Порок в розовом саду

Устали стрекозы Носиться в безумной пляске... Ущербный месяц. Кикаку

К закату клонился октябрь, и шепталась на раскатистых ветвях листва, едва касаясь друг дружки, обмениваясь золотисто-алой краской. К ноябрю множество из них переменится, а едва осень послушно уступит холодам, то все они следом за нею постелятся под ноги прохожим, образуя ковер, изредка взбиваемый ветрами. Если на улице и царил подобный беспорядок, то в садах окия разбросанную листву подбирали постоянно, сгребая в кучу будто оставленные ребенком игрушки — природа прекрасна во всех ее проявлениях, но разве не смотрится ли невысокая трава выгоднее без лишних прикрас? Узловатым деревьям, тянущимся к небесной синеве, золотые накидки более к лицу. — Я уповаю на то, что в твой прошлый визит ты остался доволен, — Коё аккуратным движением мягко оперлась подбородком на подставленную ладонь, из-под полуприкрытых век разглядывая гостя. — Более того, в тебе пробудилась неутолимая жажда продолжить подобные посещения. — Весьма жаль развеивать твои заблуждения, — без толики сожаления вздохнул Рандо, отпивая сладковатого вина. — Как бы ни прискорбно, однако я предпочитаю мужчин, а не их подобие. — Я могу понять, — тщательно скрываемому госпожой недовольству нельзя было давать воли. Дазай мог быть далеко не эталоном мужественности, но не в том ли была его особая прелесть? Он органично вписывался в ряды здешних девиц и спрос на него был выше среднего по подсчетам Озаки, а потому вывод напрашивался сам собой — Рандо, как и всегда, нечем было заняться, кроме как мутить воду. Делая небольшой глоток следом за гостем, женщина склонила голову набок. — Какие же тебе тогда по вкусу? — Такие, как твой Чуя, к примеру. Коё бы возмутилась тем, с какой легкостью и без секундной заминки был дан ответ, не будь она в ступоре. Она ожидала самых разных ответов, начиная от жалоб на комплекцию и заканчивая хотя бы характером, ведь она прекрасно знает, какой далеко не подарок их найденыш, но чтобы так… — Ни слова. — Хозяйка выставила перед собой указательный палец, сохраняя нейтральное выражение лица. От Рандо, тем не менее, не укрылось, как затрепетали ее ноздри и как округлились самую малость малиновые губы. Подобная картина веселила — матушка тряслась над своим дитем что годы назад, когда он едва ходить умел, а что сейчас, когда он уже вот-вот может заводить своих отпрысков. Озаки была, безусловно, занятной личностью, по мнению гостя. В противном случае он бы не вынес ее компании дольше, чем считанные минуты и не сумел бы завязать тесное общение, что образовалось как-то само собой. Вот только и у нее находились своеобразные недостатки, что казались ему банальной глупостью, какой обладали очень многие люди в качестве основной своей характеристики. Господину тяжело было найти себе компанию, да и он не сильно горевал в собственной — разве не приятно побыть наедине с красивым и умным человеком? Последующий разговор шел туго — очевидно, матушка восприняла очень близко к сердцу сказанное. Рандо это мало волновало, ведь он, по сути, не лгал, а с друзьями же нужно быть честным, разве нет? Перед ним находилась дама не менее бывалая, но, как оказалось, и ее можно было загнать в глухой угол, наблюдая краем ока, как она активно обдумывает пути выхода из ситуации. Он слышал несколько раз, якобы тяжело предугадать, о чем думает госпожа Коё. Брюнет был иного мнения, считая, что с ней все очень даже четко и ясно — главное быть внимательным. Если вся жизнь война, а для того, чтобы побеждать, нужно знать себя и врага в том числе, то Рандо пока преуспевал во всех баталиях будних дней. — В общем и целом, дела идут весьма и весьма гладко, — с гордостью заявила Озаки, лучась важностью. С тех самых пор, как эта окия оставалась запустелой и никому не нужной, молодой господин имел честь наблюдать за ее медленным восстановлением и последующим ростом. Дни усердной работы нанятых тружениц и хитрые схемы хозяйки постепенно приумножили бюджет, а затем, когда душ стало больше, силы были брошены на рост качества. Теперь это хорошо зарекомендовавшее себя место оттесняло конкурентов из соседних заведений без видимого труда. Вместе с тем, как начинало расцветать дело Коё после долгого пути, у зеленоглазого был шанс смотреть на то, как неумолимо менялась сама управительница. Сама она того словно не замечала, полностью сосредоточившись на работе, приносящей доход и поднимающей положение в глазах общественности. Рандо был далеко не тем человеком, что мог похвастаться высокими идеалами и духовностью, да и свою, грубо говоря, подругу таковой никогда не считал. И все-таки он был согласен с утверждением, что деньги в больших количествах портят человека. Особенно того, кто кичится своей благородностью и некой «устойчивостью» к соблазнам. Сам молодой человек равнодушно смотрел на монеты любого номинала — да, они могли открыть множество дверей; да, их можно было обменять на желаемое; это все еще не отменяло того, что даже грязь под ногами чище их. Стоило благодарить за такую высокодуховную позицию обеспеченного отца, что не