Порок в розовом саду

Вновь засияло В разрывах туч грозовых Вечернее солнце. На эту сторону гор Белые цапли летят. Фудзивара-но Садаиэ

Октябрь стремительно катился навстречу холодам ноября, подгоняя зевак сословий как высших, так и низших выйти из домов и отправиться любоваться пестрыми красками осени — момидзигари, в конце концов, никто не отменял. Не одной же весне приковывать к себе взгляды опьяняющими красотами и побуждать слагать стихи о любви и юности — более сдержанной осени тоже есть что показать людям, полупрозрачными намеками то проносясь мимо ветерком с запахом снега, то соблазняя обманчивым теплом показывающегося из-за облаков солнца. — Брысь. — Мя! — Тебя зашибут, если увидят! — Мяу! — Хочешь, чтобы здесь все с ума сошли? Кыш, кому сказал! За всю жизнь Дазаю доводилось вести занятные диалоги всего несколько раз. Один из них случился секунды назад, когда ему пришлось силой отлучать кота от лампового масла, которое он хлебал с аппетитом, достойным пастушьего пса после целого дня работы. Нацумэ всячески отказывался оставлять случайно найденную вкуснятину, брыкаясь и выпуская когти, но что он мог поделать против целого человека, закинувшего его себе на плечо и ушедшего прочь, как ни в чем не бывало? Спеша выпустить кота на улицу и отогнать подальше от порога, юноша тяжело вздохнул, бросив взгляд на затянутое тучами небо. Люди может и взрослеют, и старше становятся, а ума у них нынче не больше, чем у тех же детей — многие верят, что если застать кота за питьем лампового масла, то он совершенно точно оборотень. Дазаю хотелось спросить, что такого сверхъестественного в том, что коту приглянулся рыбий жир, однако с той же матушкой спорить резона не было. Она бы и вовсе на месте померла, должно быть, если бы такая картина попалась ей на глаза. Уже раз она упоминала, что ей не нужно, чтобы этот прибившийся усатый оказался бакэнэко, а после подобного бы точно окрестила его нечистью, веля в лучшем случае унести куда-то. У Дазая были смутные сомнения на сей счет — что-то подсказывало ему, что Нацумэ, как кот умный и сообразительный, все равно бы так или иначе вернулся. Он уже стал частью этой семьи; большой, больной и абсолютно неправильной семьи. Отправляясь за рабочей одеждой, Дазай прошел мимо одной из комнат, где сестрицы Кэору и Кимико вместе с юными майко перебирали парадные одежды своей госпожи, готовя из них целую очередь для последующих выходов. К Озаки два дня назад приехала подруга из самого Эдо, и по этому поводу хозяйка устроила здесь невесть что, словно принимала самого сёгуна: тут вам и ночная чайная церемония, что длилась до пяти часов утра и требовала умелой мастерицы, способной должным образом перетереть листья и сделать порошковый чай прямо при гостях; и намеченные прогулки по окрестностям с целью познакомить эту госпожу Мива с местом жительства давней подруги; и, разумеется, целые горы работы, павшие на плечи майко, гейш и Дазая. Надевая рабочую хлопковую кофту, он то и дело тер глаза, чувствуя жжение — с недавних пор сон почти покинул его, оставляя от полуночи до самого рассвета ворочаться и желать забытья хоть ненадолго. Из-за отсутствия разделениях меж днями они слились воедино, и рутинные будни казались еще хуже уставшему парню, пытающемуся удержать в уме все дела, какие нужно переделать. Благо, что сестрицы до сих пор утруждались и пинали его, когда нужно было куда-то сходить, ведь он периодически забывался, простаивая по десять минут и больше перед воротами в попытке вспомнить, куда шел. Кимико говорила ему, что он пусть и выглядит так, будто вместо волов таскает целые груженые возы денно и нощно, зато стал смотреться старше — не только благодаря более сносному и тихому поведению, но и на лицо были некоторые перемены, как вот чуть прибавившийся рост. На это Дазай не отвечал ничего. Бытовала теория, что все взрослые выглядят плохо и если твой внешний вид ухудшился, как и внутреннее состояние, то ты, стало быть, взрослеешь. Она разбилась в пух и прах о реальность — все еще вокруг были некоторые люди, кто давно не был ребенком, а выглядел очень даже хорошо. Даже размытые воспоминания об его отце твердили то же самое, пусть он и предпочитал не думать о нем лишний раз. Особенно с той встречи с Рандо, когда снова мысленно опозорил память о родителе. Подвязывая тесемками рукава, чтобы сподручнее было мыть и стирать, шатен зевнул. Работать возле майко означало неволей разузнать обо всем происходящем, да еще в таких красках, что плеваться захочется. В этот раз ему вручили целую гору посуды и прочей кухонной утвари, чтобы он перемыл ее. Хотел молодой человек того или нет, а вынужден был слушать, о чем треплются готовящие рядом девушки. Некоторым ученицам было куда более по душе возиться с продуктами, чем с теми же икебанами или музыкальными инструментами. И пусть их принуждали обучаться всему, но внимание на их склонности тоже обращали — если вовремя уловить эти особенности и культивировать их, то можно получить отменных и преданных