Порок в розовом саду

В единый день Сердце мое, Мирскую познавшее горечь, Просквозили – весенний ветр И осенний – разом. Акико Ёсано

В конце сентября погода являет свой истинный лик и не прячется более под покровом обманчивого тепла, стянутого у августа. Редкой ночью изо рта вырывается облачко пара, пока толкуешь со знакомым, а по утрам становится тяжелее омывать опухшее ото сна лицо ледяной водой. Без дрожи и не пройтись больше босиком по росяной траве на рассвете. Утренние процедуры терпели без исключения все разнеженные сонным теплом девицы, а с ними и Дазай, спотыкающийся несколько раз кряду после пробуждения. Матушка не только требовала от них выглядеть безупречно, но и просто-напросто запрещала болеть — малейший признак хвори, хотя бы тот же насморк, мог послужить для нее поводом наказать. Этим пасмурным утром юноша особенно тяжело выбирался из-под тонкого покрывала, бегом умываясь, чтобы перехватить хотя бы немного риса перед работой, ведь до тех пор, пока не начнут дрожать руки и болеть ноги, об обеде можно и не мечтать. Коё никому не давала спуску, потому отдых что ему, что девочкам только снился — хотя бы в этом у Дазая были равные права с остальными майко и гейшами. Улучить минутку и сесть на пол, дабы отдышаться без лишней спешки, удавалось нечасто. Пока эти молоденькие дурочки носились туда-сюда, изредка останавливаясь посплетничать по углам, Дазай внимательно следил за обстановкой, готовый праздновать каждый раз, когда дела немедленно требовали присутствия Озаки в городе. Бывало, она покидала окия всего на полтора часа, а порой могла и на весь день убраться прочь, оставляя Акеми вместо себя. Эту тенденцию постепенно стали улавливать и ученицы, вольничая и позволяя себе делать передышки. Было куда спокойнее на душе, ведь попасться на глаза старшим сестрицам во время своего бездельничества не то же самое, что хозяйке. Бросив наконец прореживать территорию от разросшихся сорняков, Дазай с тщанием принялся мыть руки, пытаясь оттереть въевшуюся грязь. Краем уха он слушал, что происходит в доме, надеясь, что правильно все понял — еще полтора часа назад до него донеслись причитания о том, что сегодня у матушки не было никакого желания и намерения куда-то отправляться, но так карта легла и выхода нет, кроме как немедля собираться. Поблагодарив себя за то, что он оказался в нужное время и в нужном месте, парень неслышным шагом вплыл в окия, встав в конце одного из коридорных поворотов, чтобы создать видимость занятости — кто, как не он, так нежно и внимательно протрет листья домашней аглаонемы от пыли? Молча полируя растение, Дазай едва держался, чтобы не дернуть этого монстра от мира флоры и не выбросить куда подальше — эта зелень так тут прижилась и раскормилась, что уже проходу не давала. Приходилось периодически аккуратно подрезать ее, чтобы ненароком еще не повяла — матушка за эти бесполезные кусты способна была лишить хоть жизни, хоть чести. Хотя, второго уже точно лишила, пусть и не своими руками лично. Да и слава богам… — Ты собрала те свитки? И те, где стоит печатка? Сегодня же и отдам их господину Кавагути, — Озаки быстро прошла мимо по коридору, даже не заприметив мальчишку. Следом за ней скользнула Кимико, а не Акеми, пытаясь догнать госпожу и попутно аккуратно укладывая у себя на руках документацию. Быть владелицей окия означало не только статус и роскошную жизнь, полную уважения к собственной персоне, но еще и горы нудной работы, что отбивали всякое желание стремиться к этому положению. С каждым шагом Коё подальше от окия под носом начинало все сильнее тянуть запахом свободы. Стоило ей наконец убраться прочь, как настроение даже отчасти пошло на лад — да и вон, на улице распогодилось чутка, и солнечные лучи то тут, то там выглядывать стали. Даже сама природа улавливала солидарна с его состоянием. — Прохлаждаешься, а? — Вторая гейша настолько неожиданно выглянула из-за угла, проводив прежде матушку, что Дазай едва заметно вздрогнул. Подобной дёрганности в нем раньше не наблюдалось, по его скромному мнению. — А что, так заметно? — Усмехнулся шатен, закидывая влажную тряпку себе на плечо. Если было пересчитать все, что этот молодой человек делал за день, то он практически сам содержал этот дом в порядке, а остальные так, только прикладывали свою ручку к его тяжелому труду. Причем не только в физическом плане, но и в финансовом — самые крупные суммы приходили из рук больных на голову господ со срамными запросами. — Я тебя просто хорошо знаю, — Кимико вернула улыбку, подходя ближе и возвышаясь над мальчишкой. Он все еще был ниже ее на голову, но сомнений не было, что он еще сумеет перерасти даже их с Акеми — взросление у юношей странная штука. Один ее друг детства всегда был небольшим и щуплым, а стоило им провести год порознь в виду работы, и на очередной краткой встрече она уже не узнала широкоплечего высокого молодца. — Пошли готовиться, потом будешь шататься в поисках своего дружка. Дазай слегка отклонился назад, находя такое положение не шибко удобным, однако то было всяко лучше, чем едва не утыкаться лицом в чужую крупную грудь. Пропуская мимо чужую ремарку касательно товарища, он задался вопросом, почему матушка решила подсовывать под всяких извращенцев именно Хитоми и его, вкупе с некоторыми другими девушками, а не Кимико, например? Парень был более, чем уверен, что от нее бы много кто не отказался. Хотя сам он лично предпочел никогда и шагу не делать в это проклятое место. Разве только чтобы кое-кого забрать…но, это, разумеется, в прошлом все. — С каких пор ты надзираешь за мной? — Без лишних препираний кареглазый пошел следом за сестрицей, сперва отмечая мысленно, что и она, зараза такая, все знает о подпольных схемах Озаки. Затем он так же мысленно стукнул себя по лбу — ну а кто здесь не знает? Для кого из здешних жителей это неочевидно? Он, должно быть, совсем крышей поехал, если до сих пор думал, что есть хотя бы соломинка, по которой отсюда можно выбраться. — А ты предпочел бы, чтобы тебя матушка готовила? — Поддразнила по обыкновению позитивная Кимико, заводя в совершенно пустующую общую комнату, где каждый вечер происходили интенсивные приготовления и накладывались женские чары, нацеленные на чужие пухлые кошельки. Непоследовательная гейша сдернула с мальчишки только край рабочей одежды, тут же перекидываясь на приготовленные к выходу кимоно и перебирая их, как умелая опытная торговка. Дазаю, сиротливо стоящему среди комнаты, шли далеко не все размеры, а шить специально под него никто не собирался — матушка бы и копейки не дала на подобное, раз даже кормить и одевать его нормально не желала. Потому приходилось очень тщательно отбирать не только по ширине и длине, но и по цветам. Этой маленькой, но весьма важной деталью в своих образах сотрудницы не смели пренебрегать — наряд обязан достойно и гармонично смотреться на той, кто в него облачен. — Ну, с ней не нужно было бы бояться, что она до смерти засмеет или до нитки оберет, — шатен встряхнул копной волос, которые девушке предстояло мучительно расчесывать впоследствии. Постепенно выпутываясь из рабочего, он уже не испытывал