дал дитю шанса изголодаться по деньгам, или просто такой уж уродился? — Как бы что-то трагичное не завершило историю этого места, — ласково добавляя ложечку дёгтя в мед, брюнет на краткий миг поднял глаза на собеседницу — ее щеки чуть порозовели от выпитого, делая симпатичнее и добрее на вид. И пусть это все было далеко не в его вкусе, а достаточно было прибрать ее тяжелый характер, чтобы получилась дама, сошедшая с гравюры для чтения одной рукой. — Жизнь полна иронии. — О чем ты? — Опьяненная успехом даже в те минуты, когда просто думает о своем нынешнем положении, Коё прищурилась, забываясь, что так делать не стоит. Ее постоянные тревожные мысли о том, что однажды наступит день, когда и маски из алоэ не помогут, периодически отступали и терялись на фоне более серьезных соображений. — Твоя мать ушла отсюда, полная сладких надежд на будущее, влюбленная как дитя. Кто знает, с чем доведется отсюда уйти тебе. — Задумчиво изрек Рандо, глядя на остаток вина в своей пиале. Когда он был совсем мальчишкой, то как-то впервые попробовал этот напиток с мыслью, что испивает кровь своих врагов и недругов. Это милое детское воспоминание преследовало его до сих пор. — В конце концов, кто сильно радуется, тот в итоге горько плачет. — Я спасла эту окия от гибели, — Озаки скептически хмыкнула, заслышав народные мудрости из чужих уст. Подобное она ни во что не ставила — те простолюдины, что выдумывали их, что могли знать о ней и ее владениях? Они по своей силе и близко не стояли возле такой блистательной госпожи, что, окажись она в эпоху Хэйан при дворе, то могла бы с легкостью завоевать себе высочайшее положение из возможных — такой великолепной и сильной она является. — С остальным я, поверь, тоже справлюсь. «Какая самонадеянная ты женщина» — эти слова остались невысказанными. «Сильная букэ-но-онна, да только не всесильная» — эти слова пришли на ум, когда госпожа оповестила о том, что должна отойти, ибо о чем-то позабыла, но вскоре вернется. Рандо не сказал ни слова, опуская глаза. Раздумывающий о чем-то своем, мужчина повернул голову сперва в одну сторону, затем в другую, слыша громкий хруст и блаженно вздыхая. Люди постоянно чрезмерно предаются слепому ликованию. Иногда их нужно опускать с небес на землю, и если глянуть с такой точки зрения, то он великодушно делал одолжение всякий раз, когда напоминал, что не вечно веревочке виться. Что ждало Озаки? Он не обладал даром провидения, но скромно присовокупив к догадкам тот факт, что ничто не вечно под луной, напрашивался логический вывод — наступит миг и эту окия она либо передаст избранной наследнице, либо закроет ее. Юный господин не мог унаследовать подобное место, да и не согласился бы. В ожидании хозяйки гость так и не притронулся к алкоголю — какое удовольствие делать это наедине? Враз его скуку поспешила развеять, очевидно, сама вселенная, подсылая компанию. Пока он с неподдельным интересом разглядывал лакированный стол под рукой, ледяными пальцами повторяя узор, напротив него тихо скользнули фусума, а затем напротив него заняли место на дзабутоне. Стоило Рандо поднять глаза, как ему предстал вид куда более животрепещущий, нежели лик госпожи. — Здравствуйте, — с отсутствием всякой уверенности, будто его сюда приволокли силком, Чуя слегка склонился. Блеснувший огонек азарта в зеленых глазах он не уловил, делая усилие, чтобы ничего не забыть — ведение переговоров было далеко не его сильной стороной, но деваться было некуда. — Какая встреча, — проворковал брюнет, мягко кивая в ответ. Он убрал несколько мешающихся прядей за спину, неотрывно наблюдая за тем, как за несколько секунд хозяйкин сын успел поерзать, сменить две позы, и зачем-то зачесать рукой волосы, итак упавшие на глаза вновь. — Не слишком ли ты еще юн, чтобы распивать вино с матерью и ее гостями за одним столом? — А я не пришел пьянство-…а, кхм, я не за этим! — Чуя немедленно вспомнил, с кем разговаривает и что ему не помешало бы не выставлять себя невежей перед тем, от кого ему что-нибудь понадобилось. — Я по делу, господин. — Удивительно, — не намеренный даже на мгновение быть серьезным с этим чудесным созданием, Рандо мерно постукивал пальцами по деревянной поверхности столика. — Какие же у юного господина могут быть дела в такие нежные годы? Очень доселе сдержанный парень не оценил намеки на возраст — ему и без того доставалось издевок за то, что не поспевает ростом за сверстниками, так еще и не хватало, чтобы кроме матери ему и чужие напоминали, что он совсем еще мальчик! — Важные дела, господин, — сохраняя терпение, как учил криками Куникида-сенсей, Чуя выпрямился аж до боли в спине, приподнимая подбородок. Гость эту картину постарался запомнить во всех деталях, ощущая укол сожаления — будь он художником, и тогда этот образ мог бы запечатлеть на куда более долгий срок. — Это по поводу…Дазая. — Ах, вон оно что, — на сей раз удивление не смог скрыть даже такой мастер лицедейства, как Рандо. Мальчишка пришел сюда тайком от матери только ради того, чтобы выведать что-то о своем дружке? Это не столько разочаровывало, сколько накаляло