своему делу тружениц позже. — …а ты видела, что эта госпожа привезла с собой? — Ты о той маленькой коробочке, да? — Да-да, о ней. Я не успела разглядеть, что там, но вроде ничего особенного. По крайней мере, ничего такого, что не найти у нас. Потрошить рыбу было делом непростым — эти двое в четыре руки пытались справиться с непосильной задачей. Дазай искоса поглядывал на них, зная, какой это труд — на себе не единожды испытал эти тяготы, всегда пачкаясь в скользких внутренностях. После него еще не раз приходилось переделывать все, если он не до конца успевал испортить тушку. Девочки, тем не менее, ловчее его справлялись с рыбой сайра — парень даже отвлекся ненадолго от своего таза с холодной водой, по локоть ныряя туда руками. После такой работы бинты приходилось еще долго сушить, но снимать их перед этим, чтобы не намочить, он категорически отказывался — это было его личным делом, и не стоило тыкать ему носом. — Не знаешь случайно, как эти штуковины называются? — Ну, я вроде слышала, что оно называется…хм…бэнто, что ли. — Может и бэнто, поди разбери, — одна из девушек пожала плечами, отодвигая рыбьи внутренности в сторону. Дазай бросил очередной краткий взгляд ей под руки, сидя на полу подальше от них — надо будет улучить момент и забрать потроха, чтобы потом скормить все это Нацумэ. Ему уже пора было готовиться к зиме и набирать вес, чтобы пережить ее. А он, как всемогущий человек, готов помочь брату своему меньшему в этом нелегком деле. — Нам все равно никогда так не жить. — А я бы хотела попробовать, если честно, — мечтательно вздохнула вторая, помогая собеседнице с особо крупной рыбой, чья чешуя отскакивала во все стороны во время чистки. — Ты бы хотела побывать везде, а не просто скушать лосося из коробочки, — хмыкнула первая, тонко подмечая, о чем тяжело вздыхает подруга, пока они вдвоем осторожно пытаются извлечь тонкие кости. Ответа не последовало — лишь еще один вздох и опущенный взгляд. Девушки были еще сравнительно молоды, а уже понимали, что им отсюда никуда не светит выбраться. Выйти замуж, дабы покинуть это место — тут легче сказать, чем сделать. К тому же, подобный вариант развития событий не сулил абсолютного везения — почем знать, за кого доведется пойти и что этот человек решит сделать с тобой впоследствии? Найти того, с кем можно будет исследовать протоптанные другими дорожки и любоваться красотами родной любимой страны, а не принудит сидеть дома и прозябать с детьми в одиночестве было чем-то из разряда приятного сна, что утром без остатка выветрится через приоткрытые сёдзи. Впрочем, не только у девиц в этом доме судьба сложилась неприглядно. Дазаю путь тоже был заказан, да еще и похуже — он мало того, что вынужден был удовлетворять чужие грязные прихоти, так еще и не мог питать даже теневых надежд на то, что сможет выскочить замуж за кого-нибудь и сбежать отсюда. Ему-то хватило бы смелости согласиться на предложение от любого господина, даже самого страшного на свете, а в итоге сбежать от него и зажить как душа пожелает. Была, правда, только одна загвоздка в таком блестящем плане — он не родился девушкой. И это закрывало ему множество дверей, хоть и давало вместе с тем свои преимущества. Одно из таких было тем, что он бы не влип в историю такую, в какой оказалась старшая сестрица Акеми. Если бы только к Озаки по счастливому стечению обстоятельств не приехала эта госпожа Мива и не привлекла к себе все внимание не только хозяйки, но и других из-за некой эксцентричности, то первая гейша бы не обралась еще больших проблем. Ему так никто и не потрудился пояснить в тот день, что он увидел. Однако еще не раз и не два парень думал об увиденном, пытаясь сложить два плюс два. Сразу после того, как он привел Кимико, его вырвало за домом остатками той жалкой пищи, какую он успел перехватить ранее. А после того он ни на минуту не мог забыть об этом происшествии, молча исподлобья глядя то на одну сестру, то на другую. Те делали вид, что абсолютно не замечают этого, продолжая делать свои дела. В конце концов, Дазаю снизошла догадка, которую он тотчас захотел забыть, будто ее никогда и не существовало. Это был промах то ли самой Акеми, что она допустила подобное, то ли чей еще, но такое могло случиться с каждой, кто уже расстался с невинностью. Ему разве только не светят такие инциденты, и он природе за это даже благодарен. Через несколько дней после этого (боги не щадили его и дальше) ему пришлось перетерпеть еще один не менее отвратительный прием особо сумасшедших клиентов, что пожелали одновременное присутствие Хитоми и Дазая. Он до последнего не верил, хотя ожидал подобного исхода — в конце концов, ему пришлось лежать на полу, до крови кусая губы, и стараться смотреть куда-нибудь в потолок, только бы не встречаться взглядом с мучителями или с самой сестрицей, пока их вдвоем сношали с особым желанием незнакомые им господа. И даже тогда, лежа под очередным потным содрогающимся телом, прерывисто дыша далеко не от удовольствия, он понимал, что