былой неловкости, когда кто-то находился рядом с ним. Если когда-то для него это было дурным тоном, можно сказать, то сейчас девушки были для него коллегами, а то и обычным товаром, каким был и он сам — так чего было смущаться? К тому же, его наготу частично скрывали ленты бинтов, разматываемые из раза в раз руками Хитоми, глядящей на него глазами, полными сожаления. Такие сентиментальные взгляды Дазай оставлял без внимания, только фыркая — ни к чему ему эта жалость. — С ней скорее нужно бояться за свое личико, — сестрица вернула любезность, уловив в чужих словах явный намек. Да, она любила хорошо повеселиться, и несколько раз, так уж вышло, попадалась на не самых хороших деяниях. Что было поделать, если девица была падка на сомнительные сделки и матушка не единожды уличала смешливую гейшу в том, что она нечестным путем обыгрывала клиентов и прикарманивала себе поставленные на кон деньги? Дазай почти бездумно коснулся щеки, на которой остался след от удара кайкэном госпожи. После того разговора телесная боль минула как дурной сон, но рубец остался с ним на всю дальнейшую жизнь. Эта безжалостная женщина, присвоившая чужое дитя, оставляла ему неизлечимые раны не только на душе, но и на плоти, созерцая, как они омываются кровью. Самый настоящий демон во плоти, утопающий в золоте, бесчинствовал среди людей, и нужно было быть глупцом, чтобы этого не видеть. Однако, самым большим слепцом в этом отношении был не кто иной, как ее любимейший сын. Стиснув зубы в попытках не вспоминать о нем более, шатен сделал глубокий вдох. Он как-нибудь протянет без этого бестолкового ребенка. Что он, в конце концов, может, если всю жизнь прятался за мамочкиной спиной и жил на всем готовом? Что с него взять? — Так куда запропастилась Хитоми? Кимико не обернулась, пытаясь сосредоточиться на одеяниях, не зная, что лучше выбрать: кимоно цвета молодой зелени, что было довольно простеньким, но со вкусом, или же остановиться на бордовом с отливом, украшенном узором из золотых мячей тэмари? — Она неважно себя чувствует, — соизволила наконец пояснить гейша, тяжело вздыхая. — С кем не бывает. Вон, Наоми наша и вовсе сперва так тяжело захворала, что едва могла плошку с водой держать нормально. А вот у моей знакомой недавно что-то завелось такое на коже, ох, и врагу не пожелаешь — если бы к нам в окия подобная зараза забралась, матушка бы такое устроила… Дазай больше не вслушивался в болтовню Кимико. Ни когда она наконец принялась его раскрашивать, ни когда помогала разматывать бинты, и глазом не поведя на незажившие следы прежнего насилия. Нужда спрятать руки за спиной, чтобы не показывать изуродованную кожу, возрастала в нем в такие моменты до небес. — Не бери в голову, дурачок, — неожиданно Кимико прервалась, аккуратно зачесывая выбивающиеся каштановые кудри гребешком. Едва девушка протянула руку, Дазай подал ей выбранную им канзаши, прикрывая глаза и слыша, как она шепотом хвалит выбор, осторожно вплетая ее в прическу. — Через несколько дней уже она будет мацать твои косточки, вот увидишь. Ее внимание и кропотливость не шли в сравнение с тем, как на его долю однажды выпало удовольствие испытать на себе подготовку от Акеми. Этот ни с чем несравнимый ад он ожидал теперь в исполнении второй гейши, особенно в силу живости ее движений и шустрости, но ошибся — сестрица внимательно подкрашивала ему глаза, даже ни разу не ткнув его кистью. Справившись с росписью смазливого личика, гейша помогла ему надеть кимоно с легким весенним мотивом, неоднократно касаясь голого юношеского тела. Ни в нем, ни в ней это не вызывало никаких чувств. Дазай уже достаточно давно для себя заключил отсутствие интереса к этим пропащим существам, а Кимико просто предпочитала взрослых и сформировавшихся мужчин, а не детей. Даже на сына хозяйки у нее не было мыслей заглядываться, хотя подобная партия сулила хорошие перспективы. Ее, оставшуюся в душе довольно простой, устраивало все так, как оно было — и ее данна, и ее рабочие обязанности. С улицы неразборчиво послышались голоса. Должно быть, прекратил моросить дождик. — А господин Чуя не здесь? Вмиг шумно раздвинулись фусума. Меж них просунулась голова юной майко по имени Фумико. Вторая гейша бросила взгляд в ее сторону, а следом распахнул глаза Дазай, одарив красноречивым взглядом недовольства — подводка придавала им не абы какой выразительности. — А тебе зачем? — Кимико повернула чужое лицо к себе за подбородок, чтобы не вертелся, когда не просят, и принялась докрашивать губы третьим слоем. Те не были ни слишком тонкими, ни чересчур большими, но матушку в очередном капризном порыве они однажды не устроили — было велено сделать их пухлее и, стало быть, привлекательнее. Девушки приказ исполнили, намазав их острой смесью трав, припасенной на подобные случаи. Жгло немилосердно — Дазай даже отворачивался, чтобы смахнуть слезы, но, как и ожидалось, гостю понравилось. Озаки, разумеется, тоже оценила, когда заплатили больше установленной цены. — Господин учитель пришел. — Фумико опустила голову, слегка склоняясь. На фоне других тружениц, спорящих с сестрицами и считающих себя ничем не хуже их, у этой наблюдалась явная боязнь всех вышестоящих и старших, что понуждала ее кланяться так низко, как только позволяют спина и ноги. — Поищи в его комнате, — гейша пожала плечами, слегка влажным от слюны пальцем подтирая неудачный мазок на чужом веке. Дазай скривился — вечно его все норовили обляпать какими-то жидкостями. — Только прежде спроси разрешения войти. «Какова честь! Вот бы и меня спрашивали, прежде чем срывать одежду» — юноша едва удержался от подобной реплики, прикусив губу и тут же получив шлепок по голой груди за это — смажется ведь все! Фумико поспешила ретироваться, ощущая неловкость от подобной сцены — если иные майко свыклись с его присутствием на общих сборах и вообще за мужчину не считали, то она все еще стеснялась его, отворачиваясь, едва на глаза попадалось худощавое обнаженное тело. Кимико принялась подвязывать наспех накинутое кимоно, лишая Дазая того вида, в каком он представал обычно после приемов. Не хватало разве только черных потеков на щеках и, возможно, крови. Находились особые затейники, кому в первую очередь до дрожи хотелось полюбоваться на алые ручьи, текущие по светлой коже. Их больные умы подобное зрелище прельщало, являя собою аллегорию на растление невинности. Хотя если было спросить самого юношу, то он бы резонно ответил, что хуже матушки растлить ни у кого нет фантазии. — Все, катись в третий тясицу, — сестрица внезапно хлопнула его сзади прилично ниже пояса, заработав не менее неожиданный негромкий вскрик — совсем как девочка смущается! — О, голосок аж прорезался. Ты придержи его для…дальнейшего. — Придержала б ты руки свои для того, чтобы из чужих карманов прибыль таскать, — наигранно-обиженно пробормотал шатен, сминая полы наряда и поспешно убираясь прочь — гейша тут же возмутилась, заявляя, что она не воровка какая-нибудь! — Мя! Дазай почти было споткнулся о невесть откуда появившегося Нацумэ, что перегородил ему дорогу в узком коридорчике. Кот сидел перед ним, подняв голову на одного из своих