Порок в розовом саду

Да, влажен шелковый рукав, что на заре Бамбуковые заросли раздвинул В осеннем поле... Но влажней вдвойне Рукав мой оттого, что тебя не вижу. Аривара Нарихира

В настоящем году осень не хуже весны меняла настрой, петляя диким зайцем меж стволов бамбуковой рощи у подножья далеких гор. Листва опала не до конца, навевая легкую игривость, что гармонично дополняла выпавшее на сегодняшний день празднество. — …как же я тревожилась за его жизнь, — вздохнула хозяйка окия, отводя взгляд в сторону лишь на краткий миг — заученная и отточенная годами театральность, что была помощницей в трудные жизненные минуты, уже въелась в натуру и останется с нею до гробовой доски. — Я не могла себе позволить бездумно приводить на свет дитя за дитем, как некоторые женщины. У меня были дела поважнее, чем тривиальные заботы в быту. Молодые девчонки, еще слишком неопытные, чтобы уличить в чужом тоне плохо скрываемое превосходство, выросшее далеко не из здорового восприятия мира, внимательно слушали госпожу, наслаждаясь днем почти полного покоя — несмотря на приготовления, Сити-го-сан означал так же долю умиротворения. Сидя возле притворенных сёдзи, ощущая тепло и порывы свежего воздуха, можно было на миг прикрыть глаза, отдаваясь атмосфере — слушать болтовню хозяйки было проще в окружении товарок по несчастью, что изредка опускали головы одна другой на плечо. — Но он у меня крепыш, — Озаки самодовольно усмехнулась, бросив взгляд на сына, что вынужден был против воли находиться в полностью женской компании. Чуя то и дело норовил удрать под любым предлогом, даже если просто незаметной тенью выскользнуть прочь отсюда, пока мать увлечена россказнями о былом — и откуда только у этой женщины такая феноменальная память? Обещания-то свои она забывала мастерски. Или это просто она с ним так поступала, каждый раз кокетливо жалуясь, что у нее совсем вылетело из головы… — А что еще вы помните, Коё-сама? — Одна из младшеньких майко едва ли не в рот госпоже заглядывала, опустив ладони на свои пухлые румяные щеки. Подружки в поддержку кивнули — даже те, кто на дух не переносили свою владелицу, ибо подыграть означало избежать потенциальных проблем. — Коё-сама многое помнит, — женщине, очевидно, польстило такое уважительное обращение и, по ее мнению, очень даже искренний интерес. Или, быть может, попросту вторая пиала хорошо выдержанного вина слегка утихомирила в Озаки подозрительность с язвительностью. — Когда мой Чуя был еще совсем маленьким, наша Акеми была такой же девочкой, как и вы сейчас. Неопытной, растерянной, но полной желания обучаться. Первая гейша краем ока заметила заинтересованные взгляды младших, но не подняла глаз в ответ — она, увы, тоже себя хорошо помнила. Даже немного лучше, чем стоило. И если бы падала сейчас звезда, пусть бы и в чистом дневном небе, то она бы непременно загадала, чтобы эти дни навсегда исчезли из ее памяти — некогда и она была полна надежд и укреплена верой в то, что жизнь ее сложится самым лучшим образом. Что окия — это так, временное пристанище. Что судьба смилостивится над ней немного позже, когда она повзрослеет и станет молодой женщиной. Однако, реальность, в отличие от всех присутствующих здесь, не считала нужным никому подыгрывать. — В те годы с нами даже жила одна из последних, самых опытных гейш, что прислуживала еще моей матери — Аой-тян, — длинные ногти постукивали по лакированной поверхности деревянного столика. Эта женщина запомнилась Озаки надолго, ведь именно она помогала ей, молодой матери, справляться с ребенком. Коё предпочитала держать при себе личные впечатления с тех дней: незачем кому-то располагать информацией о том, как девушка была на грани желания бросить отпрыска где-нибудь в лесу на растерзание диким зверям, и все потому, что он не вписывался в ее планы на жизнь. Все потому, что его отец, чтоб ему неладно, оказался слабаком и ни одного из своих обещаний не сдержал. Понимание