если он после этого отряхнется и вымоется, то самой Хитоми придется куда сложнее — в любой момент может оказаться, что чужое семя въелось куда сильнее ожидаемого. И Ками-сама весть, как они там от этого береглись, эти девицы, но осознание их совершенно печальной участи совсем как-то омрачило его последующие дни. Даже больше, чем тот стыд, который он испытал, когда их заставили лежать плечом к плечу, держась за руки — видите ли, такой вид куда сильнее прельщал обнаглевших развратников. — Помой это тоже, — вдруг Дазаю сунули под руки плетеное сито с чем-то засохшим внутри — кто-то так и бросил вещицу после использования, не позаботившись должным образом. На его вопросительный взгляд девушка неловко повела плечами, вскинув брови. — Пожалуйста…? — Да что ты его просишь, — ее товарка цыкнула, легонько толкнув вторую. — Это его обязанность. Поди-ка лучше сюда… Темноволосая привлекла другую к себе, что-то показывая ей и негромко говоря, обращая все ее внимание на себя. Дазай без лишних возражений принялся мыть поданное, но не упустил случая брызнуть грязной водой на подол чужой юкаты совершенно случайно, когда одна из девушек уходила прочь из кухни. Вторая неуверенно застыла, глядя на мальчишку, который даже глаз не поднял, продолжая сосредоточенно намывать скользкую керамику. Шмыгнув мимо, она осталась сухой, и облегченно выдохнула. Этот парень был полон загадок, и пусть он не был образцом нравственности и благости, он все еще был живым человеком. Шатен сдул упавшую на глаза прядь волос, выпрямляясь, чтобы затем вновь сгорбиться до хруста костей. Даже сейчас, вновь и вновь окуная руки в воду, он вспоминал ту купальню, полную крови, и не мог избавиться от преследующих видений. Особых сожалений и сочувствия к Акеми он не испытывал, но не без доли интереса думал о том, не были ли он сам косвенной причиной ее напряжения на таком уровне, чтобы случилось подобное. Думая, что испытывает укол вины или чего-то подобного, он ошибся — развитая далее мысль ничего в нем не задела. Хотелось просто повторить бездумно за Кэору ее слова о том, что жизнь сложилась так, а не иначе, и что было теперь поделать? Биться челом о землю, расшибая его? Или бежать и прыгать в реку? Он, откровенно говоря, уже разок попытался жизни лишиться, но даже тогда ему не повезло. Принимая и свою неудачливость, и отвратительно складывающиеся события, Дазай как-то все еще продолжал день за днем вставать со своего футона, выбираясь из-под потрепанного стеганного одеяла, чтобы продолжить этот круговорот злосчастья. Оставалось только надеяться, что гибель сама застанет его, раз он ей даже даром не сдался. Вздыхая и отирая брызги с лица о свое плечо, кареглазый вытер следом и руки о рабочую одежду, глядя на перемытые блюдца, чашки и другую посуду — стоило только подуть на эту гору и тут бы лежала такая же куча осколков. Позволить себе подобное он не мог в этот раз, потому что мыл-то ее он, а не кто-то другой. Дазай поднялся на ноги, с чувством потягиваясь, и замечая в окошко, как тихо спешат из дома в дальний угол сада майко, таща за собой циновки. Они напоминали ему в эту секунду мышей, шустро перебирающих лапками в попытке умчаться с добытым зерном в зубах. Так сложилось, что генеральную уборку раз в год никто не отменял. Матушка знала, что ее принято проводить в одно и то же время, выбранное правителями, но в здешнем случае она происходила непременно осенью, а не по весне, как велели установленные порядки. После зимы в этой окия так или иначе все равно наводили довольно основательный порядок, ведь Озаки, разумеется, не хотела заработать косые взгляды и плохую репутацию, ничего не делая, когда все в городе суетятся. Просто Коё не терпелось отличиться еще как-нибудь. И, как единственная управительница этого места, она сама назначала правила, какие ей были по душе. Правда, им она вынуждена была подчиняться вместе с остальными. И теперь, когда ее подруга так неожиданно наведалась в окия, где планировалась уборка, Коё пыталась как-то совместить все и сразу, веля ученицам работать только когда ее и госпожи Мива нет поблизости, или когда они отправляются в гости. Очевидно, сейчас они тоже где-то пропадали, наслаждаясь сытой жизнью — послушные майко спешили выбить собранные по дому циновки, а иные из них украдкой вытирали сажу с потолков и светильников. Окидывая кухню голодным взглядом напоследок, юноша тяжело сглотнул — сейчас бы он многое отдал за маленькую мисочку мисо-супа, если бы представилась возможность. Он и в детстве, когда попал в окия, часто недоедал — до сих пор помнил, как после целого дня беготни влетел сюда в поисках чего-то съестного, и в попытке избежать наказания или ругани, быстро схватил какую-то зелень, впиваясь зубами в сочные стебли. С тех пор Дазай на всю жизнь выучил, что такое сельдерей и что он его больше не ест вне приготовленных блюд. Направляясь к себе, чтобы провесить для сушки намокшую одежду, шатен вовремя успел в одном из коридоров сделать несколько резких шагов