Порок в розовом саду

Посланный сперва Ветку вишен отдал мне, А письмо потом. Кикаку

Каждый солнечный луч становится слаще любого угощения в октябре. Этот свет пытаешься словить в ладонь, позволяешь ему перетечь по пальцам, кончиками жаждая впитать его. И все же, несмотря на людские желания, он медленно рассеивается, исчезая и не оставляя по себе никаких следов, словно никогда его и не существовало. Остается только полагаться на ненадежную память, чтобы воззвать к чарующему образу. К сожалению, в ее бренных недрах хорошее часто теряется безвозвратно, в то время как плохое продолжает преследовать, чудится в каждом темном силуэте, проникая во сны и мешая жить дальше. Даже через неделю по прошествии того вечера Дазай помнил каждое слово с поразительной точностью, впитав всю ту дрянь, как половая тряпка, за какую его, впрочем, все и считали. Такова, видимо, была уготована ему взрослая жизнь за пределами отцовских объятий. У него почти вышло безвозвратно принять сей факт. Может, время и лечило, но в равной мере оно было способно усугубить ситуацию, вплетая нездоровое и больное в нормальное; сливая их воедино. Совсем скоро по окия распространились слухи: может ли такое быть, что не только сестрица Хитоми слегла, но и Дазай вот-вот последует за ней? Тогда, если учесть, чем они занимались, может ли это быть болезнь от…того самого? Стоит ли их сторониться? Стоит ли бояться за себя? Девушки питали надежды на то, что о подобном позаботится их матушка, однако все равно беспокоились, шушукаясь по углам. Никто не был слеп, чтобы не заметить, как плохо Дазай стал выглядеть. Хоть его режим по-прежнему состоял из недосыпа и недоедания на пару с тяжелой работой, что-то неуловимо в нем переменилось. Доселе мальчишка с горем пополам выносил все, что валилось на его голову благодаря хозяйке — его держали на плаву безобразные выходки веселья ради, окрашивая румянцем щеки и придавая здоровый блеск глазам. Жительницы, предпочитающие не обращать на него внимание, если на то не было нужды, не могли не уловить, какой скверный у него вид: кожа потускнела, круги под глазами потемнели, а несвойственная ему гробовая молчаливость только ухудшала общее впечатление. В основном майко, но и несколько гейш в том числе, до того себе внушили неясные страхи, что им даже долго находиться с ним в одной комнате было не по себе. Дазаю, впрочем, было все равно. Он, увы, не ослеп, поэтому перемены вокруг себя тоже замечал. Только отчего-то многие вещи прекратили его трогать так, как раньше. Изо дня в день он спрашивал себя, почему нет ни сил, ни желания, ни внутреннего толчка среагировать живо и бурно на то или иное событие, будто забыл, в какой момент его так неестественно перемкнуло. Оставалось только заставлять себя действовать по памяти, занимаясь чистой воды притворством. Играть самого себя было тем еще извращением, но как иначе? Его внутренние перемены затронули не только внешнее, но и, казалось, рассудок. Доныне Дазай никогда не испытывал замешательства, глядя на свое отражение в воде, но теперь спрашивал себя, чье же он видит лицо. До этого не доводилось ни разу вздрагивать и пугаться своих же конечностей, расслабленно лежащих рядом. Нечто непонятное накрывало его моментами, и юноша не мог сказать, откуда это состояние пришло и как помочь себе в эти секунды. Если бы все было по-старому, то было бы даже лучше, ведь с истериками и переживаниями он научился справляться тем или иным путем, оттачивая актерское мастерство под крылом местных нелегальных куртизанок. Однако, ничего в этой жизни не стояло на месте еще с тех пор, как зародился мир. Как и во время любой перемены, от него требовалось искать новых путей, вертеться и пытаться устоять на своих двоих. Дазай предпочел попросту опустить руки и позволить течению уносить себя, как всплывшую кверху брюхом рыбу. Какова была разница, куда занесет его, если везде ожидало то же? Куда бы он ни подался и чему бы ни был подвержен, его муки нескончаемы. Медленно направляясь в сад, чтобы встретиться с невесть зачем выбравшейся сюда матушкой, кареглазый про себя подивился тому, как наконец-то пусто в голове. Ни единой мысли там не наблюдалось, будто после сильного ветра весь хлам и всю грязь оттуда не то, что вымело — саму крышу тоже сорвало, развалив и стены. Домика, так сказать, больше не было. Коё за внимательным изучением состояния сада подопечного сперва не заметила. Она немало усилий приложила, чтобы отыскать растения, которые заменят увядшие летние цветы осенью, а те, в свою очередь, позже уступят зимним вечнозеленым прелестницам, что дополнят тонкие слои снега в ожидании пышной весны. У госпожи было припасено немало способов выбиться на фоне конкурентов, и она пользовалась всем, чем могла, наблюдая с ухмылкой, прикрытой рукавом, как злятся другие матушки. Как они едва сдерживаются, чтобы не спросить ее, как ей все это удается, ведь они действительно восхищены, но гордость не позволяет произнести такое вслух. — Неважно выглядишь, мальчик, — это было первое, что сказала Озаки пришедшему Дазаю, кланяющемуся без лишних напоминаний. Это ее немного умаслило, и тяжело вздохнув, женщина поманила его к себе пальцем. Стоило шатену послушно подступить, глядя куда угодно, только не ей в глаза, как его схватили за подбородок, крепко стискивая. — Подхватил что, а? Плохо себя чувствуешь? — Ничего, — спокойно ответил парень, делая резкий шаг назад, чтобы высвободиться. Коё хлопнула его сложенным веером по плечу, дабы не сутулился, а стоило ему выпрямиться, как госпожа прищурилась — с каких пор их глаза были на одном уровне?.. — Во всяком случае, как-нибудь потом тебя тоже осмотрит врач, — пожала плечами Озаки, ощущая повисшую в воздухе неловкость из-за того, что в ответ не последовало ни причитаний, ни возмущений. Возможно, этот упрямый голодранец просто стал вести себя как взрослый послушный молодой человек — чем не повод для радости? – Помнишь, я говорила тебе, что у тебя скоро будет особый гость? Он придет сегодня. Тебе нужно будет проявить себя с лучшей стороны и представить эту окия как следует, Дазай. Поэтому будь радушнее и не делай такую кислую мину, а то всех распугаешь. Понял меня? Юноша окинул матушку нечитаемым взглядом исподлобья. Коё это напомнило собак с бешенством, которые перед прыжком зыркают на жертву, собираясь наброситься и разорвать в клочья. Возросшее напряжение она почти захотела снять подзатыльником. — Прекрати на меня так смотреть, если не хочешь передвигаться наощупь, — цыкнула госпожа, вскидывая подбородок и отворачиваясь от шатена. Хоть этот беспородный сукин сын молчал, хоть перечил, а угодить ей все равно не мог — что-то с ним было не так, и все тут. — Лучше пойди нарви листьев кинмокусея и разнеси для запаха по чайным домикам. — Чьих листьев? — Безучастно спросил