мира юной наследницы окия треснуло в мгновение ока, и непонятно тогда было, кого винить — бывшего любовника, новорожденное дитя, или саму себя за то, что не оказалась такой же слабачкой, как другие девчонки, идущие по жизни проторенным путем послушной супруги и примерной матери. Много лет назад Коё одолевала буря самых разных чувств, отчего она металась как раненный зверь, и только Аой, терпеливая и вымученная нелегкой долей, всегда была рядом. Сколько бы раз она ни качала головой и ни говорила, что Озаки словно не родной ребенок своей матери, намного более доброй и ладной, а все равно беспрекословно помогала ей. Чуя едва ли помнил гейшу, но если бы со временем не лишился воспоминаний раннего детства, то задумался бы, кто же на самом деле растил его и охотно отдавал ему все самое ценное, то бишь время и терпение. — Госпожа, а расскажите еще про гейш, которые были до наших старших сестричек, пожалуйста, — Бунко сцепила пальцы в замок на коленях, темные глаза сверкнули. Это и отвлекло хозяйку от закрадывающихся в память мгновений минувших дней, и она осушила еще одну свою пиалу вина, настраиваясь на добрый лад — сегодня, в день благодарности за детей, можно было малость ослабить хватку. Особенно на это есть настрой, когда дела в целом идут бесперебойно и гладко. Пока все слушали, или делали вид, что слушают, то попутно угощались сэкиханом, приготовленным специально к празднику. Озаки всегда следила за подобными мелочами и их воплощением в жизнь, отчего это еще больше делало ей чести в глазах других. В глазах, впрочем, тех, кто знал ее не слишком близко. В это же время, сидя на веранде неподалеку от их сборища, Дазай молча чистил каштаны, бросая их в корзинку у своих ног. В подобные дни на кухне было бесконечное движение, и ему почти никогда не удавалось избежать дополнительных обязанностей — в этот раз поручили подготовить каштаны к жарке. Однако, лучше так, чем напиваться в клубке змей. Невольные подслушанные им чужие беседы навеяли собственных ностальгических картин прошлого — очень ярко парень помнил свои первые хаори и хакама на Сити-го-сан. Еще тогда пятилетний ребенок, находящийся полностью под защитой теплого отцовского крыла, Дазай радовался, кажется, просто тому, что живет, чего уж говорить о праздниках или традиционных сластях по их случаю. Пока Коё с мягким, фальшивым смехом рассказывала, что Чуя в детстве эти «тысячелетние конфеты» съедал полностью и даже просил еще, кареглазый, не мигая, наблюдал за гоняющим каштан лапой Нацумэ. Когда за несколько дней до этого ему напомнили об очередном праздновании, он глубоко задумался и осознал, что его самое первое хаори было, скорее всего, сделано отцом собственными руками. Пусть Дазай и был невелик на то время, но помнил отчетливо, что жили они довольно бедно, и что папа старался изо всех сил оградить любимого ребенка от нищеты. В конце концов, из этих же соображений, да и не желая, чтобы тот чем-то уступал другим детям, он из собственного хаори умудрился сшить другое, поменьше. Эти воспоминания воззвали к тлеющим остаткам теплых чувств даже в его израненной душе, что, как ему казалось, окончательно онемела, брошенная на поругание хлещущим ветрам жизненных обстоятельств. Неотвратно с тем проклюнулась и тоска, умело ранее им подавленная и затолканная подальше вглубь, где до сих пылился комок неразобранных эмоций, но ни сил, ни смелости заглянуть туда не было. Перед глазами кровавыми пятнами всплыли ликорисы. Дазай криво усмехнулся одними губами, все так же пустыми глазами созерцая беззаботного Нацумэ — забавно, ведь он, кажется, только недавно их видел, а на деле время летит чертовски быстро. Ураганные лилии были любимыми цветами его отца, и он никогда не забывал об этом. Точно так же, как не мог выбросить из головы очередной короткий разговор с Рандо. Не мог избавиться от мурашек, что бежали по спине, стоило ему услышать у себя в голове вкрадчивый голос молодого