назад, чтобы схорониться в одной из маленьких комнатушек, прилегающих к общим. После его встречи с сенсеем Чуи и недолгого душевного разговора с этим прекрасным мужчиной Дазай больше не питал особого желания попадаться ему на глаза вновь. Он готов будет к новому свиданию только после того, как превратится в девушку, и никак иначе. У кареглазого не было ни капли сомнения в том, что господин Куникида, оказавшийся тут, в прихожей, вновь в поисках ученика, сумеет узнать его, даже если показаться ему на глаза безо всех прикрас и макияжа. Не то, чтобы эти слои краски совсем уж не меняют лица, ведь обычно после приготовлений для банкетов все майко как одна на вид — можно различить их только по украшениям и кимоно, но его случай был из ряда вон выходящим. Что разряженным, как недешевая ойран, а что в таком виде, в каком мать родила, он был привлекателен и его можно было заметить издалека, этого было не отнять. И бедный, ничего не ведающий учитель, и запутавшийся, недовольный хозяйкин сын сошлись бы на его счет в этом мнении. Дазай затаил дыхание, слыша, как за тонкими, наспех задвинутыми фусума по коридору мимо него пронесся широким шагом Чуя. Сколько времени уже прошло с тех пор, как они были настолько близко друг к другу физически? Он наверняка и не сказал бы, но мог поклясться, что учуял чужой запах даже через перегородку из дерева и рисовой бумаги, успев позабыть, как слаб перед естественным ароматом этого проклятого мальчишки — он, в отличие от всех этих девиц, не злоупотреблял какими-то штучными запаховыми водичками. — Я в последний раз прихожу за тобой вот так, — строго отчеканил блондин, поправляя очки. — В следующий раз я откажусь от тебя. И некому будет тебя учить. И тогда ты не достигнешь цели, опозоришь семью и тебе придется влачить жалкое существование. Поэтому прояви дисциплинированность и слушай своего сенсея. — Да, сенсей, — Чуя бросил заученную фразу, прекрасно зная, что Куникида еще несколько тысяч раз повторит эти угрозы, но на самом деле никогда не оставит его вот так — он уже как-то проговорился, что на самом деле не позволит ему, сыну госпожи Озаки, покатиться по наклонной и сделает все возможное, чтобы дать ему возможность на достойное будущее. Даже его родной дядюшка настолько не беспокоился о его судьбе, как этот чужой человек, строящий из себя абсолютно холодного и бездушного преподавателя. Было ли так оттого, что господин бездетен и так реализует свою родительскую нежность? По крайней мере, женщины в таком ключе шушукались о нем за спиной. — Чего встал? — Мужчина уже было сошел на тропинку из камней, но когда заметил, что юноша не следует за ним, то вернулся, вопросительно вскидывая бровь. — Призрака увидел? Чуя усилием воли заставил себя промолчать и не спросить сенсея, действительно ли он считает подобный вопрос забавным. Но, судя по плохо скрываемому довольству в тоне, да. Нехотя делая несколько шагов навстречу, рыжеволосый оглянулся. То ли ему показалось, то ли он ощутил чье-то присутствие совсем рядом, не понимая, из-за чего сложилось такое впечатление — послышалось ему чье-то дыхание, или же что-то еще, он не мог ответить, но однозначно почувствовал напряжение, поглядев напоследок в том направлении, откуда пришел. Подозрительно падающая на одну из задвинутых ширм тень сперва привлекла его внимание, и он протянул руку, чтобы отодвинуть фусума, но Куникида-сенсей как раз в этот же момент утратил остатки терпения — вместо дверей, ведущих в одну из множества комнат, дернули на себя Чую, увлекая прочь. Дазай, видящий тень от чужой руки так же, как и была заметна его собственная, тяжело выдохнул, откидывая голову назад. С одной стороны, смысла прятаться по углам от Чуи не было — он вор, что ли, чтобы вот так скрываться? А с другой особо встречаться с ним и его учителем ни желания, ни нужды не было — очень даже наоборот. Шатен обождал немного, неслышно отодвигая ширму. Стоило ему сделать шаг наружу, как тут… — Тьфу! Напугал! Совсем не ожидав увидеть здесь никого, кареглазый едва за сердце не схватился, наткнувшись на Нацумэ у своих ног. Тот, очевидно, тоже не ожидал такого резкого выпада, поэтому медленно распушился до состояния шара, от хвоста до кончиков ушей, а затем прижал их к голове. Дазай вздохнул, отмечая, что кот выглядел смешно в таком состоянии — чего только стоили округлившиеся глаза и расширенные зрачки. — Ты и сам тут чуть не обомлел, я погляжу, — парень усмехнулся, склонившись, чтобы погладить животное, но неожиданно кот враждебно заурчал и сделал два небольших прыжка боком в сторону шатена, прежде чем сбежать прочь, едва не падая на скользких досках. Дазай лишь обескураженно поглядел вслед исчезнувшему из виду Нацумэ, глупо похлопав глазами. Оказывается, коты тоже умеют как пугаться от неожиданности, так и возмущаться. Еще и, судя по всему, обижаться… * * * Остаток дня тяжело дался обоим юношам. В будни Чую непросто было повергнуть в задумчивость, однако нынче выдалось как раз такое время, когда из головы никак не