Дазай. Ему ныне были отчего-то побоку угрозы госпожи, упреки или недовольство — разве она не всегда такая? Даже если он специально бы сейчас старался разозлить себя и попытаться учинить сцену, то ничего бы не вышло — как в механизме не хватает детали, чтобы он заработал, так и ему чего-то недоставало для этого. Озаки вскинула бровь, оглядываясь на парня. Неужели слышать стал хуже, в его-то годы? Или поглупел внезапно из-за того, что вместо мозгов постоянно приходится упражнять только язык, руки и то, что находится ниже пояса? — Куст с белыми маленькими цветами, с длинными лепестками, — на редкость терпеливо принялась пояснять женщина, разводя руками. Не ей же самой идти делать это, в конце концов. Прошли те времена, когда Озаки шевелила хоть пальцем для кого-то кроме сына. — От них пахнет как от абрикоса. Мы круглый год срезаем его листья на чай. Или тебе пойти ткнуть носом в него? — Вы о курико, что ли? — Это спокойное удивление напомнило Коё картину того, как однажды реагировал один ее товарищ на запрещенное лекарство, которое, по словам того, кто им это дал, должно сделать приятно и расслабить. Он точно так же непосредственно на все реагировал после приема порошка. — Это тот куст возле пруда с карпами? — Да, тот куст. Пять кэн в ширину, — Озаки хмыкнула, имея определенные сомнения, поймет ли этот простолюдин какие-либо меры вообще. — Сколько живешь среди образованных людей, а до сих этот твой деревенский говор не выветрился, ей богу. Недовольная госпожа двинулась к выходу из сада, обмахиваясь веером скорее от нервозности, чем от духоты. Дазай даже не посмотрел ей вслед, идя в противоположную сторону. Так оно и было — это растение называли так только у него дома, не заморачиваясь над тем, как будет правильно. Отголоски прошлого до сих пор цеплялись за него, как кошачьи шерстинки, не позволяя предать себя забвению. Ступая к растению, которое по его скромному мнению пахло скорее карамелью, чем абрикосом, кареглазый стал срывать листья в самых незаметных местах, прихватывая у основания и прокручивая, чтобы не дергать куст лишний раз. Хотя, такому гиганту, как этот, не грозило подобное — это маленькие цветы были такими нежными, что одно прикосновение могло разломить их надвое. Направляясь к тясицу с целым букетом листьев, Дазай окинул взглядом засаженную территорию сада, вспоминая, что с самого момента, как он попал сюда ребенком, тут постоянно появлялось что-то новое. Тогда еще его не принуждали вкалывать по-черному хоть на солнцепеке, хоть в дождь, не впуская в дом до тех пор, пока не закончит то, что начал. Тогда еще он был куда менее гнусным созданием и простирающиеся перед ним жизненные горизонты светились позолотой. Мимолетная горькая усмешка скользнула по губам — за это время многое неуловимо изменилось. Невольно подвергаясь ностальгии, он вновь вспомнил нечеткий образ своего отца, находя крайне ироничным их общую ситуацию. Дазай должен был ухаживать за этим садом и отдавать ему все свои силы, но полюбоваться хоть глазком на здешнюю палитру красок и вдохнуть сладкие запахи ему не было дозволено, ведь все это для гостей. Какова несправедливость, не так ли? Не сказал бы его отец то же самое? Кто бы понял эту горечь лучше человека, который взращивал своего чадо и ухаживал за ним, с готовностью отдавая последнее, но в итоге был лишен шанса насладиться картиной его взросления и становления? Однако, к чему было вспоминать его сейчас? Его ведь давным-давно не стало. Ворошить прошлое не стоило, даже если устоять было сложно — подобные размышления кроме боли ничего не приносили. Все еще не до конца веря, что и юный господин остался в прошлом, шатен смотрел на местный пейзаж, не замечая, как резво бежит по забинтованной кисти муравей. Где-то в траве грел брюхо Нацумэ, уложив возле себя словленную полёвку — мертвый обед ждал, когда охотнику вздумается угоститься. * * * — Я совсем измучилась от него, — пробормотала матушка, качая головой. Акеми, присевшая возле нее, исправно массировала виски госпожи, молча выслушивая очередные жалобы. Изредка даже на нее, самую верную среди прислужниц, накатывало желание схватить хозяйку за грудки, накричать на нее и высказать все, что гейша думает о ней на самом деле. Открыть глаза хотя бы на то, что на самом деле здесь страдает далеко не она! Что все они здесь замучились и потихоньку начинают мечтать о петле, ведь аппетиты Озаки продолжают расти в геометрической прогрессии, переходя все рамки. Дазай был далеко не тем, за кого подручная Коё стала бы заступаться. Но случались моменты, когда она отлично понимала его состояние. И пусть ей не приходилось постоянно лежать под кем-то и терпеть побои с оскорблениями, но жизнь продолжала принимать настолько химерные повороты и везде ставить тупики, что уровень мятежности возрастал не по дням, а по часам. Всем без исключения казалось, что на них надвигается огромная темная туча, черная от накопленного потенциала, и лишь одна матушка, чьей обязанностью было оберегать их всех здесь от невзгод, при своем зверином чутье словно не ощущала этого. — Я наконец уговорила Рандо зайти к нам в качестве гостя, а не только сопровождать своего отца. А ты же знаешь, насколько это тяжело, — Озаки нахмурилась, тут же прекращая и проводя пальцами меж бровей — морщины никто не отменял. — Я всегда рада его отцу, безоговорочно рада — не каждый второй у нас судебный чиновник, что хотя бы два раза в неделю стабильно обращается за нашими услугами. Акеми негромко согласилась, чтобы госпожа продолжала дальше. Пресловутый старый господин, бесспорно, был одним из лучших гостей, каких им удалось привлечь за все время работы окия с тех пор, как матушка возобновила ее деятельность. Нрав у него был не подлый; нужно было только обладать подвешенным языком, чтобы достойно отвечать старому проказнику и не давать ему скучать. Кимико с таким данна безумно повезло, она это и сама признавала — нет ничего надежнее для собственного покоя и девичьей чести, чем старик, давно вознесшийся над страстями молодости. Единственное в его возрасте доставляло печаль, что нельзя было ему жениться на второй гейше. При настоящем раскладе речи о такой роскоши не шло — как ему потом смотреть людям в глаза, если между его женой и сыном была бы разница не более, чем в пять лет? — Он все отказывался, находил оправдания. Пытался убедить меня, что ему это неинтересно, представь себе! — Коё внезапно всплеснула ладонями, подняв голову на девушку. Та в ответ заставила себя участливо покачать головой. — Вот то-то же! А мне ведь прекрасно известно, что его совсем недавно видели целующимся с сыном некого господина Савамуры. Ходят слухи, что это тот самый Савамура, у которого двоюродный брат служит одному человеку, что, в свою очередь, якшается с каким-то чиновником из сёгуната, подумай