мужчины, нашептывающий о том, что на самом деле этот цветок — символ куртизанок. Такой малоизвестный факт, но такой ироничный, разве нет? Дазай во всем этом находил искусную издевку, до конца не осознавая, что много в чем они с господином сыном чиновника очень схожи. «И это донельзя кстати. В саду разномастных роз Коё ты действительно не кто иной, как паучья лилия» — так говорил брюнет, отросшими аккуратными ногтями впиваясь в бьющуюся на шее шатена венку, пока пользовал предоставленное ему тело. Не без предшествующей тому стычки, что в качестве прелюдии вполне устраивала и возбуждала интерес в Рандо, заодно помогая Дазаю сбросить с себя часть вины и ответственности за то, что слишком быстро и легко принял свою незавидную участь. Вся его жизнь в свое время покатилась по кривой наклонной тропе, а связывавшие их с отцом цветы теперь стали напоминанием об одном только пороке и разврате, своей острой листвой отрезая путь от былого. Напоминанием о том, кем он стал. Больше нельзя было оглядываться назад, ведь раз за разом болезненно ныло где-то в груди понимание, что там он не увидит ничего, кроме валящего черного дыма, обжигающих искр и паникующих селян. — Брысь, — резко бросил кареглазый юноша, на этот раз не пытаясь аккуратно обойти Нацумэ, а просто ступая вперед с уверенностью, что это кот должен первым уступить дорогу и убраться прочь. Усатый повиновался, прежде дав знать недовольным «мяу», что ему такое неуважение не по душе. — Матушка, а он ведь без работы снова шатается, — Масуми, которой было до зевоты скучно от затянувшейся болтовни, заприметила проходящего по коридору Дазая, что относил начищенные каштаны на кухню. Это побудило ее тут же подползти ближе к своей госпоже, чуть понижая голос. — Еще чего недоброго учудит, вы же знаете, какой он. Чуя, тоже стригущий ухом, что к чему, заметил и мелькнувшего парня, и подозрительно активизировавшуюся после этого майко. Он и сам спокойно не мог минуты усидеть, но то ведь другое! Его мужская честь страдала в окружении дам и их глупостей. Куникида-сан не учил его выдерживать подобное. Хотя, впрочем, он и сам бы не знал, куда подеваться в подобном случае. Не мудрено, что в свои-то годы холостяк. — И отчего же наша гордость нынче так праздно болтается? — С сарказмом поинтересовалась Озаки уже у Акеми, кивая в сторону коридора. Нежная ладонь ласковым, отработанным жестом потрепала по щеке подсказавшую девочку в качестве благодарности. — Госпожа еще ничего не велела, — едва слышно отозвалась старшая гейша, понимая, что даже зрительный контакт установить требует небывалых сил. То ли отсутствие здесь Хитоми, за кого она была ответственна, вдруг давило своим весом на ее плечи, то ли невесть откуда накатившая усталость, будто она прожила века — как знать. Кимико и Кэору незаметно оглядели ее с ног до головы, не вмешиваясь в разговор, но обмениваясь красноречивыми взглядами — они, как никто другой, знали львиную долю мучающих девушку забот. И в какой-то мере сочувствовали сестре по несчастью, хоть и бывали секунды, когда они действительно не побрезговали бы шансом вспороть чужую глотку. Взаимоотношения в созданной Озаки среде были донельзя больными, но даже так все вовлеченные в них до последнего хватались за остаток здравого ума и пытались отыскать в своей запятнанной душе хоть один чистый кусок. — Да уж, девочка моя, — Коё неодобрительно цыкнула, смерив подручную оценивающим взглядом. На секунду остальные тоже напряглись — стоит хозяйке на что затаить недовольство, и даже увещевания не помогут вернуть дух непринужденности, лишь чуть стянутый напряженным ожиданием истеричных ноток в ее голосе по абсолютно неожиданному поводу, — что-то в последнее время на тебе совсем лица нет. Как бы не слегла. Такая забота казалась младшеньким очень трогательной. Акеми же отчетливо слышала, что ее приравнивают к товару, о чьей свежести беспокоятся перед запланированным приходом клиентов. Может