шло происходящее в его жизни. Так или иначе, оно касалось Дазая, который, в свою очередь, зарекся даже вскользь вспоминать о сыне госпожи. Тем не менее, и ему не удалось отделаться от образов, навеянных призрачным чужим присутствием. Та алая незримая нить, какая по мнению шатена уже давно была искромсана, все еще натягивалась и слабо-слабо звенела, привлекая к себе внимание овитых иллюзорным туманом парней. Чуя держал путь домой уже поздним вечером, проведя у своего сенсея не только продуктивные и выматывающие часы учебы, но и пережидая, пока остановится ливневый дождь. Дело для осени обычное, а вот о зонте он и не подумал, молча сидя возле мужчины и понимая, что сложить на коленях руки и смотреть на разбивающиеся о землю капли уже не так и занятно, как обсуждать великих полководцев. Куникида-сан пусть и не был самым мастерским рассказчиком из всех на белом свете, но хотя бы старался. Сумерки быстро опутали город, не менее шустро сгущаясь и не позволяя дню четко разграничиться с ночью и отвесить поклон перед уходом. Сын госпожи негромко шмыгнул носом, ежась от прохладного ветра. Еще издалека ему было видно, как оживилось движение у ворот их окия — по велению матушки в определенное время приходили рикши, ожидая готовых к банкетам гейш и майко, а иные гости предпочитали самостоятельно наведаться в здешние тясицу. Сегодня Озаки тоже куда-то собиралась со своей подругой, поэтому было раза в два шумнее обычного. Всю эту хлопотную возню рыжеволосый не любил и старался по возможности избегать, на этот раз ловко уклонившись от любых встреч, склоняя голову как можно ниже и шмыгая между людьми во двор — если его кто заприметил бы из знакомых матери, то непременно бы остановил, ожидая, что он начнет кланяться ниже пояса и выказывать неземную радость от встречи. А на деле ведь Чуя чем старше становился, то тем меньше людей действительно хотел видеть. Некоторые всегда были желанны, а иные периодически не попадали в милость молодого господина — все зависело от настроения. — …Масами, я тебя люблю. — Охо-хо, какая гадость. Только вошедший в дом юноша нехотя улавливал обрывки чужих разговоров и брошенных фраз, за коими следовал тихий смех или шепотки. Из общей комнаты послышался даже хриплый, приятный слуху голос Хироцу-сана — они с Хигучи, стало быть, до сих пор не закончили свою работу. Во всем этом круговороте голосов, красок, запахов и посторонних звуков тяжело было проследить собственные мысли, а не еще вычленить из всеобщего вороха чьи-то конкретные шаги или звон бусин на канзаши. И, все-таки, Чуя, как мастер приходить в самый подходящий момент, действительно сумел уловить нечто стоящее… — …убери руки, — этот выдох, звучащий в крайней степени угрожающе, показался знакомым парню, почти остановившемуся. Он не успел миновать и двух поворотов, чтобы углубиться в окия, а другие девушки спешно направились на улицу, оставляя его здесь почти наедине. Следом за непонятными шорохами прозвучал сдавленный крик и глухой удар, а то и падение — Чуя, навостривший уши, аж нахмурился, борясь с желанием закрыть их. Хоть бы предупреждали, кто бы там ни был! Ощущая острую нужду отчитать нарушителей покоя в такой час, хозяйский сын сделал шаг вперед, готовясь уже растаскивать драчунов. Если бы он не рос в одном доме с таким количеством девушек, то никогда бы и не узнал, что они сами любят конфликтовать при помощи кулаков не хуже, чем мальчишки — много раз его матери приходилось физически наказывать майко, решивших, что наилучшим способом посадить на место соперницу будет надрать ей пятую точку. Сам Чуя вместе с родительницей такого не одобрял, однако в душе и сам считал такой вариант разрешения проблем весьма удобным. Нужно было прежде только убедиться, что именно у тебя силы побольше будет, и удар посильнее. — Что вы тут себе по-… Недосказанное слово так и повисло в воздухе. Один раз Чуя на свою голову застал уже Дазая вот так внезапно, после чего жаждал потерять память или нечто в таком роде. Как история бывает циклична, так, видимо, и его удача по жизни повторяла оборот — этим вечером ему снова попался окрещенный виновником всех их бед, причем в не менее схожих обстоятельствах. Сын госпожи мог поклясться, что он бы как-то легче пережил, если бы застал Дазая зажимающим девиц, хоть и плевался бы от отвращения после, чем то, что его снова тискал в темном углу какой-то чужак. Если в прошлый раз Чуя не мог смириться ни с тем, что увидел, ни с тем, что позорно сбежал с места событий, то в этот его действия были стремительнее мыслей — в чем-то его матушку даже можно было поблагодарить за то, что она запрещала сыну драться направо и налево при любой возможности. Накопленный потенциал агрессии, снующий внутри, как разъяренное дикое животное, вырвался наружу россыпью несдержанных и не слишком точных, но мощных ударов в спину, а затем в лицо незнакомцу. Это оказался один из рикшей, кому, по сути, нельзя было входить в дом. Его, вероятно, привлек сей кареглазый сгусток проблем во плоти, раз