интерес — без особых усилий его личные домыслы подтверждали сами участники возможных интриг. Однако, что заставило Чую обратиться именно к нему? — Этот ехидный шельмец… — Он, — коротко кивнул рыжеволосый, очевидно, соглашаясь с таким ёмким описанием товарища. Рандо пусть и не подозревал о происходящем между ними двумя, но все еще мог быть ему полезен — нужно было только говорить твердо и не давать ему возможности острить и подшучивать. Чуя таких людей не особо жаловал, ведь все эти хитросплетения злого юмора коту под хвост можно выбросить, когда приходишь с чем-то серьезным. Такие, как этот господин, по жизни шли вприпрыжку или катились, как скользкие скумбрии по льду, при этом причиняя неудобства всем остальным. Сам голубоглазый был человеком попроще — расстояние между его словами и действиями было в один шаг, а не сотню поворотов лабиринта, как у некоторых. — Он обычная гейша, — Рандо пожал плечами. Надеясь, что его мать пропала достаточно надолго, чтобы продолжать эту беседу, пока душа не пресытится, гость усмехнулся уголками губ. — Или, скорее, майко — мне неизвестно, к кому его здесь причисляют. Но с чего такой интерес? Самому захотелось пополнить их ряды? — Ни за какие деньги! — Чуя тут же замахал руками, подкрепляя свое ярое несогласие. Еще бы он подобным занимался! Его мужское самосознание бы не выдержало, если бы ему пришлось облачаться в какое-нибудь кимоно с цветочками или облачками, а затем еще и краситься, попутно сидя на попе смирно, пока ему расчешут волосы гребешком, напитанным ароматными маслами. Он, откровенно говоря, и не знал, что на этот счет думает Дазай, но раз уж он подался в гейши, то хотел ведь?.. Улыбка на чужих губах стала явнее, когда Рандо поманил юношу к себе изящным движением кисти и протянул руку, большим пальцем огладив его влажные губы. Тот и не дернулся, попросту не ожидав подобного. Его шокированное выражение лица было одновременно и глупым, и милым — гость прикусил щеку изнутри, подавив желание грубо дернуть его на себя. — А ты думаешь, все дело только в деньгах, Чуя-кун? — Тяга скользнуть этим пальцем внутрь разрасталась как ядовитый плющ, побуждая действовать, но он рисковал лишиться его от подобных забав — Чуя, все же, не Дазай. Второго достаточно перемолола здешняя подпольная жизнь, чтобы он принимал это как должное, пусть и пылко желал в отместку оторвать обидчикам гениталии голыми руками. А первый, ретивый жеребенок, не знакомый с этими кошмарами, не представлял, как можно послушно поддаваться на такое. Рандо это отлично понимал, убирая руку прежде, чем по ней шлепнут. — Продаются за деньги только работницы борделя. — А здесь не бордель, — цыкнул юноша, отсев чуть дальше от этого странного господина и показательно вытерев губы рукавом кимоно. Кончики ушей слегка вспыхнули скорее от того, что он сейчас лгал, ведь застал он дружка своего явно не за игрой в го. Но кроме него об этом никто не должен был знать. — Гейши — люди искусства. Они развлекают гостей, играют с ними. Да и Дазай вон тоже… — Уверен, что знаешь, в какие игры они играют? Тяжело сглатывая, Чуя поскреб зашеек ногтями. Переживания закрадывались в душу такие, будто это с него шкуру спустят, если кто прознает о грязных делах Дазая. Да еще и эти неоднозначные фразы смущали его — клонил ли господин к чему-то, явно намекая, или просто баловался? В попытке успокоить себя, рыжеволосый мысленно твердил, что человек перед ним сам по себе был скользким и просто измывался над ним, малолетним простофилей. Разве не очевидно?.. Неприятные воспоминания замелькали перед глазами. Чуе ничего не мешало считать себя полным дураком, и вместе с этим внимательнее следить за Дазаем, чтобы выяснить, что к чему. Все, конечно, и без его оправданий было понятно, но покоя рыжему все равно не было. Не только с ним, в конце концов, творилось что-то непонятное — в этом месте в целом у всех было что-то да не так. А что касалось этой первоклассной гейши, то что, все эти годы их самой особенной на свете дружбы было выбросить теперь, как мусор в помойку? Лично спрашивать Дазая было делом бессмысленным — этот паршивец тоже любил сарказм не менее, чем рыбы воду, и слушать его означало добровольно выставлять себя посмешищем. В один из дней Чуе на глаза попался выходящий из тясицу Рандо. Юноша только скрипнул зубами — с одной стороны, это был его шанс пойти и попытаться что-то разнюхать. А с другой, нужно было быть реалистом и признать, что они с Дазаем там вдвоем далеко не цветочный чай пили. И сидящий, разумеется, ни за что не признает подобное напрямую. Нужды в этом не было — пока все считают Чую дитем неразумным, он делает свое дело. Или, по крайней мере, совестно старается. — В самые обычные, — голубоглазый нахмурился. Играть в этот фарс было отвратительно, но как иначе? Желание что-то прояснить в сложившейся картине, а не довольствоваться размытыми догадками, пока оставалось неудовлетворенным. — Вам можно изъясняться и попроще, вы, вроде как, не мудрец из гор. — Тебе стоит пошире открыть глаза, дитя моё, — откровенно ухмыляясь подобному сравнению, Рандо начинал