только. С даймё нынче водить знакомства уже не так престижно, видимо, решили выше руки протянуть. Акеми вздохнула, спускаясь на чужие плечи. Ее госпожа хотела стоять надо всеми, слыть благородной мудрой женщиной, переступившей все интриги, но на самом деле ничем сильно не отличалась от других простых женщин. Старшие гейши хоть и были чуть младше Озаки, но при иных обстоятельствах могли бы воспринимать ее как подругу. Очень несчастную и завистливую подругу, которую жизнь тоже достаточно потрепала, но у нее не нашлось смелости признать свою слабость. Она вся ушла на то, чтобы возвести вокруг себя оборону. — Разве это так важно? — У Акеми, как у доверенного лица Коё, было право участвовать в рабочем процессе. Это подразумевало не только надсмотр за жителями окия и выбор наказаний, но еще и возможность вносить предложения или ставить под сомнение уже готовые планы. — Его отец приносит нам доход как единица. То, что его сын один раз воспользуется мальчишкой, не сильно изменит общую картину, разве не так? Озаки вскинула брови, с непониманием подняв голову на девушку, что разминала ей плечи. Процесс, конечно, очень приятный, но сказанная ею глупость резанула слух и развеяла все настроение. Эти нерадивые работники постоянно портили все в самый хороший момент, сколько их ни учи. — Ты стала терять хватку, Акеми? Ты что такое несешь? «Один раз воспользуется» и «не сильно изменит общую картину»? Каждый клиент — это прибыль, запомни. Нельзя позволять себе разбрасываться ими. Нужно привлекать побольше людей и держаться за них до последнего, — поучительно сказала госпожа, поправляя свое кимоно и разглаживая несуществующие складки. Это одеяние с изображением усадьбы периода Хэйан стоило целое состояние, ведь второго такого не то, что не найти — его попросту не повторить. Акеми не помнила за госпожой такой страсти к столь недешевым предметам гардероба, но эти небольшие перемены стали наслаиваться и наконец бросаться в глаза. Они давно уже не испытывали нужды. Но в Озаки все еще говорила прежняя стратегия ведения дел, хотя пора уже было подстраиваться под новые реалии. Всегда гибкая Коё в этот раз почему-то уходила не туда и Акеми пыталась ненавязчиво сказать ей об этом. Та, в свою очередь, упрямо не поддавалась. — Рандо уже давно не ребенок, — продолжала Озаки, переплетая пальцы на коленях. Пояснять такие элементарные вещи своему доверенному лицу было постыдным – не зря же она занимала эту позицию. — У его отца свой круг общения, а у него — свой. Если Дазай не будет выкидывать очередные фокусы и сделает все, как ему прикажут, то у нас появится еще один постоянный источник дохода. А благодаря ему мы сможем выйти на более состоятельных и серьезных людей. Акеми проронила тихое «угу», помогая госпоже подняться. Как бы хорошо эти двое ни общались, а Коё все равно считала этого друга лишь очередным средством достижения своих целей. К тому же, казалось странным, как за все время их общения она так и не поняла, что обсуждаемый господин не из тех, кто легко привязывается и очаровывается. Спору нет, Дазай действительно хорош собой, когда из него сделают куколку на выход, да и перцу задать может, если рот откроет. Только вот такой человек, как Рандо, так легко не поведется на него. И для того, чтобы это понять, не требовалось водить с ним тесной дружбы. — Как там Хитоми? — Неожиданно спросила Озаки, медленно покидая комнату. Акеми шла позади нее, замечая, как к ним спешит, поднимаясь с пола, одна из майко. — Немного лучше, матушка, — первая гейша вздохнула, припоминая, сколько дней ей пришлось присматривать за четвертой, и держать ее при себе, чтобы вовремя подхватить, стоило той начать терять сознание. Дружбы между ними быть не могло, ведь все располагало лишь к вражде за каждого клиента. Коё умело подливала масла в этот огонь, отмечая их успехи и неудачи при всех, чтобы принудить работниц быть инициативнее. Правда, чем старше Акеми становилась, тем больше ее мнение расходилось с мировоззрением госпожи. Да, у нее была возможность отправить Хитоми на тот свет, пока она болела. Но она этого все еще не сделала. И за это короби-гейша по-собачьи благодарно смотрела на старшую сестрицу, прекрасно зная, что творится в чужой голове, ведь здесь никто почти и не скрывал истинного отношения к окружающим. — Она должна на этот раз готовить Дазая. — Вот как, — Озаки переключилась на семенящую им на встречу девочку, слегка склоняясь, когда та сказала, что ей есть чем поделиться. — Хорошо. Ей всяко понятнее, где и как следует его готовить, чем Кимико. Акеми на этих словах испытала толику отвращения. Разумеется, она знала о злачных планах Коё еще когда те только созревали. И это было немного тяжело принять, ибо не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы на месте Дазая представить того же Чую. Матушка о подобном, очевидно, и близко не думала, считая, что подобранный ею мальчик не более, чем посланный богами кусок мяса под ее нужды, а не чей-то ребенок. Хитоми, добрая душа, которую ничем нельзя было озлобить, сама недавно выразила подобную мысль, тяжело вздыхая. На это Акеми морально крепилась, понимая, что как ни отворачивайся, а захворавшая гейша права и, зная злой и крутой нрав этой жизни, даже с золотым сыночком хозяйки могло случиться нечто не менее жуткое. Вновь через силу мирясь с тем положением, в каком они вынуждены жить, первая гейша говорила, что слово Озаки Коё в этом доме закон. Как бы невыносимо тяжело ни было прогибаться под ее решения, иного выхода просто не существовало. * * * — Матушка привела мне самого сёгуна? К чему такая суета и парадность? Дазай открыто потешался, не обращая внимания на несколько майко в другом углу комнаты. Они пришли сюда, чтобы прочесть полученные от госпожи книги, прежде сбившись в кучку, но в итоге краем ока поглядывали на то, как его готовят к приему гостя. Отсев подальше, девушки жадно разглядывали чужое тощее тело, когда Хитоми разматывала его бинты, и прикрывали друг дружке глаза, когда немного оправившаяся гейша вертела его во все стороны, припудривая даже зашеек. Неопытные девочки, густо краснеющие от взглядов куда не следует, были совсем еще детьми и даже не догадывались, что этим двоим приходилось проходить. Часто их ожидали куда более гадкие процедуры перед выходом в свет, где им нужно было сверкать прикрасами и талантами, вбитыми в стенах окия насильно. Бесчисленное множество раз Хитоми приходилось терпеть тяжелые металлические шарики, введенные внутрь то своими руками, а то с помощью сестриц Акеми с Кимико, чтобы не понести от очередного господина, а потом давиться вязкой настойкой, что душила — только бы убедиться, что плода не будет. Неоднократно она первое время не могла своими руками отмыться от этого грязного греха, стыдясь просить помощи у кого-либо — на нее смотрели