он позволил себе забраться аж сюда и открыто домогаться его. С чего Чуя заключил такой вывод? Да по Дазаю нельзя было сказать на сей раз, что он слишком уж наслаждается процессом, барахтаясь под худощавым мужичком, как рыба на суше. — Проваливай. — Кратко бросил рыжеволосый, перехватывая чужое запястье в воздухе — этот бедный человек, обреченный до конца своих дней таскать повозки за гроши в попытке наскрести на скудную пищу, рядом не стоял по силе с ним самим. К тому же, знание того, что он фактический второй хозяин после матери, прибавляло уверенности в большом количестве. Незнакомец с недовольным бурчанием под нос напоследок разок замахнулся в сторону Чуи, но поспешил прочь, понимая, что у него могут быть проблемы куда серьезнее, если его застукает еще больше людей — того гляди и до госпожи дойдет. А так стабильный заработок в воду канет только так, и все из-за чего? Из-за того, что полакомился на бесхозного мальчишку. Проводив незваного гостя пинком под задом, хозяйский сын тяжело вздохнул, глянув на притаившегося Дазая. Тот в ответ не проронил ни слова, быстро минуя своего спасителя, и поспешил скрыться в конце коридора. Не собираясь наступать на те же грабли и оставлять все вот так, Чуя пошел следом, намереваясь еще раз попытаться выбить из упрямца хоть что-то. Ожидать, что он радушно пояснит обо всех событиях за этот краткий срок, было глупо, но и позволять ему дальше мутить темные дела за чужими спинами он тоже не собирался — время разбрасывать камни закончилось. Пора собирать. — Ну-ка постой! — Рыжеволосый нагнал шатена дальше по коридору, хватая за плечо. Тот отдернул его, безмолвно требуя держать руки при себе, но Чую его прихоти мало обходили – во второй раз он с силой сжал ворот чужой юкаты и волоком потащил пойманного за собой, не обращая внимания ни на сопротивление, ни на подозрительно молчаливое поведение — раньше он бы уже все дыхание перевел из-за своей болтовни. Теперь же из него приходилось вытаскивать хотя бы слово-второе, и это было одной из перемен, каким Чуя, откровенно говоря, не был так уж рад. Хотя сам он раньше был первым среди тех, что причитали, мол, Дазаю не помешало бы онеметь для профилактики. — Требую объяснений. — Бесцеремонно втолкнув второго парня в свою комнату, сын госпожи задвинул за собой наспех фусума. От взгляда голубых глаз не укрылось, как его гость бегло осматривается — они часто проводили здесь время в былые годы и дни, и теперь он, очевидно, вспоминал об этом, снова попав сюда. Послышался мрачный смешок. — Каких, например? — Дазая пусть и застали за не самым благородным занятием, и втащили сюда как шкодливого щенка, и теперь он сиротливо стоял посреди чужой комнаты, что когда-то была убежищем от всех бед мира, но не собирался поддаваться. С чего дорогой юный господин решил, что он намерен вести с ним беседу? Почему вдруг он решил опустить свое достоинство до общения с продажной подстилкой? А что, если эта подстилка сама не изъявляет желания и смотреть в его сторону? —Я ничего новенького не припас, извини. Ты ведь уже итак все знаешь. Высокомерие и задиристая манера Дазая, столкнувшегося лицом к лицу с Чуей спустя долгое время, провоцировали ответную вспышку агрессии второго — после того длительного накала из смеси разнообразных чувств, он не собирался медлить и тем более позволяя шатену фыркать. В подтверждение тому голубоглазый нагло и с силой дернул его за пушистую каштановую копну волос на себя, крепко сжимая пряди. — Раз ты согласен с тем, что ты шлюха — прикуси язык и послушай сюда, — выплюнул в ответ молодой господин, ощущая, как распространяется от груди по всему телу жар, концентрируясь биением в висках. Дазай дернулся лишь по инерции от боли, чувствуя, как после первичного шока злость размывает смесь досады и тщательно заталкиваемой подальше обиды. Он знал, что Чуя после увиденного тогда с пугающей легкостью поменял свое мнение о нем. Имея это в виду, парень не пытался ничего исправлять или вызывать рыжего на разговор — это было ни к чему, когда он проявил свое истинное отношение таким искрометным поступком. И теперь этот же человек порывался устроить какое-то подобие…допроса? Создать видимость того, что ему не все равно? Это жалило не хуже роя разъяренных ос — пусть бы ему было плевать и дальше, пусть бы и дальше он считал его недостойным падшим существом, что само избрало себе такую дорожку из жадности, но пусть не смеет играть в доблесть и честь. — Я видел, что тебя пытались взять насильно, — Чуя без видимых затруднений швырнул Дазая на свой футон, весьма набитый и застеленный, а затем скрестил на груди руки, свысока глядя на немного дезориентированного парня. — Значит, ты не сам стал…кхм…это…торговать…собой. Так? В какое-то мгновение Дазаю хотелось спросить, в своем ли Чуя уме. Действительно ли он слышал, что вылетало из его рта? Отвечал ли он за себя в эту секунду? И если это так, то не должен ли он был подвергнуть сомнению адекватность всего этого? Не только самой затеи, не только