постепенно улавливать, куда клонилась беседа. Вероятнее всего, мальчишка стал догадываться о том, что здесь ведется двойная жизнь. Если так рассудить, то забавно выходило - жить в этом месте и понятия не иметь, что есть скрытый уровень. А вот Коё можно было похвалить — не каждый способен так филигранно организовать работу. — Ибо напоминаешь котенка слепого. — Да какой я вам!.. — Чуя наконец не выдержал, едва не ударив по столу — занесенная ладонь приземлилась на него тихо и легко. Вопреки ожиданиям, его ярость, пылающая на щеках и в глазах, никогда не отпугивала собеседников — те только потешались. Но это было ровно до первого кулака по лицу. Правда, такое было только раз, да и после того досталось от матушки… — Ты невообразимо притягателен, когда злишься, — прошептал Рандо сам себе, прежде бархатно рассмеявшись и проводив стремительно уходящего юношу взглядом. — Даже несмотря на то, какой ты глупыш. * * * — Искусство икебаны многогранно. До конца его понять трудно, так как оно требует большого внимания и концентрации. Без должной учебы постичь его глубокую суть невозможно. Ты преисполняешься духовным богатством, когда занимаешься этим делом и каждый раз, при взгляде на готовое творение, ощущаешь его вновь. — Вот как… — Во время ханами, к примеру, ты пассивно созерцаешь. Во время создания икебаны — активно созидаешь. — Ага… — Дар ценить красоту не дается нам свыше сразу при рождении. Нам следует развивать его в себе, чтобы не доживать свой век в темном неведении. Более того, мы лишь часть природы, поэтому часть одной большой икебаны. — Сестрица, а если урезать твои пространные сказания? — А если урезать, то есть цвет, линия и масса. Вдобавок есть невоспитанный ребенок, которому нужно преподать мастерство икебаны. Дазай тяжело вздохнул, прежде глянув на Кэору. Ее прямота была хорошим качеством — нужно было быть действительно смелым, чтобы указывать людям без обиняков на их промахи. Некоторые до смешного глупо выходили из себя в такие моменты, обижаясь на простые факты. И все же, порой ее бездушность начинала раздражать — таких людей хотелось вывести на эмоции любым путем, но в итоге обнаруживалось, что все силы попросту потрачены впустую. — Ты забыла упомянуть сестрицу Душу-Без-Тела, — его замечания до сих пор звучали потешно, но доносились отзвуком из яркого прошлого в настоящее; такое же пустое, как глаза третьей гейши. — Еще слово не по теме и будешь учиться делать икебану у матушки, — меланхолично ответила темноволосая, перебирая приготовленные материалы. Возле квадратной и пузатой ваз лежали мелкие камни причудливых форм, длинная листва, что послужит в качестве направляющих линий, а также крокусы, душистый горошек и хвоя сосны для создания эффекта массы. Спокойно сортируя принесенные заготовки, Кэору напоминала себе, что после основной части работы следует обеспокоиться контрастом и акцентами, о которых сложно думать, пока пытаешься соблюсти первые три критерия. — Почему бы и нет, — Дазай взял маленькую веточку незабудки, про себя немного удивляясь тому, как все эти растения выглядят более-менее живыми в такой сезон. Впрочем, третья сестрица не просто так считалась мастерицей икебаны, не так ли? У нее были свои секреты по уходу за растениями. Да только почему-то за проклятым садом ухаживал все еще он. — Я бы ей белых лилий сложил в эту вазу, еще бы и подписал. — Я думаю, тебе не нужно лишний раз напоминать, что белый — траурный цвет, — негромко отозвалась девушка, не отвлекаясь от поиска чего-то среди своего добра. Обычно она вытаскивала все, что у нее было, потому что майко не приходили в одиночку, а учиться должна была каждая своими руками. Теперь изредка перед ней сидел один только Дазай, которому невесть зачем учиться этому делу, но раз матушка вознамерилась возводить его в ранг гейши, то деваться некуда. Прекрасно зная о его похождениях, Кэору тоже не понимала, что ему даст создание икебаны — на ценителя прекрасного он не похож, ибо происхождение не то, да и умом не блещет. Обучение каким-то распутным трюкам, пригодным для показа только на ложе, было бы ему куда сподручнее. — В этом вся суть, Кэору, тугость твоего ума совершенно не делает тебе чести, — недовольно отозвался шатен, отшвырнув незабудку так, словно обжегся о нее — такой знакомый цвет, уже где-то ему попадавшийся, причем множество раз, наконец пришел на ум. Глаза, те глаза, что прожигали его с ненавистью и отвращением, и, боги, он бы с радостью стер себе память, чтобы никогда больше это видение не мучило его и не взывало к медленно увядающим человеческим чувствам. Он смирился с тем, что душа умрет раньше тела и стоял на этом пути уже достаточно далеко, чтобы не возвращаться. Да и возвращаться было бы некуда, в любом случае. — Говоря вкратце, даже бездомный кот может создать икебану, достаточно ему махнуть хвостом. — Как и тебе достаточно только открыть рот, чтобы тебя презирали все, кто находится рядом, — то, с каким безразличием Кэору говорила, никак не вязалось с тем, что она говорила. Дазай почему-то скорее был склонен ближе воспринять именно ее слова, чем