любимых человеков, неотрывно глядя на него. — Что «мя»-то? Хочешь, чтобы я нос себе разбил, толстяк? Толстя-я-як, — кареглазый слегка наклонился, насколько позволяла жесткая ткань одеяния, замечая, как сразу расширились кошачьи зрачки, стоило бусинам на заколке звякнуть. Почесывая животное и ощущая, как хорошенько он разъелся за время своего пребывания в окия, Дазай постарался легонько вытолкать его вон, пока никто из майко и, упаси Ками-сама, из гейш не заметил — тогда уж обоим несдобровать. Юноша даже в этой потенциальной ситуации поспорил бы, что не он один ласкает хвостатого, но достается только ему. Мысли о Чуе преследовали его нещадно, даже несмотря на то, что он должен был переживать о предстоящем приеме и тревожиться за сохранность своей шкуры после него. — Мя. — Лаконично заключил Нацумэ, помурчав Дазаю под руку. Затем он поднялся, обошел вокруг него, и, выпрямляя хвост как палку, направился вперед по коридору. — Мя-мя, мя-мя, — вздохнул парень, семеня следом. — Уведи меня отсюда подальше, а, ня-ня. — Чуя-кун? Разве подобает ученику заставлять своего сенсея ожидать невесть сколько?? Душевную беседу с котом прервал чужой голос, доносящийся из прихожей комнаты. Оказалось, господин учитель до сих пор терпеливо ждал сынка госпожи. Дазай уже хотел было шмыгнуть мимо без слов, опуская голову как послушная майко, но бесинка в нем не могла упустить такой шанс — не он ли раздумывал, чем заняться, дабы не скучать в отсутствие матушки и не жалеть, что не воспользовался случаем, пока натирал цветок? — Ах, простите, это не он, — Дазай выглянул из-за угла лишь чуть, показываясь мужчине. Он видел учителя мельком несколько раз, но никогда не заговаривал с глазу на глаз. И не думал, откровенно говоря, что выдастся возможность. — Это всего лишь покорная майко. — Надеюсь, он наконец соизволит явиться, — Куникида тяжело вздохнул, поправляя очки и бросая короткий взгляд на показавшуюся девушку. Она не спешила выходить из своего укрытия, а в этой полутьме ему еще тяжелее было разглядеть ее, как не щурься. Да и при всем желании он не сумел бы различить меж девицами ни одну — их макияж делал их одинаковыми. Разве что у этой сверкающие хитростью глаза были выгодным акцентом. — Он у нас такой, — кокетливо выдохнул Дазай, опуская взгляд, — непунктуальный совсем. Да и манер ему бы не помешало. Доппо вскинул бровь — с каких таких пор им позволяется так свободно выражать мнение о своих хозяевах? Впрочем, касалось ли его это, если его делом был научать только сына хозяйки? И все же, про манеры девчонка метко выразилась — слишком много прыти в Чуе было, словно и не он вовсе сын такой почетной и славной женщины. Ее размеренность дитю не передалась, увы, никоим образом. То, зачем сюда прибыл Куникида-сенсей и по каким делам, Дазая тоже не касалось никоим образом. Но не мог же он пройти мимо такого шанса! Замуж его, конечно, Зануда-сан не возьмет, но все же. Пусть и разговор сперва не клеился, и пришедшему было явно некомфортно в чужой компании, мальчишка не сдавался. Он знал, что господин будет мяться ровно до тех пор, пока не будут предприняты более активные действия. Шатен чуть больше высунулся из-за угла, в основном скрываясь в полутенях, чтобы не раскрыть свой небольшой секрет. Засвечивающее солнце в этом помогало. —…молодому господину предстоит стать самураем, — мечтательно выдохнул мальчишка, хоть раз в жизни радуясь тому, что голос еще толком не поломался и при должном усилии выходило звучать по-девичьи высоко. В случае Чуи все обстояло совсем ужасно — бывали моменты, когда он говорил так низко, словно с рождения непрерывно болел. А бывало, он посреди разговора усиленно кашлял, чтобы голос не срывался. Дазай закатил глаза из-за раздраженности от самого себя, возвращаясь мыслями к своему невинному образу нежной майко. — Такое благородное это дело. Но, знаете, кто еще благороднее? Преподаватели, разумеется. — Да что ты, — без особого интереса отозвался Куникида, смерив взглядом назойливую девчонку. Она все никак не пойдет по своим делам, а лучше бы пошла и привела ему несносного прогульщика! Теряющий терпение Доппо был в шаге от того, чтобы отдать подобный приказ. — Честное слово, я так считаю, — Дазай старался звучать убедительно, строя притом глазки. Благо, что сегодня его не размалевали совсем пошло, как бывало в другие дни, и эта попытка создать иллюзию невинности была почти успешна. — Я поделюсь с вами, не обессудьте, сенсей, ведь здесь не с кем секретничать о дорогих сердцу фантазиях…но я мечтаю однажды выйти замуж за настоящего учителя! Внезапно господин кашлянул, прикладывая кулак ко рту. Мальчишка тихо хихикнул, не удержавшись — благо, что вслух не засмеялся, что уж там. Он и не подумал бы никогда, что этого сурового и непробиваемого Куникиду-сенсея так легко можно смутить. Да и, раз уж на то пошло, он не только забавный, но еще и вполне себе ничего — такого дразнить одно удовольствие. — Ах, господин, — шатен вновь жалостливо вздохнул, да так, чтобы аж сердце сжалось от тоски, — полно мне болтать без дела, а то ведь матушка если узнает, то мне мало не покажется. Она у нас, знаете ли, в кулаке держит всех — едва ли милостивее Демона-повелителя Шестого неба. После удачной закинутой удочки внимание блондина было приковано к доселе надоедливой майко. Удивляясь сказанному, он вместе с тем силился лучше разглядеть собеседницу, глядя то на поблескивающую канзаши, то переводя взгляд на плотный подол светлого кимоно и поднимаясь выше, к наполовину скрытому лицу и кокетливой улыбке на нем. Дазай в эту секунду потирал в душе лапки, заправляя за ухо прядь волос. — Раз уж так, то она, вероятно, была так же талантлива в объединении и возвращении к жизни вашей окия, как и Демон-повелитель, — осторожно предположил Куникида, уловив, что дело имеет не с простой деревенской девочкой. Да и, если душою не кривить, то даже привлекательной — она все еще не спешила полностью показываться, но все равно вызывала у непоколебимого интеллигента интерес, будто не он секунды назад считал ее обузой. — Откуда у такой юной особы подобные познания? — Ох, будет вам, — кареглазый игриво махнул рукой, слегка прижимаясь к собственному плечу щекой. Казалось, что с горем пополам он бы скорее прожил актером, изображающим девиц, путешествуя по миру без гроша в кармане, чем бы унижался здесь, зная, что вся его игра — только прелюдия. — Не смущайте, господин. — Нет, что ты, - Доппо нахмурился, а затем сам сделал шаг ближе. Дазай на секунду испугался, что он решит совсем подойти вплотную, но, благо, ему хватило ума оставаться на месте. Иначе была бы высока вероятность того, что он бы не пережил эту беседу, полную легкого флирта со стороны мальчишки. — Юное дарование, в наше время днем с огнем не отыскать кого-то столь образованного среди молодежи. Услышав это, парень совсем зарделся, показываясь сенсею еще немного. Куникида, не подозревающий о том, что каждое движение является частью коварного плана, не смог не восхититься тем, как он взмахивает длинными пушистыми ресницами, как растягивает в мягкой улыбке влажные алые губы, и как карие глаза искрятся доверием и величайшим уважением. Стоило ли говорить, что он был сражен? Стоило ли заикаться даже о том, что его сравнительно низкое мужское желание внезапно пробудилось?.. Ноги сами повели его подняться на высокий порог, чтобы подойти к девушке, но внезапно в коридоре послышался шум — топот недовольного Чуи слышен был далеко. Дазай, умеющий ориентироваться не хуже дикого зверя на охоте, во избежание недоразумений поспешил драматично охнуть и со скоростью стрекозы шмыгнуть мимо учителя, лишь на миг отвлекшегося на шум. — Постой! Как тебя зовут?? — Куникида чуть не бросился следом, останавливаясь у входа. Мальчишка предусмотрительно отступил за перегородку, ощущая, как колотится сердце — где гарантии, что он не разглядел его? Или прямо сейчас не выйдет к нему? — Как я могу...