так, что, казалось, вот-вот плюнут в лицо. В такие моменты Кэору соглашалась помочь, не гнушаясь выразить свое мнение ровным тоном — она никогда особо не скрывала своих мыслей и потому Хитоми приходилось слушать, какое же испачканное ее нескладное маленькое тело. Затем через эти мучения вместе с ней стал проходить и Дазай. Совсем еще мальчик, который даже не до конца сформировался, но уже был брошен на растерзание взрослым мужчинам, не знающим пощады в своих извращениях. Как-то делясь мыслями с Акеми о том, что сын госпожи бы не оправился, вероятнее всего, от надругательств, Хитоми искренне ужасалась такой судьбе. Пусть мальчишка был отчасти закален разлукой с семьей, и тяжелый труд тоже делал его сильнее, но ко всему быть готовым нельзя. Дазай действительно не был готов к тому, что он сам не сможет приводить себя в порядок после чужих игрищ и забав. Он тоже суетился, когда Хитоми старалась помочь ему и облегчить боль. Не раз ей неожиданно прилетало за попытки помочь ему искупаться. Но она не злилась и не давала сдачи, ведь понимала эту внутреннюю бурю. Гейша даже немного завидовала ему — он все еще был полон жизни и пытался бороться. Бывали вечера, когда он матерился так, что у нее уши вяли, когда нужно было помочь ему и нанести везде лечебную мазь. Разумеется, ему не позволяла хотя бы та самая гордость становиться на колени задом кверху и терпеть, пока разорванное кольцо мышц промоют от крови и спермы, а затем смажут вязкой прохладой. Но ко всему можно привыкнуть. И они двое тоже постепенно втянулись в эту нездоровую повседневность, наблюдая, как жадность госпожи разжирается до неуёмных размеров. Акеми тоже в редких случаях делилась чем-то с Хитоми, нуждаясь в собеседнике хотя бы на жалкие минуты — она никому не могла открыть душу, ведь ее сестричка Бунко была еще слишком юна и впечатлительна для таких откровений, а ее данна был мужчиной, живущим как заблагорассудится с самых юных лет, и не понял бы и половины того, что она хотела излить в своих словах. Другие девушки тотчас использовали бы любую полученную информацию против нее. Но среди них всех была еще четвертая гейша. С ней же одной поздней ночью загнанная Акеми перебирала бобы на кухне, поделившись, что изначально матушка планировала иметь только двух короби-гейш. Так было бы легче скрывать эту небольшую особенность окия, да и шансов встрять в неприятности поменьше. Вот только что-то вынудило ее переменить суждения, и теперь кроме Хитоми и Дазая в ассортименте стали появляться даже майко. Коё открыто злоупотребляла вверенными ей в руки душами, избирая среди них тех, у кого не было ни семей, ни близких за пределами окия — кому они тогда пойдут жаловаться? Кто придет им на выручку? Еще не до конца обученных гейш толкали вступать в сомнительные связи, навязывая им по этому поводу радость — вон сколько теперь им разрешается носить украшений! А какие одежды им закажут, если они хорошо справятся! Нужно было лишь закрыть ротик и делать, что скажут. А там уж другой разговор начинался… Акеми выражала явное беспокойство по поводу таких решений матушки, и Хитоми в этом вопросе ее поддерживала. Эта окия постепенно превращалась в пародию на дома в веселых кварталах, и они ничего не могли с этим сделать, наблюдая, как все катится в тартарары. Предчувствие нехорошего неотступно преследовало их. Несмотря ни на что, им должно было только поджимать губы и отворачиваться, слыша надрывный плач обманутых девочек, которых нехило ломало то, что с ними сделали. Хитоми хотелось спросить однажды матушку, смогла бы она вынести подобное обращение хоть раз или нет. Но гейша знала, что этого шанса у нее никогда не будет. Равно как и спастись самой отсюда, как и спасти других. По правде говоря, меж первым и вторым она бы выбрала второе, кто бы на нее что не наговаривал — ее уже слишком сильно втянуло в эту воронку и жить дальше спокойной жизнью с этими воспоминаниями и липкими по локоть руками было бы невозможно. — Ты хорошо себя чувствуешь? — Едва слышно прошелестела девушка, поправляя на подопечном персиковое кимоно с узорами кокэси. Тщательно прошитые лица куколок всегда казались ей зловещими. — Замечательно, — Дазай убрал ее руку со своего лба, а затем повертел шеей, громко хрустя ею. Он прекрасно знал, как девочкам не нравится этот звук. — А вот ты не очень. Вместо белил попробуй спать почаще. — Угу, — темноволосая слабо улыбнулась, а то и вовсе одними глазами. Внимание подопечного было приятно ей чисто по-человечески. Из-за своей слабохарактерности Хитоми не могла не привязываться, стоило кому-то проявить к ней доброту. Само собой, и к обездоленному мальчишке девица успела прикипеть, стараясь заботиться о нем, когда позволяла ситуация. — Пойдем. — Лучше уж дни напролет в земле задом кверху рыться, чем все это, — с фальшивой молодцеватостью изрек кареглазый, жмурясь, когда его напоследок пять раз побрызгали духами. Болтать глупости он, вроде, не разучился, а потому можно было продолжать существовать. — Так, а так ты ведь итак дни напролет задом кверху, — произнесла неожиданно одна из сидевших в комнате майко, глядя на Дазая. Тот резко развернулся в ее сторону, не ожидав подобного. И Ками-сама была свидетелем, он бы заставил ее взять свои слова обратно в ту же минуту, не упрись Хитоми в его грудь ладонями. Даже она с неким смятением заметила, что парень подрос. — Занимайся своими делами, Юна, — гейша махнула рукой в ее сторону, уводя прочь юношу. — Ты не знаешь, что готовит завтрашний день тебе. — Не помешало бы преподать соплячкам урок, как вести себя со старшими, — произнес вдруг шатен, уверенно шагая в сковывающем движения кимоно. — Даже я старше их, в конце концов. — Брось, — махнула рукой девушка, идя следом. Предотвращать склоки между другими работниками было обязанностью всех состоявшихся гейш, а не только Акеми. Просто у всех были свои подходы. Больше всего смущались получить наказание от Кимико — она могла опозорить одними словами так, что носа показывать не хотелось еще неделю после этого. — Они еще совсем дети. — Будто бы это что-то меня- Дазая вдруг прервал крик. Он не успел переглянуться с Хитоми, когда вновь раздался оглушительный плач вперемешку с криками. Словно сговорившись, вдвоем они раздвинули несколько фусума, направляясь к месту происшествия. — А я ведь тебе говорила! Я говорила, сучье ты отродье! — Матушка, не надо!.. — Закрой рот! Я говорила тебе, даже не пытаться искать себе покровителя раньше, чем я тебе позволю, дрянь малолетняя! Сокрушительная ярость, с какой Коё избивала одну из рыдающих у нее в ногах майко, пугала даже стоящих в стороне. Разумеется, на шум тут же сошлась большая часть обитателей, бросая свои дела, и Озаки не спешила их разгонять — пусть смотрят внимательно, что их ждет, если посмеют ослушаться хотя бы единого