чьи-либо еще — уж больно она серьезно говорила, а такому напору невольно поддаешься скорее, чем крику или издевкам. — Поэтому закрой его. Юноша махнул на нее рукой, складывая на коленях руки. Пусть начинает свой урок. Раньше он пропускал все мимо ушей за ненадобностью информации, а теперь краем уха вслушивался, желая отвлечься хоть на что-то. Если еще совсем недавно в голове было неимоверно пусто, как и в душе, то теперь головные боли и смутные домыслы начинали одолевать его, поворачивать назад и штормить бедного человека, что до конца жизни своей является рабом страстей людских. — Появление токономы как раз поспособствовало появлению стиля сёка — настоящего прародителя. Этот стиль легкий и лаконичный, по-своему изящный. Для новичков он самое то, но так как ты слишком много треплешься не по делу и уже не первую неделю приходишь ко мне на уроки, тебе следует сделать икебану в стиле рикка, — Кэору подвинула ближе шипастый кэндзан. — Рикка — композиция сложная и объемная. Здесь царят свои строгие нормы и схемы, и их нельзя нарушать, если не хочешь все испортить. Получив в ответ молчание и косой короткий взгляд, девушка продолжила, как ни в чем не бывало, не замечая, как поежился парень перед ней, подбирая ноги. Дазай правда старался избегать собственных мыслей, будто они не его вовсе, насланы на него чьей-то жестокой волей, ведь из-за них ему становилось зябко и плохо. Доходило порой до физической слабости, и он едва не сползал по стене, с досадой понимая, что не такой уж он и непоколебимый, каким хотел бы быть — нанесенный в спину удар, откуда не ждали, оказался с ядом и спустя время рана не зажила, а только стала хуже. — Запомни раз и навсегда: в одной икебане должны быть растения и цветы, собранные из одной местности и на протяжении одного сезона. Иначе можешь даже не показывать ее людям и не позорить искусство неумелой поделкой, — Кэору взяла его за руки, чтобы вложить в них подобранные листы, и про себя отметила, насколько они холодны — будто она выбрала их из ледяной воды. — Летом работать сложнее, потому что от резких движений ссыпается пыльца. Поэтому иногда лучше просто поставить срезанные цветы, чем аранжировать икебану. Третья гейша прекрасно знала, о чем говорит. Даже Дазай знал, что все до единой тябаны из чайных домиков были сделаны ее руками. От сезона к сезону они исправно менялись, причем с условием от матушки, чтобы те не смели повторяться. Кэору ни разу не сказала, что не сможет выполнить работу — она каждый раз искусно преподносила готовые работы, не обращая внимания на некоторых недовольных. Те, кто хотел преуспеть в этом искусстве, должны были заткнуть за пояс свою зависть и взять у нее уроки, а не пытаться оболгать ее или вставить палки в колеса. Эта сестрица была лишена духа соперничества и ехидности по отношению к другим девушкам. Она была готова делиться тайнами этого ремесла — все зависело только от того, готов ли учащийся постичь и понять его. — Воспользуйся бамбуком, — Кэору снова и снова подавала подопечному растения, тщательно следя за каждым действием. Дазаю этот нудный процесс, как ни странно, почти понравился — пока усиленно думаешь, где и как расположить тот или иный элемент, учитывая не только его цвет, но и как оно будет смотреться в готовой композиции, то забываешься. Когда ловишь рыбу, проводишь время с любимым человеком и делаешь икебану, то время и дурные мысли улетучиваются. Последнее он пробовал прямо сейчас, прикусывая губу. — А здесь смени мелкие цветы на стебли. Россыпь красок не всегда лучший вариант. Это не наряд куртизанки. Дазай не перечил, следуя указаниям. Когда он неловко попытался пересесть поближе и случайно оперся рукой на круглый кэндзан, то заточенные деревянные колышки больно закололи ладонь. Едва он убрал ее, вновь принимаясь за работу, как посетило бесноватое желание испытать эти ощущения по второму кругу. Пока Кэору сидела спиной к нему, подобравшись ближе к старинному кайдан дансу и что-то перебирала в ящичках, он что есть мочи давил одной ладонью на другую, ощущая, как едва ли не в мясо вонзаются острия. Постепенно усиливая напор, ощущая, как дрожат обе руки, кареглазый неотрывно смотрел на них, отдаваясь боли. У нее, как оказалось, было множество самых разных оттенков, а он об этом не догадывался до начала этой чудной осени. Боль от потери отца теперь стала не основной, а лишь одной из кучи иных, выстроенных в ряд, но с легким запахом чего-то родного. — Оставь жертвоприношения для других мест, — Кэору повернулась, застав эту картину истинной одержимости, и безжалостно с размаху ударила по чужим рукам вытянутым деревянным ящичком. — Растения предпочитают воду больше крови. Дазай тотчас отдернул их, глухо застонав сквозь сцепленные зубы — медленно насаживать их было не так мучительно, как резко вбить, в придачу получив по костяшкам. Сестрица на это никак не среагировала, смерив лишь нечитаемым взглядом. Она, разумеется, знала, что там творится с этим душевнобольным ребенком. Слышала о его попытке лишить себя жизни, слышала о том, что там с ним делают клиенты. Это не вызывало ни