потом…ну…найти тебя?.. Шатен издал бы смешок, но только едва слышно выдохнул от таких резких движений. Лежащий неподалеку Нацумэ лениво мяукнул, растягиваясь на земле как струна. — Я…ну…а…спросите майко по имени Кацуми! Верно! — Дазай вовремя спохватился, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы — вот-вот или нагрянет Чуя, или прямо сюда заявится ожидающий его гость. Убегая прочь по тропинкам, мальчишка довольно улыбался, крепко держа свое кимоно, чтобы не сползало и не путалось под ногами. Как свезло, что он решил сегодня воспользоваться той самой хана-канзаши, что достала ему Акеми! Как свезло, что в этот момент Нацумэ напомнил о себе, храни его боги! Кацуми была бы полной дурой, если бы решила, что Дазай так просто ей спустит с рук ябедничество. Он не любил собирать сплетни, но здесь иначе было не выжить: недавно он совсем случайно услышал, стоя неподалеку и прикладывая ухо к ширме, что у девчонки проблемы из-за попыток найти себе данна без разрешения матушки. А она ведь все еще обычная майко, даже не гейша! Коё с Акеми ругали девчонку и грозились, что она пожалеет, если хоть кто-нибудь заявится и станет спрашивать ее. Дазай, донельзя собой довольный, этих слов не забыл. Благо, что он достаточно сверкал этой заколкой, пока вертел головой, повторяя все перенятые у девушек ужимки — оставалось только аккуратно подкинуть ее Кацуми позже. — Пойдемте? Куникиду из раздумий вырвал голос Чуи. Он слишком задумался, стараясь запомнить то чудо, что явилось ему в небесно-голубом кимоно, расшитом серебренной нитью. Он не слишком разбирался в этом искусстве, не знал, что узор выполнен в технике кома-нуи, зато мог отличить редкие золотые глицинии, поднимающиеся с подола. Образ этой молодой дьяволицы несомненно будет являться ему темной ночью после занятий, побуждая на не самые порядочные действия… — Учитель? — Это был последний раз, Чуя, — строго отчеканил Доппо, недовольный тем, что его отвлекают. Так редко он позволял себе на кого-то заглядываться, да и настроя не было, а тут вдруг случилось чудо, и кто-то сумел привлечь его внимание. Да и вообще, сыну госпожи стоило помалкивать, зная за собой грешок — он еще никогда не явился к сенсею вовремя! — Если это повторится, то тебя ждет наказание. Голубоглазый почти вовремя прикусил язык, чтобы не сказать, что для него эти занятия итак то еще наказание. Оставалось только сложить за спиной руки и шагать за господином, мысленно готовя себя к отбыванию каторги в виде переписывания текстов. Мало того, Чуе приходилось некоторые переписывать не потому, что он допустил ошибку и помарку, нет — потому, что каллиграфия у него не выходит, видите ли! Подмигнув урчащему Нацумэ, парень двинулся прочь с территории окия, оглядываясь напоследок на тропу, ведущую в сад — ему казалось, или вот только что кто-то шмыгнул по ней что есть духу?.. * * * Едва сошло на нет испытанное им от шалости удовольствие, Дазай ощутил мучительную усталость. Казалось, будто он совсем не спал, а из-за голода разболелась голова — что уж говорить о ноющей боли в руках и ногах. Этот послеобеденный прием дастся ему сложнее, чем предполагалось. Юноша принялся учтиво кланяться гостю и сердечно извиняться, попутно стараясь незаметно разглядеть его. С долей разочарования и некого ужаса кареглазый понял, что перед ним довольно немолодой мужчина, чей возраст, вероятно, перевалил за черту шестидесяти. Выглядел он вполне ухоженно, только не помешало бы похудеть и выщипать эти кустистые брови, придающие ему сходство с филином. Дазай принялся за проклятый сямисэн, прогоняя от себя прочь, словно гусей, мысли о том, что если ему придется целоваться с этим недоразумением, то он погибнет на месте от брезгливости. Пусть и стыдно вслух перечислять, где до нынешнего дня успели побывать его губы, но касаться этого рта, обрамленного жесткой на вид, седой бородой, не очень хотелось. Особенно после того, как он пригляделся, замечая в уголке губ какой-то нарыв. Сосредотачиваясь на инструменте и закрывая глаза на подступающую тошноту, Дазаю казалось, словно еще вчера он бессвязно дергал струны, плюясь, что ничего не выходит и что этой балалайкой скорее можно пользоваться как оружием. На крайний случай — лопатой. Но никак не играть. Теперь же у него получалось вполне пристойно извлекать звуки и создавать плавную, насколько это было возможно, музыку. Гость, казалось, наслаждался тем, как он увлеченно музицирует — старик и слова не вставил ни разу, наблюдая за шатеном. Все больше погружаясь в игру, Дазай захватил несколько струн в сложном порядке, собираясь сыграть непростую и задорную мелодию. Полупрозрачный дымок от курящихся палочек постепенно стал обволакивать пространство, напитывая сладковато-приторной ванилью. Слегка сползающее с плеча кимоно, горячие собственные ладони и участившееся сердцебиение сочетались с голодным взглядом клиента, что, видимо, дышал слишком глубоко, втягивая раздувающимися ноздрями возбудитель. Юноша бы охотно спросил его, что там у него может возбуждаться в такие годы и не стыдно ли, но он не планировал сегодня быть подвешен вверх ногами с дерева матушкой. Чарующую атмосферу неторопливости прервало неожиданное касание чужой волосатой руки к его колену, где только недавно зажили ссадины. Дазай, в свою очередь, не прекратил играть, прикрывая глаза — он не собирается останавливаться, когда только-только почувствовал эти ноты и проникся занятием. — Извини, — хрипло позвал мужчина, привлекая к себе внимание. — У тебя чудесно получается. — Благодарю, — ровным тоном ответил шатен, ощутив облегчение, едва от него убралась чужая лапа. — Для меня в радость ублажать вас. Старому страстолюбцу, казалось, эта дежурная фразочка слишком уж запала в душу — этот явный восторг выдавал в нем неискушенного посещениями короби-гейш и прочих подобных местечек человека. Возможно, именно она и подтолкнула его тяжело подняться и опуститься на колени прямо возле Дазая. Это ему не понравилось совершенно — даже его последнюю защиту в виде инструмента отобрали, аккуратно откладывая в сторону. — Тогда, — с одышкой выговорил мужчина, склоняясь еще ближе. Парень только усилием воли сумел сохранить безукоризненно ровную осанку, не чертыхнувшись, но скосив глаза на гостя. — Поди ближе, я хочу тебя попросить…кое о чем… Сжимая кулаки на коленях, Дазай приготовился к просьбам. Навидавшись