ее слова! — Матушка велела тебе не совать свой нос куда не просят? Говорила? — Акеми, извечно сопровождающая госпожу в любом месте, грубо дернула плачущую девчонку на руки, заставляя подняться с татами, чтобы только следом Коё с размаху влепила ей оплеуху, заставляя снова завалиться лицом вниз и сильнее зареветь, сворачиваясь в клубок. — Денег захотелось, да?! А не жгли бы эти монеты ручки твои холеные?? — Озаки во гневе теряла всякое подобие не то, что женщины, а человека — она не гнушалась даже пинками в беззащитный живот научать провинившуюся девчонку. — Еще и на кого замахнулась, подумать только! Я не для того искала его, чтобы твои поганые руки загребли его себе! Как ты посмела трогать учителя?! Отвечай мне, когда я спрашиваю, Кацуми! Голос госпожи почти срывался из-за громких криков, но злобы в ней меньше не становилось. Хитоми выглядывала из-за спины стоящего перед ней Дазая, тяжело сглатывая — что же здесь творилось?.. — Подлая ты мерзавка, — выплюнула с ненавистью матушка, не сдержавшись и пнув девчонку прямо по лицу. После этого первая гейша уже постаралась вмешаться, понимая, что почувствовавшая власть Озаки может дойти до крайностей, каких им здесь не нужно. — Я уничтожу тебя, если посмеешь вмешиваться в мои дела. Запомните все и передайте другим – я своими руками перережу глотку тому, кто хоть как-то попытается мешать моему сыну. Это ясно?! Дазай неслышно хмыкнул, потеряв к этой дешевой сцене всякий интерес, и тихо пошел прочь. Потрясенная таким поведением всегда относительно сдержанной госпожи, Хитоми принялась догонять мальчишку, чувствуя, как колотится сердце и потеют ладони. — Боги, что здесь происходит, — прошептала одними губами гейша, качая головой. Это место и его обитателей словно кто-то проклял. Иначе, от чего творилось подобное? Или же, может, сама матушка навлекла гнев высших сил?.. Из-за неожиданного короткого смешка Хитоми едва не споткнулась о порог — благо Дазай вовремя поймал ее под руку. Может он и выглядел, как живой скелет, но какой-никакой силой все равно обладал. Если бы его кормили как следует, то, быть может, и мышцы бы обрисовались. Девушка взглянула на него полным непонимания взглядом, вопросительно вскидывая бровь. Что в увиденном смешного? Есть ли в этом что-нибудь забавное? Эта картина действительно испугала ее, а он...потешается? Алые влажные губы растянулись в веселой, но в то же время мрачной улыбке. Дазай даже слегка прищурился, напоминая довольного кота, а затем медленно побрел к чайным домикам, оставляя Хитоми наедине – гадать, что же это такое было. — Боги-боги, дайте нам сил, — чувствуя вину из-за обращения к небесам, девушка все равно воззвала к ним, ощущая озноб. За время ее отсутствия, пока им занималась Кимико, Хитоми не переживала слишком сильно — вторая гейша была приятной компанией не только для гостей. Глотая горькие до рвоты микстуры и пытаясь набраться сил на своей лежанке, четвертая гейша изредка подумывала о том, как там Дазай. Пусть он ничего ей особо не рассказывал и не делился событиями, а только молчал или огрызался, она знала, что ему тоже нелегко. Его нежелание идти на встречу, возможно, одна из причин, почему она позволяла себе подглядывать за ним во время приема клиентов. Не было омерзения и не было удовольствия от подобных видов – просто голые факты. Однажды Хитоми довелось случайно застать, как за Дазаем и сравнительно молодым клиентом уже кто-то подглядывал, стараясь устроиться получше у окна и остаться незамеченным. Как оказалось, кого-то подобные картины могут прельщать и даже возбуждать, как бы то мерзко ни было — она никогда не забудет, как младшая сестра Акеми агрессивно двигала рукой под одеждой, второй сжимая себя за небольшую грудь, пока неотрывно смотрела на совокупление за стеклом. Об этом случае сестрица никому не рассказывала и не хотела даже вспоминать об этом, но больше не смотрела на Бунко так, как прежде. Она всегда казалась порядочной и безобидной девочкой, даже немножко пугливой — не зря же Акеми так старалась заботиться о ней. Но и здесь гейш обвели вокруг пальца — девчонка далеко не та, за кого себя выдавала. О какой невинности могла идти речь, если она наслаждалась картиной изнасилования юного мальчика? — Мур! Нацумэ, предпочитавший только здешнюю мужскую компанию (он шел даже к Хироцу-сану!), решил вдруг приласкаться к Хитоми. Та оглянулась, а затем присела на корточки, неуверенно протягивая руку. Однажды у нее была приблудная кошечка, еще когда она жила со своей семьей. В один день питомица разродилась — сколько было радости! Теперь у маленькой девочки была целая семья котиков, а не один! Неделю спустя ее отец безжалостно утопил всех до последнего на глазах дочери, а затем выбросил в реку и кошку, которая душераздирающе вопила, разодрав в кровь мужчине не только руки, но и выцарапав глаз. С тех пор Хитоми не смотрела в сторону котов, и не трогала их, стараясь вытеснить из памяти произошедшее. Она боялась так, словно стоит ей коснуться какого-то животного, и тут же кто-то станет истязать его; только потому, что ее проклятые руки коснулись его. — Мур? — Несмело ответила темноволосая, почесывая кота меж ушей. Тот, очевидно, дал добро на дружбу, раз принялся тереться о всю руку целиком, опутывая ее белым хвостом. — Ну, не надо… Хитоми неожиданно вспомнила, как замечала несколько раз Дазая за игрой с этим созданием. Он тогда казался тем же ребенком, каким попал сюда — не было на нем еще той угрюмой печати взрослой жизни с ее девиациями. Таким же он был, когда играл с Чуей. Но это было так давно, казалось, что и не припомнить. За то время, пока Хитоми лежала и не видела его, в Дазае что-то неуловимо изменилось. Она не могла наверняка сказать, что не так, но он ни не выглядел так, как обычно, ни не вел себя так, нагоняя тоски на находящихся рядом. Во что матушка превратила этого мальчика? Когда он успел стать…таким? * * * Дазай не строил догадок насчет «важного клиента», о каком распиналась матушка, но был отчасти удивлен встретить молодого господина Рандо в одном из тясицу. Внешностью он был действительно недурен, да и характер, казалось, спокойнее неподвижных гор. Кто бы мог подумать, что ему по душе такого рода утехи? Сложно было сказать вообще, что его тянет к подобному — он справлял впечатление человека, которому чужды плотские утехи. Он не просил ни станцевать для него, ни сыграть мелодию-вторую, чтобы как следует расслабиться. Едва закурились палочки, господин тут же поманил его пальцем, и Дазай молча подошел, про себя отмечая, что в нем изящности будет побольше, чем у некоторых девиц. Сразу видно, выходец из какой семьи находится перед ним, к бабке не ходи. Последующую минуту, а то и больше Рандо придирчиво разглядывал его, позволяя себе вертеть его голову за подбородок то в одну, то в другую