великого сочувствия, ни возмущения, ни шока, ни ужаса — ничего. Жизнь привела его сюда, а выхода не предоставила. Что еще было говорить? Ее саму сюда привели родители, что имели возможность вполне достойно ее воспитать и не дотягивали каждый день в бедности. Тем не менее, таково было их решение — лишняя дочь им не нужна. Ей тоже нужно было причитать и проклинать всех и вся, пытаясь утопиться, к примеру? Как были просты, и одновременно безумно сложны любимые ею икебаны, таковым был и ответ — так сложилась жизнь. — Икебана — это медитация. Глубокое успокоение и познание себя, — терпеливо продолжала гейша, за мальчишку добавляя деталей в почти собранную композицию. На ее вкус, чего-то недоставало. — Но пока ты только познал новую грань сумасшествия. — А это мое познание себя, сама сказала, — шатен прижимал дрожащие руки к груди, чувствуя, как пульсирует в них не столько жизнь, сколько боль, уже вплетшаяся в его естество. — У вас на что ни глянь, так все медитация. Вы бы могли что поновее придумать уже. — Если тебе так претят устои, то создай что-нибудь свое, — предложила гейша, протягивая желтый сухой стебелек, что мог сломаться даже от ветра, не то, что от касания. — Что-нибудь достойное, чтобы это признали другие. И тогда будет поновее. А до тех пор сосредоточиться на успокоении. Дазай вгляделся в чужое лицо, аккуратно принимая растение. Необычайно большие глаза, совершенно черные, как непроглядное ночное небо, смотрели в саму его суть. Иногда она напоминала ему рыбу — не хватало только плавников и жабр. Такая же равнодушная, смотрящая подолгу и с непонятно каким мотивом Кэору обладала широким округлым лицом, не отличаясь особой красотой. Сколько бы ее ни обсуждали за странную походку с легким наклоном вперед, сколько бы ни шептались и ни говорили в лицо о том, как ее перепонки между пальцами неестественно велики, будто она выбралась из воды, а не из человеческой утробы, а молодая гейша всегда отвечала одно: «стало быть, мои родители поэтому избавились от меня – я пугала и отвращала их так, как пугаю вас». Вспоминая эти слова, шатен со странным чувством осознавал, что в какой-то мере понимает ее и даже испытывает нечто схожее. Хотя уж его-то жизнь привлекательностью не обделила совершенно. Разве только достойной судьбой. — Я успокоюсь лишь в случае, когда эти цветы в рикке будут ядовитыми, а клиент вдохнет их запах и скрючится замертво, как мушка, — Дазай действительно предложил свое нововведение, скрещивая на груди руки. — Икебаны из ликорисов, в придачу украшенные листами с кёка-пародиями и высмеиваниями — вот чего заслуживают наши с Хитоми клиенты. — Во-первых, не важничай — не только вы с Хитоми вынуждены стелиться под гостей, — Кэору дернула его за руку к недоделанной икебане, принуждая закончить. — Во-вторых, это ты сейчас скрючишься замертво, если не начнешь относиться к этому серьезно. Прошло уже немало времени, чтобы ты хотя бы основы запомнил, но ты все еще продолжаешь отлынивать. За более, чем полтора месяца, ты смог сделать только одну сносную икебану. И ту матушка посчитала мусором. — Зато я стал искусно играть на сямисэне, а это занимает годы тренировок, — пожал плечами юноша, наспех воткнув какой-то небольшой цветок прямо в бамбук. — На нервах у тебя лучше получается, Акеми не врала, — Кэору безжалостно выдернула его прочь, бросая обратно кареглазому. — Вроде мастеришь такие штуки, а фантазии никакой, когда дело касается слов, — Дазай медленно поднялся, словив брошенную в него веточку поздней гортензии, и, неотрывно глядя в глаза, откусил несколько лепестков, громко сглатывая. — Ах, как славно быть гейшей, зарабатывая деньги. Ах, как грустно быть глупой, повторяя за кем-то. Начиная напевать что-то бессвязное, но достаточно оскорбительное, шатен целенаправленно убрался из комнаты, задом направляясь к выходу и попутно заправляя за ухо уцелевшие остатки цветка. — Бросаюсь за негодяем в сердцах — не замечаю, что нету своей головы на плечах, — напевая скорее странного толка самодельные хокку, Дазай выбрался в коридор, резко затворив фусума — Кэору только медленно поднималась с места, когда он уже был таков. Не зная, куда податься, шатен бездумно шарил взглядом по коридору, натыкаясь им на узкую полку, где пристроилась небольшая кинцуги-ваза. Изделие было само по себе красивое, а золотой шов добавлял ему шарма и подсказывал, что у предмета есть своя история. Об этом ему однажды рассказывала Акеми. В один из редких дней он слушал ее и запомнил, что техника кинцуги — это своего рода реставрация керамических изделий. Разбитая посуда не заканчивала свою жизнь, когда раскалывалась на осколки — стоило применить к ней эту технику и она обретала продолжение существования, после реанимации демонстрируя шрамы пережитого. Если было опустить, что о тех трех разновидностях ремонта он забыл, то в целом очень даже неплохо усвоил урок, в силах дать внятный ответ и передать знание дальше. Обычные вещи, неодушевленное барахло, уступали человеку. Почему тогда их расщелины и трещины можно было склеить, а его шрамы, следы от укусов и метки чужой