгожданной встречи. Это слегка вернуло Озаки в чувство, и она манерно махнула ручкой на них, демонстрируя нежные ладони, растираемые всяческими маслами для поддержания мягкости. Каштановую макушку среди темненьких она не заметила, однако тому не удивилась — засранец никогда не питал к ней особой любви, чтобы первым бежать навстречу. Даже собственный сын лениво шагал к ней лишь потому, что Кимико посоветовала по-хорошему выйти из своей комнаты и порадовать матушку, если он не хочет потом выслушивать упреки. Дазай знал, что ему не спустят на тормозах случившееся. Придется разговаривать с Коё. Чутье его не подвело, потому что не проходит и двух часов, как все утихает и его наконец зовет одна из майко — матушка велела явиться в общую комнату, где его ожидали всего трое человек. Удалось мельком разглядеть стоящую в углу Хитоми, незаметную и тихую, как серая ночная бабочка днем, присевшая на деревянную раму. Следом заметил нечитаемое выражение Акеми, скрестившей на груди руки так, словно он хулиган, укравший что-то прямо у нее на глазах. — Что ты себе позволяешь? — Прошипела Озаки, когда тот упал ниц на татами — во всех смыслах в руках этой женщины была кроме власти еще и сила, а она ее использовать не чуралась. Госпожа возвышалась над юношей, что, казалось, не собирался вставать — вероятно думал, что сможет избежать своей участи, если сразу притворится мертвым, как перед диким животным. Матушку это разозлило только сильнее, и она хотела было вздернуть его вверх, но за нее это сделала старшая гейша, опередив и уловив пожелание своей хозяйки. Поддержав под руку шатена, Акеми тут же отступила — Коё замахнулась, взметнулся широкий рукав шелкового розового кимоно, и Дазаю прилетела еще одна пощечина. — Такова твоя благодарность?! Юноша не возражал, молча глядя на разъяренную женщину. Обе щеки горели. Взглядом он скользнул вбок, с ног до головы обводя им сгорбленную фигурку Хитоми — она была здесь не за тем, чтобы помочь и вступиться. Дазай не обманывался больше. Четвертая гейша наблюдала за тем, во что обернулась ее провальная попытка отговорить старшую сестрицу держать язык за зубами. Не покидало чувство, будто ей довелось смотреть на то, как избивают ребенка, что, впрочем, было недалеко от истины. — Ты эти стены хотел опорочить ужасным грехом! Ты хоть понимаешь, что хотел сотворить?! — Приятный голос госпожи сорвался на откровенный крик, переходя почти в визг. Гнев не красил никого — со вздутыми жилами и вздымающимися ноздрями изящная женщина стала похожа на накрашенного быка, разодетого в нарядные одежды. — Опорочить место, которое приняло тебя, неблагодарного щенка! Я подобрала тебя, не дала кончить, как отбросу, в руинах той разрушенной деревни! Выучила! Одела! Сделала из тебя человека! А ты вот так мне за это платишь?! Акеми отступила на шаг в испуге, не припоминая, чтобы когда-либо раньше видела свою хозяйку в таком состоянии. Дышать на секунду стало тяжелее — в руках Коё словно из ниоткуда появился кайкэн в ножнах, на деле же ловко извлеченный из рукава. Не обнажая клинка, она нанесла точный удар в грудь, вышибая воздух из легких мальчишки и заставляя его снова пасть ей в ноги. Обе гейши распахнули глаза в неверии. Пусть всем было известно, что Озаки происходила из самурайского рода, возможно, владела неким оружием, но никогда никто не думал, что доведется лицезреть подобное. Хитоми была в шаге от того, чтобы вступиться за Дазая, мечась в своей нерешительности. Сделанным вперед шагом оборвалась ее очередная попытка — остановила девку трусливость или вид того, как матушка безжалостно ударила мальчишку прямо в нос, неизвестно даже ей самой. Через считанные секунды заструилась кровь, стекая по подбородку, с него капая на пол и на юкату. За это ему досталось с той же силой — Коё негодовала, потому что этот мерзавец пачкал ее окия, ее жилище, всех людей вокруг, приносил один порок и доставлял лишь хлопоты. Дазай успел подумать о том, что нет равных в лицемерии этой женщине — он ли ответственен за весь порок, что творится под крышей этого жилища?.. Он мог стерпеть ее оскорбления, ведь не единожды слышал нелестные слова о себе и свыкся с подобным мнением. Однако тяжело ему было слушать обвинения в адрес его родного человека — Озаки без задней мысли продолжала кричать о том, что он невоспитанный дикарь и его не сумели должным образом вырастить родители, потому вероятнее всего