сторону. Шатена это, разумеется, раздражало, но до поры до времени он не отстранялся. От темноволосого не укрылся настрой нынешнего спутника, но кого волновало его душевное состояние? Рандо подмечал определенные изменения в мальчишке с тех пор, как в последний раз навещал Озаки: в мальце чувствовалась усталость. Тот светящийся шкет, что играл во дворе с Чуей, отличался от молодой особы, что сейчас сидела перед ним, силясь не слишком явно выказывать неприязнь. За этот недолгий период, всего-то месяц или чуть больше, он, можно сказать, подрос. Обычно игривые дети вырастают в уверенных взрослых. По крайней мере, этого для них желают их родители. А этот найденыш будто затаился. Проказливые блестящие глаза остекленели, напоминая больше драгоценные сферы в столичной лавке, чем часть живого человека. Весь этот грим на нежном лице тоже был ни к чему — Коё не берегла свои вещи как следует, и этот факт было ничем не скрыть от толковых покупателей. — Так понравился, господин? — Дазай наконец решил прервать его, толкая предпринять хоть какие-то действия — сидеть здесь и позировать он не собирался. Ему уже однажды хватило ненормального, слезно умоляющего замереть в не слишком удобном положении, пока этот горе-художник что-то там наляпает с натуры кистью. — Ничуть, дорогой, — с легкостью ответил зеленоглазый мужчина, пожимая плечами и отпуская мальчишескую мордашку. Симпатичен-то он был, спору нет, только без характерной природной живости грош ему цена — опытных дам полутеней, что могут хоть на шпагат сесть, он отыщет и в другом месте. — До отвратительного напоминаешь мне одного скользкого типа. С запоздалым осознанием того, что пора наконец брать себя в руки и включаться в игру, Дазай сделался оскорбленным на вид, дернув плечиком и поджав губы. Когда заталкиваешь себя на задворки ради качественного представления, то просто быть становится легче. — И кого же я вам там напоминаю? — Шатен вальяжно расселся перед гостем, скользнув рукой по татами и растянувшись перед ним. — В моих силах опустошить вашу голову ото всяких мыслей. И, между делом говоря, не только голову… — Тебе что-то скажет его имя, самоуверенный гордец? — Рандо протянул к нему руку, накрутив на палец каштановую прядь волос. Пах стервец очень даже вкусно — гость мог это подтвердить, как человек, хорошо понимающий в духах и не терпящий малейшего противного запаха возле себя. — Откуда же вам знать, — хмыкнул кареглазый, против собственной воли подползая ближе к молодому человеку. Он не знал, к чему весь этот пустой разговор, но из подобных состояли его дни и вечера, а потому нужно было только продолжать, не задумываясь ни о чем ином. Разве не из этого состоит его жизнь и будет таковой до тех пор, пока не спровадят на тот свет? Покоряясь секундному увлечению, он продолжил настаивать. — Вы скажите, а я решу, мой господин. — Тебе нечего предложить взамен, — приникший к нему Рандо без труда отпихнул мальчишку от себя, а затем сел в более удобную позу, намереваясь закурить кисэру. Играть с ним в кошки-мышки было сложно, если намереваешься быть сверху и сказать последнее слово – не тот он человек, чтобы так легко позволить себя обойти. Шатен хмыкнул, слегка хмурясь и прикусывая губу. Выигрывая себе время незамысловатыми ужимками, он слегка приспустил с плеча кимоно, чей цвет выглядел куда здоровее собственной поблекшей кожи, сокрытой сейчас под слоем белой пудры. — Да и вообще, — мужчина затянулся, без стеснения выдыхая дым в чужое размалеванное лицо, — сын твоей хозяйки получше будет. Дазай удержался от кашля, не желая выглядеть совсем неопытным ребенком — это он здесь, в конце концов, главный и должен создавать иллюзию лидерства для гостя, а не наоборот. Сказанное им неприятно кольнуло, и шатен замер на секунду, а затем позволил себе фыркнуть, поворачивая в сторону голову — Рандо привлекли взметнувшиеся каштановые кудри, чье пружинящее движение зеленые глаза лениво сопроводили из-под полуприкрытых век. — Он вам не шлюха, — негромко, но с натиском сказал кареглазый прежде, чем подумал. Поняв, что он слишком уж заинтересованно звучит, парень захотел было отмахнуться, но отступать уже некуда — нужно держаться одного в своих суждениях, раз господин не хочет по-хорошему наслаждаться его компанией и жаждет дискуссий. — Верно, он не ты, — согласился кивком мужчина, с едва заметной усмешкой отмечая, что маленькая провокация заставила его выложить все как на духу. О сыне чиновника всегда говорили, будто бы ему все достается с завидной простотой, достаточно только махнуть нежной кистью. Люди, по сути, были правы — он предпочитал всего лишь немного подумать вместо того, чтобы усложнять себе жизнь и напролом пробираться к желаемому. — Не похож на потасканную дешевку. Услышав в свой адрес подобное, Дазай и глазом не повел — это было не самое худшее, что говорили ему или он сам себе. Однако, такие вольные слова о хозяйском мальчишке как-то напрягли его. Пусть у юноши и было полное право за глаза обзывать этого недоноска и сетовать на него, сколько раненной душе угодно, он все равно испытывал недовольство, что грозило испортить тщательно натянутую маску гостеприимности и кокетства. — А сами-то, — цыкнул Дазай, нервно дергая край приспущенного кимоно назад. — Вон какие волосы отрастили. Даже у матушки не такие. На кого тогда вы сами похожи? Находя это тявканье из угла без малого очаровательными, Рандо улыбнулся более открыто, крепче стискивая курительную трубку. Он не терпел капризных детей, но такое поведение его прельщало куда больше безжизненной марионетки, которую можно вертеть как вздумается — не за это он все-таки согласился заплатить старой подруге. К тому же, зная, что таится за фасадом и пытаясь залезть в личные закрома души, он мог поразвлечь себя куда существеннее, чем бездумно двигая бедрами и потея. Юный Дазай был не промах, здешняя жизнь его научила и отшлифовала, но ему было еще далеко до Рандо — от него скрыть определенные искры между ребятами было трудно. Пока мнящая себя всевидящей Коё видела в забавляющихся детях всего лишь проказливых сорванцов, которые не уважают ее и не считаются с ее мнением, сын судьи уже подмечал нечто, сокрытое на внешнем уровне. — Если будешь себя так вести — никогда ничего не узнаешь, — предупредил спокойно брюнет, снова затягиваясь и на этот раз выдыхая прямо в чужой рот в поцелуе, при этом с силой надавливая на затылок мальчишки. Его жертва могла поспорить, что сидящий перед ней господин тот еще слабак, но тогда проиграла бы все, что поставила на кон — откуда столько силы в этих руках, не знавших работы? — И это касается не только меня. Не успел шатен толком прокашляться от вездесущего дыма, как его клубы рассек поднявшийся мужчина, направившись к двери. На поясе перед самими глазами всколыхнулся рюса-нэцке из