всяких господ, он ожидал, что ему велят сейчас пить не только семя свое собственное или чужое, или же решат оттаскать за волосы, смачно харкая в лицо — то были одни из самых безобидных забав, какие поджидали его в стенах тясицу, предназначенного для веселья, а не подобного разврата. Были надежды, что если бы матушка лично видела, что вытворяют ее гости с ее подчиненными, то одумалась бы, но юноша больше не был наивным ребенком и не врал себе с верой в лучшее — Коё все прекрасно знала. И полученные за эти занятия деньги, заработанные унижением и здоровьем бедных детей и молодых девушек, совершенно не тяготили Озаки своим весом. Более того, именно благодаря им она жила роскошно и безбедно, лениво обмахиваясь веером и поправляя на дорогом сыночке новое кимоно. Хозяйка знала все в мелочах. И ее устраивал такой расклад. Наказуемо было лишь агрессивное сопротивление, за которое шатену первое время нехило доставалось — сперва он отпихивал от себя этих ненормальных или ударял по лицу, затем они избивали его, не оставаясь в долгу, после чего добавляла матушка, теряя доход из-за такой строптивой сволочи. Несмотря на все это, Дазай даже сейчас не мог ненавидеть Чую и ставить его в один ряд с этой проклятой женщиной. Даже если отчаянно хотел. — Умоляю тебя, — старик внезапно взял его за плечи, почти-почти касаясь губами его уха — он решил шептать ему так, словно они были окружены сотней чужих ушей, — не откажи мне… — Чего же господин желает? — Шепнул кареглазый, опуская взгляд. Страх неизвестного словно вырывал его из реальности, заставляя невидяще пялиться в одну точку, пока кто-нибудь грубо не толкнет в плечо. Опять-таки, один только Чуя, будь он неладен, не обращался с ним грубо всерьез. Ну, и еще Хитоми — она-то вообще касалась его так невесомо, будто бабочка крыльями пощекотала. Остальные думали, очевидно, что он тряпичная кукла. Громом среди ясного неба прозвучало на ухо горячим шепотом: «Отымей меня» По мальчишеской спине пробежались мурашки. Неужели его стал подводить слух?.. — Я хочу, чтобы ты вставил мне, — старик, по-видимому, вошел в раж — одышка стала более явной, а обрюзгшее лицо пошло красными пятнами. — Войди в меня, всади мне, отсношай, отдери, оприходуй, ублажи, насади меня. Оттрахай меня. — Хватит! — Выпалил юноша, отталкивая от себя разгорячившегося клиента. Тот был слишком тучным, чтобы даже на сантиметр двинуться, а вот сам Дазай потерял равновесие, распластавшись на спине на полу. Он за всю жизнь столько не слышал вариаций одной и той же просьбы, причем такой отвратительной. Что-что этот старикан мог попросить у него, но это!.. — Вы... Мужчина остался сидеть неподвижно, глядя вниз на шокированного парня. Тот выглядел так растерянно и даже испуганно, будто только что довелось увидеть юрэй или кровожадного ёкая. Это абсолютное бездействие гостя еще больше вгоняло шатена в ступор; шатен продолжал лежать в оцепенении, ощущая такую тревогу, какая бывает, когда кожей чувствуешь, что за тобой следят из темного угла. — Умоляю тебя! — Вдруг заголосил старик, склоняясь и падая на бок подле него, чтобы удобнее было утыкаться лицом в его босые ступни. Осыпая их лихорадочными поцелуями и прижимая их к своему лицу, он не прекращал просить, начиная задыхаться — так, гляди, мог бы и без рук спустить под тканью своих одежд, не обращаясь к чужим услугам. Дазаю безумно хотелось с силой ударить его по бритой голове ногой, а затем поспешно сбежать. Если бы у него был выбор, то он бы за милу душу прямо сейчас пошел и дал себя поиметь тому учителю, страстно отдаваясь без остатка — лишь бы его избавили от подобного! Борясь без малого с паникой, шатен принялся аккуратно выкручиваться из чужой хватки, уползая, но затем застыл на месте, крупно вздрагивая от омерзения — меж пальцев принялось скользить нечто горячее и мокрое, оставляя эту влагу на коже. Ему было страшно опускать взгляд и воочию засвидетельствовать, как его ступни одержимо вылизывают. Едва не плача от отвращения и беспомощности, Дазай снова предпринял попытку освободиться, но его в итоге схватили в объятья, придавливая к татами. В ту же секунду, отворачивая лицо от чужого неприятного дыхания, едва делая вдохи, кареглазый уже знал, что следующий час-полтора он проведет здесь, вовлеченный в самое богомерзкое занятие, какое только можно было придумать. Он даже догадывался, что после того, как все закончится, его будет безбожно рвать едва не материнским молоком за кустом барбариса в саду, а с этой смесью на землю будут литься еще и слезы. Но это будет потом. Это спасительное «потом» нельзя было приблизить по собственному желанию, и пока оставалось только давиться слюнями и чужим языком у себя во рту, дергаясь уже не под, а над потным телом, пока его цепко удерживают за запястье и насилу заставляют двигать воткнутыми в свое дряблое нутро пальцами. * * * Людям свойственно верить собственным глазами и разумению, ведь как по-другому? Полагаться на окружающих — гиблое дело. У Чуи проблем с доверием никогда особо не было, ведь он не встречал еще на своем пути людей настолько недоброжелательных, чтобы испытать интриги и предательства лично. Однако то, что случайно подвернулось ему по возвращении домой, не поддавалось ни описанию, ни пониманию настолько, что он предпочел бы, чтобы кто другой подошел и пояснил рыжему, не чудится ли эта картина ему? Для него с тех пор, как он покинул порог окия пару часов назад и ушел с отчего-то рассеянным учителем, прошла не то, что вечность, а целых две. Куникида-сенсей от него устал не меньше, в конце концов вынужденный изменить своим извечным принципам — на этот раз нерадивому ученику вместо нудных лекций и книг дали гравюры, что иллюстрировали знаменательные периоды в истории родины. Признавать свое поражение в его обучении Доппо не хотел — еще рано было сдаваться. Заинтересовать его он не сумел, но это разве важно? Главное, чтобы в итоге он знал хоть что-нибудь и не позорился. А уж каким путем — то можно было и опустить. Чуя был не против такого расклада — зачем портить себе зрение чтением, если можно посидеть и полистать картины? Не зря же их, все-таки, всякие там Судзуки Харунобу с Хокусаямирисовали. Голубоглазый действительно запоминал то тут, то там по капле, но только не то, что действительно надо. По пути домой у него даже настроения медленно стало налаживаться — следующее ближайшее занятие у него должно быть с дядюшкой, а потому можно не переживать. У Мамору всегда весело можно провести время, и даже немного погонять балду. Причем, с самим дядей за компанию. Его легкость в отношении к жизни Чуе несказанно нравилась и напоминала кое-кого, но он отмахивался от подобных образов, стараясь победить противника в бою. Приподнятое состояние духа исполнилось еще и легкой авантюрной заинтересованностью, когда хозяйский сын тихо снял тонкое хаори и неслышно двинулся едва не на цыпочках дальше по коридору. Где-то совсем рядом раздавались приглушенные звуки неизвестного происхождения, и, само собой, он жаждал разгадать их источник. Подумав мимолетом на что-то непристойное, он едва сдержал смешок — а, быть может, девушки в отсутствие