физически она и немножко сдала, но интуитивно оставалась в потоке, ведь от этого чутья зависело не только ее высокое положение, но и само выживание. За минуту перед ними всеми предстал Дазай — загнанная неблагодарным трудом тень застыла в дверном проеме несуразной фигурой, вызывая разве только желание прогнать с глаз долой из-за одного лишь выражения лица. — Не слоняйся без дела, мальчик. Немедленно иди в бакалейную лавку и купи титосэ амэ, — Озаки села к нему вполоборота, не удостаивая чести говорить лицом к лицу. Пусть будет благодарен, что она не велела его наказать или сама не решила несколько раз научить палкой, что при разговоре с ней он должен сидеть на земле, а не возвышаться как пугало. — Чуя их всегда очень любил, и сейчас тоже не откажется. И еще прикупишь васанбон, чтобы на кухне могли приготовить вагаси. Дазай молча выслушивал приказы Коё, за спиной с силой сдирая кожу с пальца ногтями — благодаря недавно обретенной привычке он теперь час от часу находил пятнышка крови на своей одежде, оставляя их за собой, словно след, пусть и нехотя. За это одна особо глазастая майко обозвала его в очередной перепалке мерзким слизняком — те ведь тоже оставляют гадкие склизкие дорожки за собой. Чуя, на которого мальчишка даже не взглянул, чувствовал адскую неловкость — его использовали как предлог, чтобы навешать на этого барана еще обязанностей. И непонятно было, то ли хозяйскому сыну как-то не по себе от того, что о нем как о ребенке балованном говорят, то ли от того, что Дазая снова из одной работы перепрягают в другую. Хотя, с каких это пор он стал о нем так печься?.. — Но прежде пойди собери у курей яйца и эту корзинку доставь хозяевам лавки — в качестве извинения, что беспокоишь их в праздник, ясно? Указания госпожи сопровождались одобрительными шепотками девушек в комнате. Груз на душе у голубоглазого юноши неоднократно возрос — нужно было что-то делать, а не сидеть, как тряпичная кукла на подушке. — Эй! — Тут уже юноша подал голос, но, правда, слишком громко — на него обернулись все, в том числе и матушка. — В смысле, ну, не надо его ради меня гонять никуда. Что, дома есть, что ли, нечего? На это Дазай нехотя усмехнулся, переглянувшись со своим защитничком, пока матушка не сразу нашлась с ответом из-за возмущения, — и с чего вдруг заступаться решил? Что в голову юному герою вдарило? Разок-второй может у них была пародия на разговор по душам, но что с того-то? Кареглазый готов великодушно забыть об этом, лишь бы больше к нему никто не лез. — Мы бы с девочками тоже не отказались от сладостей, вообще-то, — кто-то из майко, кто был посмелей и хотел продолжения сцены, вмешался в разговор раньше, чем Озаки успела рот открыть. Сказанное вызвало повсеместные поддакивания. — Именно так, мальчики. Прекратите думать только о себе. К тому же, юношам свойственно отбиваться от рук, если их нежить и не приобщать к благотворному труду, — с победным видом Коё подняла голову на Дазая, выразительно поглядев в карие глаза. Юноша поджал губы, слегка приподняв руки и пожав плечами в ответ вместо поклона, мол, как велите, ваше здешнее величество. Ему было не привыкать — раньше еще он может и съязвил бы что в ответ, попытался бы сгрузить работенку на кого-то другого, но сейчас было не до того. То ли вырос, то ли сломался — разница в его случае была невелика. Потому, вытирая руки о потертую одежду, он направился на кухню за остатком яиц, обещая тамошним труженицам потом набрать новых собственноручно. Нацумэ, заметив Дазая уже во дворе, бросился следом, не давая и шагу ступить без того, чтобы не запутаться в его длинных ногах, будто унюхал у него сырое мясо или рыбу, а не обычные яйца. — Уйди, ты ведь такое не любишь, — шатен, так и быть, протянул одно своему единственному верному товарищу, наблюдая, как дергается маленький нос-кнопка, как топорщатся изогнутые во все стороны усы, и как наконец кот вальяжной походкой удаляется прочь. — Сказал