слоновой кости, напоминающий пирожок мандзю по виду. Таких брелоков было больше не найти в продаже, а Рандо был любителем подобных вещей, что либо пришли в настоящее из древних времен, либо изготовлялись в единственном экземпляре. Кровь его деда-коллекционера, очевидно, делала свое дело. Понимая, что клиент не шутит и с легкостью может покинуть тясицу, Дазай поспешил сделать хоть что-нибудь, а не сидеть, словно в рот воды набрал. Он не сомневался, что ему мало не покажется, если он сейчас потеряет Рандо, ведь матушка непременно узнает и впадет в бешенство. И в то же время не понимал, почему ему так уперлось продолжать беседу с этим заносчивым богатеем, едва не силой удерживая его здесь. Тем не менее, он наступил на горло гордости в последний момент и словил шанс, попутно думая, что здравый ум потихоньку начинает его покидать. Дазаю приходилось глотать что-то и похуже, чем желание спросить, много ли о жизни знает чей-то балованный сынок из зажиточной семьи, раз раздает советы и направо, и налево, как там с людьми дела вести. Парень внезапно шустро подполз ближе и схватил Рандо за ногу, крепко стискивая щиколотку. — Я принесу еще вина, — пара карих глаз с мольбой уставилась вверх. Прекрасно зная, что это все наносное, мужчина скрестил на груди руки, равнодушно поглядывая на него вниз, как на приставучего щенка. — А я похож на пьяницу? — Отрицать, что выпивка здесь была хорошая, не стоило. Но всему же должна быть своя мера, не так ли? Да и напиваться до беспамятства Рандо считал не достойным его времяпровождением. — Ублажу ртом, — произнося эти слова, у юноши едва зубы не скрипели, но деваться было некуда. Напоминая себе жену, которая умоляет мужа не уходить из дома и не бросать ее одну, Дазай не бросал попыток добиться желаемого. Слишком стойко господин сопротивлялся, чтобы вот так его отпускать. Рандо эту тягу к насилию в нем заприметил не сразу и не без удивления. Однако, скорее всего, оная появилась от подобного обращения с ним. — Если ты делаешь это так же отвратительно, как и соблазняешь, то нет, — наконец сдался зеленоглазый, высвободившись из хватки и сделав шаг назад, чтобы удобнее было босой ступней провести по гладкой юношеской шейке. — Обещаю, вам понравится, — бросив такой уничижительный взгляд на чужую ногу, будто вот-вот ее отгрызет, Дазай только приподнял голову, стараясь не играть желваками. Рандо оценил его целеустремленность, все же сумев расслабиться как полагается — чужая душевная буря как ничто иное способствовала возбуждению. Кроме того, было в этом мальчике нечто такое, что напрашивалось на испытания. Не потому ли матушка выжимала его до последнего, играя с огнем? Мужчина вернулся на свое место, позволяя нарядному юноше делать все самому — здесь его никто не собирался насильно тянуть к своему паху, дергать за волосы и душить. Дазаю предстояло самому без резких истеричных движений обнажить для себя гостя, плавно проводя ладонями по подтянутому телу до грудной клетки, а затем снова вниз. Он выглядел не только бледным, даже бледнее самого юноши, но еще и казался прохладным, словно кареглазый тискал сейчас змею, а не человеческую плоть. Прилежно трудясь кольцом из пальцев и ртом, парню все хотелось отпустить еще одну остроту в его адрес — что-то все же гость сумел в нем задеть. Рандо сидел неподвижно, задумчиво поглаживая чужую холку и слегка потирая, словно дразнил кота. Глядя вниз, он успел посчитать, сколько черепаховых шпилек вплели ему в волосы и отметить, что для гребней они еще слишком коротки. — Обычно если люди и походят друг на друга, то не до мелочей, — зеленоглазый вдруг принялся рассуждать вслух немного не к месту, аккуратно вытаскивая несколько украшений из приятно пахнущих вихров, чтобы затем надавить на голову и заставить взять глубже в рот. Дазай задушено фыркнул на эту заботливость, пытаясь одновременно слушать, и ненароком не укусить. — Но чем больше я припоминаю лицо того человека, тем больше задаюсь вопросом, не нужно ли мне посоветоваться с врачом по поводу зрения. Чего только не случается в жизни, верно? Серия агрессивных толчков прямо в глотку заставила мальчишку давиться и пытаться выбраться из железной хватки, но Рандо только стал входить во вкус, шумно выдыхая и судорожно втягивая воздух. Наконец, и его наносное спокойствие ссыпалось разбитым стеклом, являя зрелище редкое и довольно привлекательное — за флегмой скрывалось очень даже страстное создание. — Он одно-мгх…однофамилец, — брюнет крупно вздрогнул, грубо отстраняя от себя юношу лишь затем, чтобы снова прижать его к себе лицом, заставляя ласкать себя ртом чуть пониже, — но вряд ли родственник…нашего славного т-тодзамы-даймё… Сосредоточенный Дазай выглядел увлеченно и если бы за ним наблюдал тот, кто совсем плохо понимает в чужих состояниях, то решил бы, что он тоже наслаждается процессом. Кто-то вроде сынка госпожи вполне мог бы ляпнуть подобное, без сомнений. Тщательно поработав языком, кареглазый позволил себе вольность и поднял голову на мужчину, облизывая губы и ощущая легкий привкус смазанной помады. Этот вид не мог не прошибить Рандо, чья рука зачесала чужие волосы назад, оголяя высокий лоб, и привлекла обратно меж своих ног, поощряя продолжать. Ощутивший временное неуловимое единство с этим человеком, парень снова вобрал в рот окрепшую длину, прежде глубоко вдохнув. От поясницы и по всей спине прошелся словно разряд тока — он слышал о семействе тодзамы-даймё. Он не мог упомнить каждого сюзерена, но именно о них ему доводилось слышать. Только его имя вылетело из головы напрочь, и теперь по его языку проезжалась не только влажная головка члена, но и на его кончике вертелось чужое имя. Будто он забыл что-то важное, необычайно знакомое… — Н-наверняка бы…родственник даймё…не занимался врачеванием, — не в силах отдышаться, выговорил Рандо, скользнув по чужой шее вниз, проникая длинной ладонью под ворот кимоно, жадно касаясь чужого тела. — Лекарь…он…лекарь…Мори…Огай. Дазай на это откровенно подавился, крупно вздрагивая и дергаясь. Его, однако, никуда уже не отпустили, не собираясь упускать своего - мужчина поднялся на колени, силой доводя себя до разрядки, мелко дрожа и закрывая глаза. Мальчишке оставалось только снова и снова сглатывать горячее семя, больно впившись ногтями в чужие бока. В голове немного закружилось, но едва брюнет наконец отстранился от него и отсел, приводя себя в порядок, шатен развалился на татами как мертвая тушка в охотничьем доме, невидяще глядя в потолок. Если его не подвел слух, то ему больше нельзя жить на этом свете дальше. Непростительно и немыслимо спустя столько времени узнать о единственном оставшемся для него святом, о собственном отце, и то с членом во рту. Дазай считал, что его совесть давно сгинула, не культивируемая ни внешней средой, ни им самим, но, видать, ошибся. На