матушки занимаются непристойностями? Именно те книги, что Коё держала у себя, как ей казалось, под замком, открыли Чуе мир взрослых забав и, можно сказать, по вине матери он узнал много нового и далеко не пристойного. Желая спугнуть проказниц, и даже не имея задней мысли на их счет, как обычно бывает у юношей в таком возрасте, рыжик осторожно приблизился к не до конца задвинутым фусума, чтобы заглянуть внутрь. Место, конечно, они выбрали подходящее, ничего не скажешь — небольшое помещение, почти каморка, куда клиентам еще позволялось войти, дабы рассчитаться за услуги. Чуя приготовился учинить переполох, намереваясь с силой отворить раздвижную дверью, чтобы та громко хлопнула. Только он взялся за прочный деревянный каркас, как на глаза случайно попалась парочка, чьи утехи слышно едва не за порогом. Тут же толком разглядев, что именно здесь происходит в этот подозрительно тихий час, голубоглазый невольно отступил на шаг. Жизнь любит преподносить всякого рода неожиданности — этого не отнять. Конечно, хватало таких развратниц, что посмели бы строить клиенту глазки не просто потому, что их дело развлечь его и дать почувствовать свою важность, но и такие, кто с этого готов был извлечь выгоду даже самым гнусным путем. Матушка Коё всегда показательно гордилась тем, как непорочны ее подопечные, и Чуя всю недолгую жизнь рос с мыслью, что они и разврат — это несовместимые вещи. И сейчас продолжал расти, читая похабные книжонки, что на деле Озаки не раз давала своим девочкам, чтобы учились по ним. И даже так он не додумался бы подозревать гейш и майко в том, чтобы те позволяли себе подобные деяния с гостями. И даже если бы ему довелось такое увидеть, он бы, может, воспринял это легче, чем факт того, что в этой отдаленной комнате на его глазах прямо сейчас Дазая имели в рот. Незнакомый ему человек, такая же чужеродная картина, и в то же время самый родной ему человек в ней. На секунды мир замер, сходясь в точку. В горле встал ком, тело отказывалось двинуться даже на йоту, зато глаза неотрывно следили за тем, как чужую шею сжимают с силой дровосека, не позволяя своей жертве не то, что отстраниться, а просто сделать вдох. Все эти звуки, ставшие куда громче в какую-то минуту, рваные движения, брызгающая влага — все это словно врезалось в память все глубже и глубже. Так же, как и чужое достоинство в глотку мальчишки. Чуя мог бы вмешаться. Хотя бы потому, что это выглядело, как настоящее насилие, и, черт возьми, это смогло бы сдвинуть его с места, освобождая от оков шока. Но эта решительность, медленно растущая в нем вместе с гневом, разбилась в пух и прах следом за тем игривым интересом, с каким он сюда шел — вот Дазая отпустили, и вот он сам вдруг продолжает это делать. Не прерывается, не пытается сбежать, и даже не кричит — просто двигает головой, помогая себе руками. Хочется сказать себе, что это не он. И что Чуя просто обознался. Но, увы, его ни с кем здесь нельзя было спутать со спины. Да и…кто бы позволил себе подобное? У кого хватило бы не то, что смелости, а безрассудства и нечестивости на такой поступок? Ответ напрашивался сам собой, даже если юноше того не хотелось. Последнее, о чем бы голубоглазый подумал, если бы ему рассказали до этого, что он окажется в такой ситуации, так это о побеге. Как Чуя мог бы позорно сбежать, даже не пикнув? Оказалось, что жизнь иногда вносит свои коррективы, причем довольно болезненно — это потрясение следовало сразу за другим, от которого он толком еще и не оправился. Как тут было судить разумно? Кроме того, даже рта раскрывать не хотелось — отвращение неотрывно следовало за временным параличом. Дазай всегда был крайним для всех в этом месте. Для матушки, которая была более, чем уверена, что все проказы и все дурное влияние на ее сына оказывает именно он. Для прислуги, для гейш, для майко, даже для некоторых гостей — для них всех он был либо преградой, либо неприятной обузой. И только Чуя не мог понять их и поддержать в подобном мнении, ведь для него этот приблуда был уже кем-то более важным, чем просто недругом, что переключил весь фокус внимания на себя, едва появился в доме. Пять лет были большим сроком. Люди склонны говорить, что годы летят быстро и что такой период ничего не стоит, но подобное можно услышать только от тех, кому нечем было наполнить это время. То ли от неспособности это сделать, то ли от невозможности, но они продолжают и по сей день так талдычить, жалуясь то на то, то на это, и никогда не прерываясь в своих стенаниях. Чуя к таким людям не относился и, впрочем, не собирался. Для него это время тянулось медленно и долго, но с каждым прожитым днем становилось все лучше. Если еще недавно этот Дазай казался ему неприятным и подозрительным, то теперь они вместе во что-то играли, спорили и вообще безудержно валяли дурака. Проведенные вместе часы сближали их. Крепчала их незаметная связь, о которой Чуя совсем и не думал в силу того, что поэтичности и философствованию предпочитал более активные действия. Дазай об этом стал раздумывать только впоследствии, когда Коё насильно вмешалась и все испортила. Но он вынуждал себя прекратить, ведь вечно тосковать о прошедшем не было ни сил, ни желания — нужно было пытаться выжить в кошмарном настоящем. Когда-то давно прекратить горевать по отцу ему помог Чуя, согревая своим вниманием и открытостью. Теперь он старался не слишком убиваться и по потерянной крепкой дружбе, надеясь, что совсем скоро утратит остатки всякой человечности и ему уже будет безразлично, кто у него там был, а кого не было. Кошки бросают своих детенышей, пару или братьев с сестрами, и не испытывают за это угрызений совести — чем он хуже? Разве он глупее кота? Чуя обо всем этом не думал. Но теперь, когда мир перевернулся с ног на голову, а в нем еще и Дазай показал себя совершенно с иной стороны, ему тяжело было последовательно строить логические цепочки. Сперва хотелось высказать ему все, что он о нем думает. Потом было острое желание просто ударить его. После этого, когда внутренний гул немного поутих, случился неосознанный укол ревности, который хозяйский сын так и не распознал — его окутали тревоги от мысли, что может случиться, если об этом прознает мать. Действительно, а что может случиться, если это дойдет до Озаки? Чуя и за все блага мира не рассказал бы ей о таком. И не хотел, чтобы сказал кто другой. Но не могла же она не знать, что творится под крышей ее окия? Это было бы в корне неправильно. Рыжеволосый еще с самого начала этой осени, с того времени, как начало происходить что-то непонятное, не хотел занимать чью-либо сторону — мать всегда любила сгустить краски и наговорить лишнего на Дазая. Тот, в свою очередь, не выносил Озаки и за глаза тоже обвинял во всех смертных грехах. А все это выслушивать доводилось Чуе, с досадой осознающему, что даже если случится такое землетрясение, что расколет мир на мириады частей, то они все равно не объединятся против общей беды. Они оба были безнадежны. Но Дазай был искренним. По крайней мере, Чуе так казалось. Теперь говорить было сложно. Теперь казалось, что он всегда был вот таким распущенным и нахальным, и