сказанного, но и собственной непоследовательности. Дазай не мог взять в расчет знание его натуры хотя бы потому, что моральных сил на это больше не оставалось. В конце концов, почему он должен был? Разве он справедливый судья, чтобы оправдывать кого-то и действовать бесстрастно, словно он не живое существо со своей собственной болью? Молчание действовало на нервы, но успешно поумерило агрессию — Чуя терпеливо ждал ответов, серьезно настроившись на то, что у них все-таки получится какой-то разговор, а не просто перепалка и обмен остротами. Дазай все это время так и продолжал сидеть у его ног, на куда более мягкой постели, чем собственная, и неотрывно, почти не мигая смотреть на хозяина комнаты. Мириады слов проносились в измученном сознании этого страдальца. Столько раз он думал, что хочет или что должен высказать Чуе, и столько же раз он запрещал себе о подобном даже заикаться, пытаясь отпустить и забыть все. И теперь наступил час, которого он так боялся и вместе с тем ждал в глубине души — час, когда нужно было открыть рот и силой обнажить душу. Увы, в такие секунды на человека нападает бессилие от того, сколько слов душит его. — Чу-у-уя, — изначально негромкий истерический смех был похож на тихие рыдания из-за бьющей им нервной дрожи. Дазай поднялся на ноги так резко, что Чуя едва заметно вздрогнул — шатен вот-вот было схватился за его плечи, но в последнюю секунду отдернул руки, прижимая их к своей груди, стискивая и натягивая свою одежду взамен. — Милый, дорогой, Чуя, ты же сам сказал, что я – мерзкий грешник. Проститутка. Пятно на репутации этого благородного дома. Еще тысяча подходящих по смыслу слов, Чуя, ты в это веришь, так зачем это все? К чему это представление? Поистине, молодой господин ужаснулся в тот раз зрелищу, развернувшемуся перед ним. Но не менее жутко было смотреть на блеснувшие на чужих глазах далеко не злые слезы, невыносимо было оказаться единственным свидетелем истерики человека, которому должно было настучать по дурной голове, а теперь нужно было проявить хотя бы подобие сочувствия или иного рода сентиментальности. Помимо всего прочего, осознание того, что тот, кого возвел в ранг распутного демона, на самом деле не просто такой же, а все тот же человек. Поток путанных слов ослабевшим голосом был прерван наотмашь ударенной пощечиной. Чуя не терпел никаких подобных срывов, а Дазаю требовалось немедленно успокоиться и унять эту тряску, беспорядочно шарящие по себе самому руки и прекратить смотреть такими глазами, словно ими одними он силился передать все, что не мог доступным человеку языком. В них же померк вспыхнувший огонь после шлепка. — Думаешь, хочешь знать правду? — Безжизненно спросил шатен, поднимая остекленевший взгляд на рыжего. — Я же говорил, что есть что-то еще! — Чуя бы ударил кулаком по столу или любой другой поверхности, если бы мог, но вместо этого просто сжал их, выпрямляясь на месте, как струна. Его экспрессивность всегда говорила за него, отбрасывая нужду в словах. — Я обязан ее знать! — Ты недостаточно взрослый для этого, — Дазай говорил с такой уверенностью, лишенной и намека на подшучивания, что неволей можно было ему и поверить. Будь на месте упрямца Чуи кто другой, и такой исход был бы вполне вероятен. — Не умничай, чтоб тебя. Говори мне по делу! — Данное себе слово не возмущаться, чтобы не спугнуть неожиданно поддавшегося на разговор Дазая Чуя не сумел сдержать, снова закипая. — В детстве мы поклялись всегда дружить, вспомни. А теперь ты скрываешь что-то, юлишь и оправдываешься, что я недостаточно взрослый, хотя мы выросли вместе и родились в один год! Тяжелый вздох предшествовал долгожданному ответу. — Матушка Коё заставляет меня и других втайне торговать собой, чтобы окия держалась на плаву. Готов к такой правде, Чуя-кун? Не дожидаясь, ни пока ее сын осознает сказанное, ни пока попытается хоть слово вставить, Дазай продолжил, входя в раж — слишком долго ему довелось провести в тотальном молчании, чтобы на сей раз удержаться. Этот щенок, в конце концов, сам виновен в том, что приволок его сюда и стал требовать истины. Так пусть ею и подавится. — Конечно, ты не готов. Потому что тебя всегда берегли, ограждали от всего. Мало ли пылинки не сдували. И что получилось в итоге? В итоге ты несамостоятельный болван, который взрывается сразу, едва что-то не по-твоему. Чуя действительно растерялся от такого напора, успев только поднять указательный палец, и тут же по нему получить далеко не легонький шлепок. Не удовлетворившись этим, шатен пошел дальше, толкнув застывшего в ступоре инициатора беседы — карие глаза снова запылали, но в этот раз не от глубоко спрятанной душевной боли, а от ярости. — Ты никогда не стоял на краю и ни в чем не нуждался! Никогда не должен был заботиться о себе сам! На тебя не смотрели свысока, как на ничтожество! — На одном дыхании выпалил Дазай, ударив в чужое плечо кулаком. — Свято веришь в то, что тебе скажут — мамаша или кто еще, как теленок. А ты разуй глаза! Посмотри вокруг и