душе заскреблись кошки, как знал по утрам делать Нацумэ в качестве зарядки. Стоило на него шушукнуть, и он уносился прочь быстрее ветра. А как было отогнать откровенный стыд?.. — Уже лучше, — тон Рандо снова стал ровным. Даже рука, вновь взявшая трубку, больше не дрожала. — Но поучиться еще стоит. Дазай слабо пошевелил рукой, силясь хотя бы создать видимость ответа. В надежде, что его оставят наедине и уберутся прочь, он не спешил никуда подниматься и бежать бить поклоны. Рандо, как оказалось, тоже никуда не собирался. Наоборот, он по-хозяйски дернул повязанный спереди широкий пояс кимоно, распахивая его для себя. Мальчишка на это извернулся, пытаясь уйти от касаний, не ожидав, что господин окажется настолько ненасытен, раз уж он так жалуется на услуги. Зеленые глаза красноречиво смерили его исподлобья, а прохладные ладони легли на худые бока, проезжаясь вниз, задевая выпирающие тазобедренные кости. — Я погляжу, не так уж тебе здесь и плохо, голубчик, — с сарказмом изрек Рандо, кивая на чужую слабую эрекцию. Такое порой случалось, Дазай сам не знал толком, как от этого избавиться и не позорить себя в подобные моменты. Спрашивать здесь об этом было некого, потому оставалось только скрывать всеми силами нечастые признаки возбуждения. Они проявлялись весьма редко, а если и мелькали, то были до ничтожного слабы — не чета тому, что он испытывал, когда они с Чуей залезали в какие-то тихие углы, подальше от чужих глаз. — Или это просто ты питаешь ко мне слабость? — Пусти…те, — с трудом выговорил кареглазый, но слушать его и в этот раз никто не собирался. Не позволяя ни собраться с мыслями, ни подняться в сидячее положение, Рандо мягко принялся поглаживать его между ног, не сводя глаз с чужого лица. Теперь полностью смазанный макияж смотрелся привлекательнее аккуратного и только-только нанесенного. Сидящее по фигуре кимоно навевало скуки, в то время как открывшийся перед ним сейчас вид услаждал до краев. — Ты мне отвратителен, если быть откровенным, — мужчина не удержался от очередной попытки надавить на больное, обхватывая еще мягкую длину пальцами, — я бы предпочел видеть под собой твоего любимого друга. Тогда, возможно, у меня было бы куда больше желания. Бедра мальчишки дернулись. Не прекращая поступательных движений, брюнет вновь сделал затяжку, продолжая из раза в раз говорить только о сыне хозяйки. В этом он не лгал, раз уж на то пошло — Чуя действительно привлекал его. Только вот сейчас все эти слова были направлены как раз на пойманную жертву, что металась на полу, то ли не желая слышать о другом юноше, то ли жаждая, чтобы эта речь не стихала до самого конца. — Я бы с куда более великим энтузиазмом намотал на кулак рыжие вихры, чем сейчас нянчился с тобой, — поделился бархатный голос, а его обладатель крепче сжал чужой орган — тот наконец окреп не столько благодаря стимуляции, сколько правильным увещеваниям. — И даже позволил бы ему оседлать себя. — М-можете…м-ма-ах! — Дазай дернулся, скребя пальцами в попытке за что-то ухватиться. — Можете п-помечтать…об этом… — Ах, вот как? — Рандо улыбнулся, склоняясь над ним и приближая свое лицо к чужому, едва не соприкасаясь кончиком носа с его. Отложив прежде кисэру, пальцы свободной руки теперь бесцельно блуждали по мальчишескому телу, с нажимом поглаживая. Дазай не признал бы даже перед страшным судом, что эти ласки принимал охотнее, чем любые другие от клиентов — проклятый богатей знал, как доставить удовольствие не только себе одному. — А ты, стало быть, ревнуешь? Сам захлебываешься слюнями от жажды ворваться в его тело и забрать невинность у мальчика? Хочешь, чтобы он самозабвенно принимал именно твой член? Поэтому так рьяно выступаешь, дорогуша? В ответ на этот полушепот Дазай попытался выдавить из себя хоть слово, но следом за его словами проронил жалобное «Ч-Чу..!», забрызгав чужую ладонь влагой. С силой кусая себя за руку и дергая бедрами безо всякого ритма, шатен все дальше ускользал в бездну, теряя крупицы разума. Отпуская себя окончательно и растворяясь в ощущениях, юноша тихо проскулил, глубоко вдыхая чужой приятный запах и не успевая опомниться, как ему в приоткрытый рот засунули испачканные собственным семенем пальцы, заставляя вылизать. — М-да, — вздохнул Рандо без тени былой улыбки, брезгливо отирая мокрые от слюны пальцы о чужое обнаженное плечо. Затем гость поднялся, отряхнул кимоно, и без оглядки пошел прочь, оставляя еще более обесчещенного юнца наедине с собой. Карие глаза расфокусировано блуждали взглядом по помещению, улавливая отдаленно, что время приема еще не вышло, а пиала с вином не осушена до конца. На улице защебетали птицы, словно это было раннее утро весны, а не клонящийся к закату осенний день. Не ощущая ни конечностей, ни самого тела, словно он был легким перышком, Дазай так и продолжал тихо лежать на спине, обессиленный от внезапно ударившего оргазма. Постепенно возвращаясь мыслями по цепочке здравых рассуждений к сказанному Рандо ранее, он ощутил разверзающееся в груди отчаяние, которое не мог задушить в корне, как не стремился — может, он встречал Огая Мори очень давно, и больше его все равно нет в живых? Да и мало ли людей с одинаковыми именами? Не ослышался ли он, пока хлюпал ниже пояса? В конце концов, с каких пор его отец принялся врачевать? Дазай едва ли помнил, чем он зарабатывал на жизнь, но у них не было тысячи и одной склянки, или особых предметов для папиной работы. Не приходили люди и не звали его каждый час по деревне на осмотры. Не доверяя ни своим воспоминаниям, ни простирающейся перед ним реальности, кареглазый просто твердил себе немедленно стереть с памяти только что произошедшее и не позволять душе возноситься. Да, он захотел и стал спрашивать, и не обязательно считать, что это нутро учуяло и заставило его добиваться ответа. Да, он, увы, позорно кончил, когда ему стали напоминать о кое-ком, но разве это показатель? Если бы его не пытались выдоить, то этого бы не случилось. А по сему нечего было раскисать и вестись на очередные ловушки. В его жизни ни одна мечта, даже самая ничтожная, не способна была претвориться в настоящее. Разве мало было поводов, чтобы выучить наконец этот урок? С трудом переворачиваясь на бок и подбирая под себя ноги, Дазай вздохнул. Утверждать, что у тебя каменное сердце и нет больше ничего людского внутри легче, чем действительно таковым стать. Злясь на себя за то, что не все чувства внутри сгинули окончательно, мальчишка потерся лицом о пол, тут же начиная биться о него лбом, пока не стало совсем больно. Считая, что он все знает и вообще преисполнился в этом бытии, но при том бессилен повлиять на события, мальчишка и не подозревал, что за вышедшим минутами ранее из тясицу Рандо внимательно следят два голубых глаза, а сам смотрящий полон тайных намерений.