никогда в нем не было ничего порядочного и доброго. Все так, как говорила мать. А признавать это не хотели ни его гордость, ни его чутье. Но какие аргументы он мог противопоставить увиденному?.. Самая что ни на есть настоящая фрустрация овладела Чуей. Причем, она затянулась так, что уже на улицы везде горели фонари и даже Хироцу-сан с отокоси Хигучи-чан пришли в окия, а он все еще был глубоко в себе и так и не мог разобраться, что к чему и как теперь быть. Когда возникали спорные моменты, то их за него «проживали» другие — мать всегда пыталась собой прикрыть сына от любых сложностей, а Дазай просто думал быстрее и не позволял ему рассиживаться в попытках что-то решить, в считанные секунды разделываясь с возникшими незадачами. Теперь он был сам по себе, и это было непросто. Не только потому, что на самом деле ему тоже было тоскливо за тем, как они вдвоем ходили к реке, чтобы взглянуть на водяные мельницы, и вместе грелись под одеялом поздними зимними ночами, стараясь не заснуть, чтобы наутро их не словили вместе и не наказали за подобное. Но и потому, что любым своим шагом он мог наломать еще больше дров. Пойти и сказать матушке? Она сотрет Дазая с лица земли. Заслужил ли он это? Да. Хотел ли Чуя этого? Как бы ни заставлял себя хотеть, ответ был однозначно отрицательным. Не зная и банально не понимая, зачем Дазай поступил так, как поступил, Чуе порывался что-то предпринять, а не просто сидеть в комнате сложа руки. Пусть он был абсолютно не готов к тому, что увидел, и не мог уложить в голове такое, терялся от количества вопросов, кружащихся в голове, но нельзя было спускать все на тормозах. Бездействие было несвойственно голубоглазому так же, как луне излучать тепло, а солнцу светить ночью. То, что кипело и бурлило внутри так долго, постепенно набирая градус, словно суп в котелке, стало распалять ему кровь. Откровенный страх от происходящего преображался в тягу к прояснению ситуации — он же не тот, кто прячется по углам и опускает голову! Он же, в конце концов, не плевать хотел на происходящее у него в доме! Ему же не безразлична эта проклятая подстилка! И что бы это ни значило, нужно было с этим что-то делать! — Дазай! От того, как внезапно Чуя ворвался в его маленькую комнатку, шатен аж вздрогнул, совсем не ожидав увидеть у себя, причем в такое время. Они не общались уже приличное количество времени и даже избегали друг друга, стоило столкнуться где-нибудь в доме, так с чего бы ему вот так приходить?.. — Я видел тебя, — бесцеремонно заявил рыжеволосый, дыша так, словно он сюда бежал невесть сколько. Дазаю было отчетливо видно в тусклом освещении, как бьется вздувшаяся вена на чужом виске. — Надо же, — саркастично отозвался кареглазый, так и не успев толком привести себя в порядок после целого рабочего дня — после первого клиента он едва мог два слова связать, боясь, что если откроет рот, то вырвет. А он был далеко не единственным за сегодня. — Я тебя тоже вижу. — Прекрати придуриваться, — нервно бросил пришедший, порывисто делая два шага в его сторону, но не осмеливаясь подойти ближе. От Дазая не укрылось, как раздуваются его ноздри, как беспомощно сжимаются кулаки. Даже нервная дрожь, ощутимая только в случае, если коснуться его, была заметна. — Я все видел. — А что же наш Чуя видел? — Юнец не спешил подтверждать или отрицать что-либо, понятия не имея, о чем идет речь — парень вел себя очень неестественно, если сравнить с его привычным состоянием. Дазай даже не был уверен, что может предположить, что так взбудоражило бедного ребенка. — Чем нашему Чуе так хочется меня шантажировать? От этих слов на сына хозяйки накатило еще и возмущение. Как он вообще смеет что-то говорить и даже дразниться, если он натворил нечто уму непостижимое?! Как он может оставаться таким спокойным?! Неужели все время только этим и промышлял?.. — То, о чем ты как-то забыл упомянуть, — выплюнул рыжеволосый, подойдя ближе к спокойному Дазаю. Тот едва обращал на него внимание в поисках чего-то среди своих немногочисленных пожитков. — Те деньги, которые ты зарабатываешь — как ты их зарабатываешь? Чем? Ртом? — Я же не ракуго рассказываю, — с натянутой усмешкой вздохнул кареглазый, но его резко схватили за плечо, разворачивая к себе лицом к лицу. Однако, эти слова вызвали смутное напряжение — что-то в них таилось нехорошее. — Это ты к девочкам обратись по этой части. За доносы не меня по головке гладят. — Заканчивай с этим дешевым цирком! — Шикнул сквозь зубы Чуя, позволив себе грубо тряхнуть Дазая, крепко держа в кулаке плотную ткань кимоно, за малейшее повреждение которого второму могут и пальцы безжалостно отрубить. — Я видел, как ты…с тем мужиком…ты ему…! Да как ты вообще себе такое позволяешь?? Пушистые ресницы дрогнули, а карие глаза распахнулись шире. В первую очередь Дазая ужаснула не та ситуация, в которой он оказался, вовсе нет. Его завело в ступор то, как в эту секунду Чуя был похож на свою мать — те же слова, тот же тон, то же презрение и ненависть сквозили в каждом малейшем действии. Видеть его таким было сродни жуткому кошмару, откуда выхода нет. От такого даже сердце забилось быстрее, а сам юноша вывернулся из чужой хватки, шлепнув по чужому запястью. — Руки при себе держи, — негромко ответил шатен, не глядя тому в глаза. Все-таки те шаги, что он слышал, не принадлежали сестрице Хитоми. Он-то думал, девица пошла на поправку и решила проверить, где ее подопечный и справляется ли, но все оказалось немного по-другому. Даже представить себе, что за ним наблюдал Чуя, а не кто иной, было тяжело. И неприятно, по меньшей мере. — Доказательства у тебя, что ли, есть, доморощенный блюститель порядка? С каждым словом его уносило так же сильно, как и Чую, шедшего сюда еще с относительно трезвым рассудком, но через мгновения уже начал выходить из себя и готов был тут же на месте хоть избить Дазая. Останавливало лишь то, что их разговор не должен был услышать никто. А в окия, где стены такие же ажурные, как и ее репутация с сотрудницами, это было нелегкой задачей. — Ты хоть понимаешь, что сейчас ни к чему твои кривляния? — Послышался судорожный вздох. — Ты взял и опорочил честь окия, до твоей тупой головы это хоть доходит?? Тебе нужны доказательства, да? Если я вру, то что это тогда? Небрежно дернув одеяния за ворот раньше, чем Дазай успел схватить его руки, Чуя части оголил чужую грудь и шею, где красовалась россыпь синяков, расцветающих разнообразными красками, многоречиво свидетельствующих о порочной страсти, в виду которой они здесь распространились. Следом шли царапины, кое-где виднелось даже нечто похожее на маленькие ожоги — можно было только задаваться вопросом, что происходило с этим грешным телом. На тонкой шее уже начинали прорисовываться четче следы чужих грязных рук, что немилосердно давили без капли жалости, преследуя свое удовольствие. — А это не твое дело! — Огрызнулся кареглазый, ощущая себя как никогда незащищенным — если выйти в одной ночной сорочке в зимний буран ночью в горах, то это будет равносильно по ощущениям. Ничего не видно, небезопасно, и не за чью руку ухватиться, чтобы отвести душу и найти путь. — Ради чего