хоть раз воспользуйся своей головой. Но беда в том, что тебя ею пользоваться не научили! И жизнь не научила, и ничему не научит, черт побери, потому что с тобой с самого начала носились все как с бесценным наследным принцем и будут до скончания веков! Едва дыша от накативших эмоций, шатен отпихнул с дороги Чую так, будто не его он никогда не мог сдвинуть с места, и поспешил прочь, громко стукнув рамой фусума. Дазай сам не знал, куда спешил, но сил его больше не было — вставший в горле ком грозился задушить его, а вонзающая стрелы в череп головная боль добить. Ему было безразлично, что там думает или испытывает сам Чуя. Как ему дальше себя вести, что предпринимать и как вообще реагировать — это все были не его ума заботы. Камень, что тяготел у него на душе все это время с того самого момента, как он увидел в голубых глазах отражение тени госпожи, наконец свалился оттуда. А за ним бурным потоком полился горный речной поток, злыми слезами капая на трясущиеся руки. Большой ошибкой Дазая было думать, что он так легко переступил все случившееся и теперь его сердце больше нерушимо, ибо разбито — не так легко умереть телом, не так легко умереть душою. Наболевшее, опрокинутое ушатом ледяной воды на Чую, наверняка обжигающей его своей искренностью, можно было преподнести иначе. Даже легкий шлейф вины закрался следом, ведь он вот так сбежал, оставляя этого тугодума наедине с ничем неприкрытой правдой, и даже не потрудился подумать о последствиях. А думал ли о них сам Чуя, когда устроил выговор Дазаю в тот раз? Даже несмотря на то, что хотелось проучить рыжего, шатен все равно паршиво себя чувствовал — один из них по натуре такой глупыш, и с этим ничего не поделать. Снова и снова он попадался в капкан этих самоувещеваний, убеждая себя, что Чуе просто требуется помощь с его гневом и прочим, но силой возвращал себя в реальность — никто почему-то не думает о том, что ему самому тоже она нужна. И эта дилемма пожирала все его силы, как расползающаяся болезнь. Забившись в дальний угол купальни, где несколько майко вместе с наставницами умывались перед поздними приемами, Дазай принялся усиленно тереть не только лицо, едва видимое в тумане из пара, но и вычищать рот и зубы от остатков охагуро. В эту секунду он готов был уделить свое внимание хоть отмыванию конюшен голыми руками, лишь бы занять себя чем-то. Раньше чернить зубы было принято в качестве хорошего тона, а теперь так повелось, что это делали или замужние женщины, или готовящиеся к этому событию, или, вон, проститутки. Не то, чтобы гордясь своим статусом, но пользуясь случаем насолить и намекнуть на реальное положение дел, шатен ныне по утру усердно натер зубы красителем, бесстыдно щеголяя в таком виде по дому и даже на улице. Матушка вместе с Акеми знатных тумаков надавала за подобные выкрутасы, едва не силой окуная его лицом в ведро холодной воды, приговаривая, чтобы не устраивал ей здесь подобного шутовства. «Люди неправильно поймут!» — возмущалась хозяйка, явно боясь за свои маленькие тайны. Это была одна из ниточек, за какие можно было дергать, если делать это умело. И если кто и обладал такой информацией, то был недостаточно для подобного силен, а без этих совмещенных качеств можно было и не стараться тягаться с Коё. «Зубы должны быть белы в противовес тому, как черна твоя душа» — так говорила ему госпожа, безжалостно давя на затылок и слушая, как он захлебывается. Большую часть он еще при них двоих отмыл, но остатки все равно придется вычищать не день и не два. Кроме того, неприятный запах изо рта останется на некоторое время из-за предпринятой процедуры. Дазай, по сути, ни о чем и не жалел — он всего лишь четко рассказал правду о своей деятельности, да и вместе с тем напомнил, что вопреки ожиданиям из него будет труднее сделать барашка, готового с опущенной головой идти на убой. Те, кого он успел застать на улице во время своей недолгой прогулки, косо смотрели, будто почти улавливали своим подобием мозга, о чем им пытаются сказать. Дазай порой разделял мнение Рандо насчет того, как недалеки жители не только их города, но и любого другого поселения. Ками-сама только знает, как они двое такие и им подобные уродились на этой земле, обреченные терпеть чужую тупость. Где-то на улице завыл раненным волком ветер, ударяясь о стены окия, словно желая сотрясти ее. Ринувшийся следом дождь был еще шумнее, разгоняя с улиц даже кошек и птиц, не то, что людей, отправившихся на прогулку или рыскающих в поисках наживы. Нынешний вечер словно сам изливал душу, беснуясь и проливая крупные дождевые капли. Юноша знал, что девушки зря жмутся друг к дружке от ужаса, ведь такая разыгравшаяся непогода обречена быстро закончиться. Почем ему было знать? Только полагаться на чутье, через битых полчаса устало глядя в темное небо, что слегка прояснилось и соизволило явить остроконечную луну на всеобщее обозрение. Где-то под сломанной корзиной в старом проулке затаились бездомные котята, прижавшись друг к другу. Цикады больше не пели.