сами недалеко ушли. Такое пропустить мимо он уже не мог, не позволив вытирать ноги о то единственное ценное, что ему удалось сберечь — воспоминания об отце. В очередной раз, стоило матушке замахнуться, как юноша поймал тонкое запястье, крепко сдавив пальцами, но моментально получил ответный удар ребром ладони в переносицу — если бы он дернулся в сторону, то лишился бы глаза из-за острых когтей этой ведьмы. — Не смей меня касаться! — Коё брезгливо отерла руку о свое кимоно. Дазая от удара лбом в лоб остановило лишь то, что перед глазами помутилось сильнее. Неожиданный пинок в живот заставил его согнуться и свернуться в клубок, чтобы защититься от дальнейших нападок. Больше юноша не слушал никаких обвинений. Поток брани нескончаемо лился на него, как помои, и в этом сумасшествии он уловил еще один голос, тут же стряхивая на лицо каштановые пряди. Как бы обидно не было слышать все, что говорила Озаки, страшнее всего было вовсе не это. Мир вокруг замер и время прекратило ход, едва на шум вошел Чуя. Едва переступив порог комнаты, он уже догадался, что тут происходило. Из всех только он и оказался достаточно смелым, чтобы предотвратить очередной удар, перехватив скрытый в ножнах клинок. — За что ты бьешь его? — Рука матери дрожала в его хватке от ярости. У рыжего тоже сперло дыхание на краткий миг — то ли от собственной наглости, то ли от вида Дазая. Коё дернула рукой, но Чуя не пустил. Взамен он глянул на скрючившуюся на полу фигуру, не заметив натекшей крови — шатен валялся на кровавых пятнах, не думая о том, что они впитаются не только в татами, но и в его одежду. В жуткой этой картине хозяйкина сына поразило пуще всего то, как не пытался Дазай сбежать или защититься. Он не помнил, чтобы доводилось видеть товарища настолько беспомощным. Единственное, что несвоевременно пришло на ум, так это случай, когда беспризорные мальчишки раз или два всем скопом задирали шатена — даже тогда он умудрялся с горем пополам выпутаться из беды, и только однажды сам Чуя припугнул хулиганов, отбив друга. Его мать не собиралась так просто оставлять свою жертву, сжимая кайкэн сильнее. Юный господин убедился лично в правдивости слов своего дядюшки Мамору — женщины куда кровожаднее и беспощаднее мужчин, оттого много воли им не положено. Иначе творятся темные дела. — Беззащитного бить против правил, — Чуя нахмурился. — Прекращай, мама. — Вон отсюда, — недовольно фыркнула Озаки, злым взглядом смерив сына, наоборот исполнившегося еще большей уверенности. Ее попытки оттолкнуть его от себя были тщетны. — Матери перечить собрался? Убирайся, тебе здесь нечего делать. Ему за дело досталось. — Да за какое такое дело можно так его бить?? — Не унимался рыжий, не позволяя ей высвободиться и отступить хоть на шаг. За его спиной, возле ног, Дазай позабыл, как дышать, ощущая захлестнувшую панику. Чуя не должен был появляться здесь и спасать его, даже если на то была блеклая надежда — снова и снова происходило то, чего не должно было быть, и он неумолимо соскальзывал в воронку, откуда никак не выбраться. — Чуя, — процедила сквозь зубы Коё. — Тебе не поздоровится, если сейчас же не отпустишь мою руку и не уберешься из комнаты. — Ты не воин, мама, — несколько секунд они напряженно вглядывались друг другу в глаза, после чего он отпустил ее. — Нечего хвататься за оружие по поводу и без. Характеры матери и сына оставляли желать лучшего — уйму раз, с момента как Чую научили говорить, они спорили по разным поводам и никак не могли дойти до согласия. Побеждала Озаки тем, что брала своим старшинством и аргументом о том, что она его мать, а значит он обязан слушаться. Чуе такой расклад мало нравился, он подолгу ворчал из-за подобной нечестной игры, но деваться было некуда. В конце концов, с годами ничего не менялось, разве только страха в нем было все меньше — матушка знала так мастерски обижаться впоследствии, что не хотелось ее лишний раз выводить. В итоге он всегда поддавался на ее уловки, но не сейчас — он ничуть не переживал, без тени сомнения оборачиваясь и протягивая лежащему руку, вторую опуская на его плечо, дернувшееся в ответ. Чуя считал, что нет дела, за которое можно так жестоко отлупить. Укравшего что-то бродягу в попытке прокормиться не избивают так, как матушка напала на Дазая, который не был ведь чужим для них — для ее сына он был ближе половины родни, и пусть они двое были в размолвке некоторое