ты сюда вломился? Чтобы попрекать меня? Я не звал тебя, так что пошел вон. Такое сопротивление не сделало ничуть легче — Чуя ощутимо толкнул его от себя, едва сдерживаясь, чтобы действительно не ударить, ведь тогда спасения бы не было. Тогда он бы не остановился и, скорее всего, сам бы впоследствии жутко сожалел наедине с собой о содеянном. Он ведь до прихода сюда был уверен, что хочет просто выяснить, что происходит, и не сходит ли он сам с ума. Так почему теперь он был готов на месте разорвать его?.. Дазай молчал. Молчал, когда Чуя необыкновенно многословно принялся расписывать, какое же он бессовестное и грязное животное. Молчал, когда Чуя не мог стоять на месте и то подходил, до отступал, размахивая руками, едва держась, чтобы не кричать на полную — негромкий тон разъяренного юного господина звучал не менее угрожающе. Молчал, когда внутри неожиданно все сжималось сильнее и сильнее, и становилось вдруг больнее от каждого сказанного Чуей слова, ведь он был так горяч в своей тираде, так искренен и полон веры в то, что верно поступает. Он на самом деле так считал, не иначе. Считал, что Дазай сам соизволил прыгать в чужие койки ради денег, обманув доверие его матери. Считал, что Дазай способен плюнуть на него, когда в голову взбредет, избегать, и строить свою жизнь так, чтобы только ему в радость. Неужели Чуя действительно так считал?.. Но иначе его бы не было здесь. Даже если бы и был, он бы отнесся по-другому. Даже с его безудержным темпераментом, он бы вспыхнул и тут же поумерил бы пыл, ведь это же Дазай. Он же его близкий человек, с которым всегда можно было разделить и забавы, и печали. Разве что на свете способно их разделить? Поток тяжелых слов с уст Чуи прервал громкий шлепок. Дазай с силой замахнулся и с чувством влепил ему пощечину, едва ощутил, что глаза начинает пощипывать. Он больше не собирался терпеть эту детскую истерику, что еще больше его разламывала и крошила в пыль, не оставляя и мокрого места. Что мать, что сын стоили друг друга — эта мысль больно полоснула по сознанию, словно была не его, была ему чужеродной и ум отторгал подобное, отказываясь от реальности. — Заткнись и послушай меня, — едва слышно процедил Дазай. Карие глаза в полутьме уже не лучились теплом поздней осени, обдавая холодом. — Ты мнишь себя взрослым, Чуя. Но ты хуже ребенка. Проваливай отсюда. — Может я и ребенок, но хотя бы не проститутка! — Беспощадно бросил в ответ сын хозяйки. По правде говоря, он не ожидал пощечины, потому та немного привела его в чувство. — И вообще, я у себя дома. Последнее было сказано с таким нажимом, что Дазай тяжело сглотнул. Нужны ли были дальнейшие выяснения отношений, если он этим четко дал понять, что он думает и как относится? Помимо всего того, что этот сукин сын здесь наговорил и как посмел себя вести, не зная и десятой доли правды, он умудрялся бить по самым больным местам. Его мать знала, что они держатся друг за друга, и потому развела их, рассорив. Чуя, чтоб его, знал, что у Дазая больше нет никого на всем белом свете и ему некуда податься, не к кому прибиться. И вот, несмотря на это, он даже без секундной заминки говорит подобное. Говорит, что ему здесь не место. Что он здесь никто. О чем дальше может идти речь, если даже Чуя признает это? Последний человек, от которого он ожидал подобное. — Я себе это не выбирал! — Гаркнул вслед уходящему прочь рыжему шатен, рвано выдохнув. Этот вскрик должны были слышать даже за пределами окия, не то, что внутри. Но ему уже было все равно, даже если Коё своими руками выбьет из него дух розгами. Пусть хоть заживо препарирует его и выберет все внутренности, пока он на это смотрит — хуже сделать она уже точно не сумеет. Будучи в полном замешательстве, не зная, что чувствует и не понимая, как разобраться в этом накале чувств, Дазай со злым отчаянием бросил в сторону двери сорванный с себя шелковый пояс, что еще хоть как-то держал на нем кимоно. Из-за этого края его медленно разошлись, полностью оголяя светлую кожу и нежное юношеское тело, испачканное следами насилия. Стоило ему впиться зубами в свое запястье, чтобы хоть за что-то зацепиться и сосредоточиться на том, как на улице внезапно что-то осветило темное небо, а следом раздался гром. Сверкнуло еще дважды, и этот звук становился все громче, будто в следующий раз молния ударит в эту окия. Подобные грозы уже давно не случались — дождь лил, когда ему вздумается, и на том все заканчивалось. Теперь же настоящая буря разыгралась на улице, свистя ветром и пробуждая ото сна, отвлекая от забот всех жителей. Мучительная ломота души, с которой телесная не сравнится, сдавливала все нутро, заставляя разъяренность переходить в отчаяние, что было неотличимо на фоне страха и смятения. Поднимающаяся волна протеста в глубине молодого человека смешивалась с обидой и досадой уязвленного доверия. Очередной громкий звук непогоды словно стер все махом. Дазай думал, что не сдержится и не своим голосом вот-вот взвоет от того, как все катится прямиком в адское пламя и что он не может ничего с этим поделать. Думал, что с минуты на минуту взвоет раненным зверем, заглушаемый ревом грома. Однако… В одночасье все ощущения, что только что стремительно достигали своего пика, лопнули мыльными пузырями. Они топили его, душили, и не давали шанса разобраться, напоминая грязь на полотне, где не разобрать цветов, ведь туда наляпали все, что только смогли. Все это неожиданно прекратилось, как после ужасного урагана воцаряется такая благословенная тишина, что аж в ушах звенит. У Дазая, молча сидящего на полу у стены, тоже в ушах звенело. Он и глазом не повел, когда снова блеснула молния и неласковый ветер ворвался в комнату. В доме только суетились девушки, и где-то у соседей послышался грохот, но все это казалось далеким. Словно погрузившись в вакуум, шатен не двигался из одной безвольной позы, глядя в пол. Почему вдруг все закончилось? Чего касался этот поставленный им вопрос? Что-то оборвалось и померкло окончательно. У всякого земного существа были свои пределы, так не достиг ли он своего? Однозначно. Измученный повседневными испытаниями, вынужденный стоять в одиночку против всех, он все равно по-детски надеялся до последней минуты, что кто-то еще оставался на его стороне. Тот, кто независимо от любых обстоятельств подставит свое плечо, когда станет совсем невыносимо. Но он и представить не мог, что потеря последнего, что у него было, причем во второй раз в жизни, будет настолько опустошающим событием. Очевидно, ему стоило не кривить больше душою. Не искать больше лазеек и не пытаться выбраться из дыры, засасывающей его все сильнее, едва не дробя в нем кости. Нужно было предаться правде и принять происходящее. Сдаться, в конце концов. Потому что он возомнил себя слишком могущественным, чтобы бороться со всем тем, что его поджидало. Признание собственной несостоятельности и ничтожности окончательно растерло его в прах. Дернулся глаз. Уйдя в себя, Дазай не заметил ни то, что у него стал подниматься жар, ни то, как осторожно прокравшийся в дом Нацумэ принялся трогать лапой его брошенный в сердцах пояс, запуская в шелк острые когти.