порочной страсти нельзя было попросту залить золотом? Почему он не мог обрести эту новую жизнь в другой ипостаси, перерождаясь? Почему продолжал жить дальше жизнью, разбитой на осколки, валяющиеся под ногами? Хотя, нет. Он ошибался. В груди неприятно сдавило, прежде чем стало слегка щекотно — истеричное хихиканье стало вырываться наружу, постепенно становясь громче. Как же, разве звенящие монеты в уплату за его услуги не являются пресловутым золотом? Куда бы он ни посмотрел, это все будет преследовать его, въедаться все глубже, как засохшее чужое семя, и больше никогда ничем не вытравится. — Ты совсем как злобный дух, — Кэору так резко возникла рядом и потянула его за ухо, что Дазай аж дернулся, немедленно выворачиваясь из ее хватки. На пол шлепнулся цветок. — Ходишь, заливаешься зловещим смехом безо всякой на то причины, пока все заняты. Вернись к работе, мы не закончили. — Ты выставляешь себя на посмешище своей неспособностью справиться с каким-то оболтусом, — грубо оттолкнув девушку, юноша миновал ее, подбирая гортензию и быстрым шагом направляясь прочь. Вопреки ожиданиям, никто за ним не погнался и не попытался вернуть обратно пинками. Акеми бы уже подняла на уши добрую половину дома, крича на него и силясь добиться результата, в то время как Кэору безмолвно проводила его взглядом, не мигая. Затем девушка слегка прищурилась, вспоминая, как ей твердила матушка делать глаза визуально меньше, чтобы лишний раз не пугать гостей и других сотрудниц. Дазай, в свою очередь, пользуясь внезапно обретенной волей, пусть и весьма ограниченной, обошел несколько коридоров, ни разу не заглянув ни в одну из попадающихся на пути комнат — поднимать крики и писки желания не было, да и видеть кого-то тоже не хотелось. Все чаще у него появлялось желание забиться в дальний угол, где не пахнет человеческим присутствием, и проводить там часы напролет, в абсолютной тишине и темноте, что будет соответствовать его внутреннему состоянию. Ноги сами привели его в отдаленную части окия, к двери, ведущей в купальни. Сегодня с утра он не успел толком умыться — сразу погнали в лавку красильщика, а потом нужно было заглянуть к плотнику. Да и тщательно вычищаться, проводя здесь сколько потребуется времени, ему позволяли только в день, когда были запланированы приемы клиентов. Все было только для них и ради них, и некоторые майко даже жаловались, что матушка уважает только гостей, а своих подопечных, что должны быть ей второй семьей и названными детишками под ее крылом, гоняет до седьмого пота и порой запугивает, заставляя по-черному трудиться. Акеми приходилось брать на себя все это недовольство и увещевать девочек либо грубо пресекая эту болтовню, либо поясняя, какой сложный у госпожи период и как ей непросто все держать под контролем. По возможности сама первая гейша уделяла внимание этим все еще детям, нуждающимся во внимании взрослых. Без нее нетерпеливая к рабочим Озаки бы уже могла несколько раз потерпеть крах. Легонько притворяя дверь в купальни и входя туда спиной, напоследок поглядев в обе стороны, не идет ли кто, Дазай наконец повернулся, едва что-то видя перед собой от пара. Кто-то, должно быть, уже здесь плескался, успев улучить безлюдный момент. Задавшись вопросом, кто бы вот так среди бела дня решил сюда наведаться, зная, что майко такую наглость себе не позволят, а все гейши, вроде как, заняты, и некоторые даже не в окия в эту минуту, парень ослабил пояс своего кимоно, босыми ногами ступая по деревянному полу. Так по борделям бегали только проститутки — в отличие от гейш и их учениц им не позволялось надевать носочки. Он итак с самого начала ходил без них, даже когда было холодно и хотелось хоть немного согреться. А с тем, как Кэору выразилась, что матушка решила воспользоваться не только им и Хитоми, то она, очевидно, намеревалась раздеть ножки всех в этой окия. Разве только кроме своих и своего дражайшего сына, разумеется. Планируя остаться здесь и отогреться, Дазай огляделся в поисках хотя бы одного мешочка с рисовой шелухой и бобовым порошком — стоит намыть лицо как следует, и уже будто слой грязи от чужих презренных взглядов снят. Хоть эта процедура свежести и здорового вида ему не придаст, но ходить грязнулей он не мог — привитые отцом нормы до сих пор не изжили себя. Без стыда заходя в присоединенное небольшое помещение, где находился загадочный некто, юноша уже открыл было рот спросить, куда подевались все умывалки для лица. Ожидая как минимум визга или немедленных требований выйти отсюда, Дазай не ступал дальше порога, вглядываясь в туман из пара. По логике вещей мира сего он действительно должен был представлять какую-никакую угрозу для молоденьких девочек, но так уж сложилось, что он не видел в них ничего интересного. К тому же, даже при возможности купаться с одними парнями он бы предпочел женскую компанию вновь — вид чужого мужского тела едва ли не отвращал его, напоминая обо всех пережитых унижениях. — Это...? В глаза шатену бросилась расплесканная на полу вода. Пусть здесь всегда была высокая влажность, но не настолько, чтобы намокли даже