время, это был вовсе не повод закрыть глаза на происходящее и оставить все как есть. Нуждался в нем Дазай или нет, этого не узнать, да и он никогда не скажет, слишком гордый. Чуя волен поступать, как считает нужным, и в этот момент он счел важным пойти и выручить дурачину, который едва не ледяными подрагивающими пальцами слегка коснулся его теплой руки, не готовый вставать и в то же время желающий пуще всего на свете очутиться в руках хозяйского сына. — Он хотел убить себя, — с отчаянием выпалила Озаки, перечеркнув последнюю надежду. Замерший ранее мир в одночасье треснул, взрываясь множеством осколков. Словно Дазай сидел на Страшном Суде и должен был с минуты на минуту услышать свой последний приговор, и вот он, настал тот час, когда его огласили, и оспорить нельзя — он окончателен. Ужас медленно стал расползаться мелкими пауками по телу, упрятывая жертву в липкий кокон. Холод, который стремительно распространялся от рук и стоп дальше, грозился заморозить, едва Чуя уберет руку. Дазай знал, что уберет. Кто бы не убрал, если бы узнал, что перед ним самоубийца? Влажные дорожки расчертили алые щеки. Коё отбирала у него все в миг ока. Абсолютно все, даже когда, казалось бы, у него уже ничего не оставалось — она даже в таком положении умудрялась лишить его самого последнего, отрывая от сердца, наказывая неизвестно за что. Сама жизнь наказала его, когда он попался на глаза этой женщине много лет назад, пока растерянно бегал туда-сюда в поисках своего отца, спотыкаясь и снова поднимаясь. Дазай впоследствии задавался вопросом, не обращая внимания на головные боли — если Хитоми предала его тем, что не вмешалась тогда и смотрела, как его насилуют, то что сделал Чуя, когда после услышанного с секунду постоял над ним, замерев и напрягшись, а затем широким шагом молча удалился прочь, отдернув руки? Шатен хотел поймать его за запястье, сдавить крепко, как никогда, но едва мог пошевельнуться, ощущая себя едва не распятым на глазах у этих негодных женщин, испортивших ему жизнь. Взамен госпожа сама потянула его к себе за волосы, заставляя подняться на колени. Поддела подбородок обнаженным клинком, вынуждая смотреть на себя. Он не стеснялся своих слез — стоит ли внимание обращать на какие-либо чувства, если его едва ли держат здесь за человека? — Попробуй еще раз сотворить подобное, — вкрадчиво начала Коё, позволяя острию кинжала впиться до крови в белую кожу, — и я продам тебя как наложника. Всю жизнь будешь скитаться и обслуживать всех желающих — нищих и калек, что будут пользоваться тобой, как половой тряпкой. После такого тебе останется лишь доживать свой век обезображенным уродом, такая участь тебе будет лучше пристанища, где тебя кормят и поят? Ну? Отвечай! По ее лицу в следующую секунду стекла вязкая жидкость, медленно сползая меж бровей вниз. Юноша безо всякого страха плюнул ей в лицо — таков был его ответ. Здравый разум и всякие чувства покинули его так же стремительно, как покинул эту комнату Чуя. В тот миг рассыпалось что-то очень важное и обрушилось нечто кошмарное. Невидимое ныне, опасное для будущего. Озаки не осталась в долгу, ударяя острием кайкэна — свежий порез украсил скулу мальчишки, которого она с силой оттолкнула от себя, уходя прочь. По неосторожности Дазай ударился головой во время падения, тут же шипя и жмурясь. Обе гейши неловко молчали, даже не переглядываясь — две пары глаз были прикованы к неподвижному телу на татами. После некоторой заминки старшая сестрица бросила ему, словно псу кость, ту самую канзаши, поспешив уйти отсюда. Хитоми с неловкостью помялась на месте, уже делая шаг к нему, но другая гейша сама схватила ее за рукав, уводя. Девушка еще обернулась несколько раз, пока Акеми высокомерно твердила, что он должен усвоить свой урок и нечего ему помогать — Дазай услышал это, когда приподнялся на локтях. В маслянистом свете лампы поблескивала серебряная пластина заколки, и он увидел свое маленькое отражение, мутное и нечеткое. Несколькими минутами позже юноша разглядывал себя в зеркале, подмечая с горечью, что госпожа до последнего пыталась не портить его красивое личико. Разумеется, ведь ей невыгодно было портить выставляемый ею за хорошую цену товар. В противном случае, не будь он миловидной игрушкой для утех, она бы покромсала его на куски, как салат. Сущий пустяк для госпожи разрубить надвое мальчишку, которого растили вместе с ее сыном, почти как брата. Такой вот она человек. Тихо лежа на футоне после умывания холодной водой, Дазай подполз ближе к раздвижным створкам, расталкивая их еще больше, открывая для себя далекое звездное небо. Для чего ему было рождаться с таким смазливым лицом? Разве нужно настоящему мужчине такое? Тогда, быть может, он им и не являлся. В этом доме всегда признавали только одного мужчину — юного господина и сына хозяйки, не замечая при том, что здесь рос еще один мальчик. Он был ничем не хуже Чуи — не хилый, не больной, а просто миловидный. Его не замечали, когда разговоры заходили о молодцах, словно он был одной из многих девчонок на побегушках. На него не обращали внимания гейши, когда наряжались на банкеты, не стеснялись молоденькие майко, совсем еще девочки порой. Да и все те шепотки за спиной касались все одного и того же — какая жалость, что из него сделали ни рыбу, ни мясо. Не мужчина, но и не женщина, что он тогда такое? Грязь под ногами, очевидно. Вещь для утех, которую можно взять с полки и воспользоваться ею, едва зачесалось в причинном месте. Сама ли решила сестрица Хитоми заняться таким или ее тоже принудила Озаки, Дазай не брался рассуждать — как бы там ни было, и она, наверное, прошла через подобное. Ощутила, каково быть предметом, пока все другие становятся людьми искусства, почитаемыми и обожаемыми. Зная все это, она не помешала никоим образом подобному случиться. Бездействие — не меньшее преступление, чем то, что вытворяла здесь Озаки Коё. Как поток способен уносить человеческие жизни, так и будни в этой проклятой окия уносили все, что у Дазая было, что он даже не ценил толком, ведь оно казалось обыденностью — право распоряжаться собой, воля, чувства и человечность, от которой сейчас остался один облик. И то, его хотели лишить и этого, сыпля комплиментами, что то и дело называли его красоту дьявольской. Все то были мелочи, с ними можно было бы справиться. А вот с тем, как на глазах растаял близкий человек, подобно мыльному пузырю при купании, как было поступить? Горячие слезы окропили щеки снова из-за невольных мыслей, закравшихся в голову. Ведь его отец тоже был красивым. Дазай помнил его все хуже и хуже, так давно не видел, а во снах не удавалось разглядеть лица. Мальчишка цеплялся за свои воспоминания изо всех сил, знал, что привлекательность родителя — неоспоримый факт. Как и то, что он был настоящим мужчиной — он всегда мог отстоять себя, а тем более своего ребенка. Сильный и волевой, даже оставшись без поддержки в лице жены и работы, он как-то справлялся — его маленький сын давно вырос и теперь, возвращаясь в те времена, думая об этом всем, горько заливался слезами, в полной мере понимая, какая между ними пропасть. Что он бы сказал ему, если бы увидел сейчас? Каково этому достойному человеку было бы знать, что его единственный любимый сын, гордость и радость, стал шлюхой, беспомощно размазывающей сопли? Вряд ли он похвалил бы его, если бы поглядел сейчас на своего мальчика; на почти оформившегося юнца, слегка угловатого, чуть раздавшегося в плечах. И тут же в цветистом броском кимоно, с тонким пояском на округлых бедрах, что каждый желающий за достойную плату может развязать без усилий? Накрашенного и утыканного украшениями, чтобы радовал глаз? Такого сына он бы хотел? От оглушительного рева замер в высокой траве кот, упуская свою добычу и вертя ушами во все стороны. Звезды холодно мерцали вдалеке, равнодушные к тяжбам человеческим, а мальчишка все клял судьбу и мир, болезненно натягивая спутавшиеся волосы — лучше бы он сгорел в ту ночь заживо и не позорил отца своим существованием! Дазай закусил край рукава, жмурясь и сотрясаясь в рыданиях. Вскоре он так и заснул, обессилев от слез, позабыв, что однажды с ним уже случалось подобное — давным-давно, когда его папа пообещал ему быстро вернуться из поездки по делам и запозднился на целый день. Тогда мальчик тоже ревел без конца, то и дело высматривая, не приехал ли его отец. Только вот тогда, много лет назад, он все-таки вернулся и долго-долго носил на руках, с улыбкой говоря, что малыш зря так тревожился. Теперь же некому было подать хотя бы руку и вытереть слезы, накинув сверху одеяло — холодный ветер, проникший через отворенные сёдзи, лизнул худое тело, заставив поежиться во сне, где снова полыхало родное село. В клубах дыма и языках пламени от него уходили два человека, все отдаляясь и в итоге исчезая насовсем.