его ноги, а дерево уже не впитывало ни капли. Запоздало понимая, что жидкость постепенно стала окрашиваться во все более бордовый оттенок, сердце пропустило удар, а по коже шмыгнули мурашки. За годы жизни в девичьем обществе, а особенно после тесно проведенного вместе времени из-за специфики работы, Дазай знал о том, о чем некоторые взрослые мужчины даже не догадывались. То, что каждый месяц женщины кровоточили, для него было не тайной — он несколько раз видел, как девочки стараются быстро смыть кровавые потеки со внутренней стороны бедер или отстирать запачканную юкату, чтобы не заметили другие. Подобным здесь было никого не удивить — даже он со временем попривык, желая забыть о том, что есть господа, которые жаждут совокупиться с девушкой в подобном состоянии, как можно сильнее пачкаясь в этих нечистотах. Чего только не услышишь во время общих сборов, в конце концов. Но представший перед ним вид этого кровавого потока, будто здесь воды не было вовсе, настораживал. Медленно поднимая глаза и делая неуверенный шаг вперед, сперва он увидел ноги, по которым текли эти ручьи, а затем на свой страх и риск не отвернулся, продолжая открывать для себя не самый приятный вид. Последнее, чего он ожидал, так это не до конца раздетую сестрицу Акеми, держащуюся за край большого деревянного чана. Здесь было жарче, чем летом под палящим солнцем, но ее ноги тряслись так же, как в лютый мороз стучат зубы. Серьезное лицо гейши выглядело изможденным. Вся перепачканная в крови, хоть и без видимых ран, она едва стояла самостоятельно, второй рукой слабо пытаясь прикрыть частично обнаженное тело. Дазай лишь краем ока скользнул по широким бедрам и выдающейся голой груди, тут же вновь переводя взгляд то вниз, то вверх. Пальцы непроизвольно смяли так и не выброшенную ранее ветку гортензии. — Что ты?.. Сложить слова в понятное предложение ему не позволяло замешательство. Дазай не понимал ни откуда сочилась эта кровь, ни почему сестрица выглядела так, будто ее здесь пытали, ни что она здесь делала в такое время — эта гейша, в конце концов, второй наиболее занятой человек после хозяйки. Делая еще один шаг вперед на свой страх и риск, юноша наступил в еще большую лужу. От легкого металлического запаха стало до тошноты противно. В эту секунду он готов был забрать свои слова назад, когда утверждал, что его уже ничем в этой жизни не удивить — с ним весьма редко случались ситуации, когда он не знал, что и думать, походя на маленького потерянного мальчика. Как только Дазай стал лучше видеть сквозь значительно поредевший пар, то захотел было подойти вплотную, но едва не поскользнулся, следом тоже хватаясь за тот же чан с водой, чтобы не оказаться в этом болоте грязи. — Позови… — побледневшая Акеми негромко зашептала, загнанно дыша. Только вблизи Дазай заметил, что до этого она, должно быть, рыдала — что такого здесь произошло, чтобы в итоге вылилось в подобную сцену? — Позови мне…Кимико. Живо. Парень стоял, словно завороженный, глядя на человека в неимоверно разбитом состоянии. Видеть того, кто постоянно находится на пике своих возможностей и господствует над другими, руководит ими и стоит выше, в таком положении было необычайным зрелищем. Тот, кого ты привык видеть полным сил и мощи, внезапно может оказаться тем, кому достаточно сделать подсечку и одним верным движением утопить в луже собственной крови. — Дазай… Трясущаяся ладонь едва ощутимо толкнула его в грудь. Медленно отступая прочь, постепенно приходя в себя, юноша только через мгновение после того, как почти поскользнулся, тут же бросился прочь, бегом направляясь на поиски второй гейши. Тошнота, медленно накатывающая на него, грозилась вырваться наружу рвотой в любую секунду. Он не понимал то, что увидел. Поскальзываясь и ударяясь о стены то тут, то там, он не мог уложить это в голове. И он не знал, как объяснить срочность Кимико. Не знал, как увести ее так, чтобы никто другой не пошел следом. Не знал, что делать, если ее не окажется в окия. Этот жуткий вид неотрывно стоял перед глазами, и дергая все фусума по пути, какие только попадались, с колотящимся в груди сердцем, Дазай уже знал, что стоит ему только погрузиться в дрему, как эти кошмары настигнут его. Возможно, позже он почти осознает, что за картина явилась ему, а пока он лишь беспомощно мчится неведомо куда, падая и поднимаясь. Пока в окия каждая секунда каждого дня была наполнена событиями, далеко не всегда приятными, снаружи осенний день был самым обыкновенным — неспешно тихим. Кимико, поддавшаяся тому внешнему покою, в каком пребывала природа перед погружением в сон, вздрогнула, едва ее нашел через силу дышащий Дазай, падая перед ней на колени. Он выглядел как никогда жалко в эту секунду и вызывал желание обнять его, дать успокоиться, а не оставить запыхаться в попытке что-то сказать. Через приоткрытые сёдзи в комнату залетел красный кленовый листок. В неясной девице спешке они оба наступили на него, покидая это место. Следом влетела стрекоза, присаживаясь на тот же лист, а затем их обоих сдуло ворвавшимся ветерком в угол. Осень нынче была задумчива.