же. «Каким нужно быть неудачником, чтобы тебя даже кошки не слушали» — пробормотал под нос Дазай, слегка поежившись — от благостной погоды, что будто бы сама приглашала на глоток зеленого чая и любование пестрой листвой в теплых объятьях солнечных лучей, не осталось и следа. Поднялся ветер, нагоняя тучи, затянувшие небо в чернильный цвет, и лишь местами золотило солнце. В воздухе отчетливо пахло предстоящим ливнем. — Стой! Юноша голос узнал сразу, но внимания не обратил, уже подступая к воротам, и поудобнее перехватывая корзину. — Стой, кому говорят! На плечо через мгновение приземлилась чужая ладонь, безжалостно сжимая до синяков, и его резко развернули к себе. Чуя тактом и нежностью по жизни не отличался ни в каком возрасте. Но оно и верно — в каждой вещи в жизни должна быть какая-никакая стабильность. — Ты это вот так собрался идти? — Ну-ка быстро беги назад, не то матушка обыщется! – Дазай наигранно охнул, покачав головой. Он, конечно, был удивлен тем, как Чуя еще не наорал на него или не решил дать подзатыльник, да и с чего это за ним увязался, но сходить с проторенного пути в их общении не собирался. — Она потом труп твой обыщется, который я выкину в реку, если будешь меня бесить, — рыжеволосый цыкнул, очевидно, очень быстро теряя последние крупицы и без того скудного терпения. — Ой-ой, гляди, она уже идет, вон! Дазаю стоило усилий ехидно не рассмеяться, когда Чуя действительно резко обернулся назад. — Так чего тебе, малыш? Поторопись, у меня, в отличие от некоторых, есть дела. После таких слов он должен был сорваться с тормозов и уж точно что-то учудить, но, тем не менее, ожиданий сын госпожи не оправдал. Пусть кулаки стиснул и желваками поиграл, но в итоге тяжко-тяжко выдохнул и отважился продолжить человеческий разговор без рукоприкладства. Дазай бы ему похлопал, будь руки свободны. — Оно мне велико. Бери. Едва не в лицо парню что-то ткнули. Шатен опустил корзину на землю, приняв вещь, чтобы разглядеть поближе — после нескольких подряд ночей штопанья глаза не только чесались и пекли, но еще и порой подводили. — Ты…ты вообще видел, что схватил? — После недолгого сконфуженного молчания изрек Дазай, кивая на фамильный самурайский герб на красивом осеннем хаори. — Я слепой, по-твоему? Надевай давай, не выпендривайся, — Чуя скрестил на груди руки, недовольный тем, что на него смотрят так, будто он не в своем уме. Уж кто-кто, а он из всех здесь живущих самый адекватный, раз на то пошло. По его скромному мнению. — Нет, я так пойду. Забери. Второй юноша, на удивление, повиновался сразу, пусть и досадно цокнул языком. Как оказалось, Дазай рано порадовался, что его оставили в покое так легко — Чуя, едва расправил и встряхнул дорогое одеяние, сам одел его на шатена, больно ударяя по руке, чтобы не мешал, и после сделал шаг назад. — Вот ведь нытик, — проворчал голубоглазый, окидывая взглядом проделанную работу – красно-рыжая ткань была ему к лицу не менее, чем самому Чуе. — Делов-то! А шуму… Теперь наступила очередь Дазая вздыхать глубоко и тяжело — мало того, что это недешевый подарок и еще не абы кому, так ко всему прочему хаори весьма теплое оказалось, подбитое, и из-за того даже немного тяжеловатое. — Тогда закрой глаза. — А? Это еще зачем? — Яйцо разобью тебе на голове, — без тени улыбки произнес Дазай, глядя в саму душу. — Ага, только попробуй! — Чуя тотчас вспетушился, готовый всеми правдами и неправдами защищаться от посягательств на рыжую пушистую копну волос — ему не доставляло удовольствия часами намываться даже когда нужно было, а что и говорить, если этого можно было избежать. Дазай, ощущающий уже физический дискомфорт от того, что вот-вот может кто-то нагрянуть и дать ему нагоняй за то, что он все еще тут, да и от того, что между ними с Чуей происходит что-то совсем ненормальное для последнего времени, раздраженно фыркнул, и взял чужое лицо в холодные ладони, слегка надавливая. — Ну? Чуя на это явно смутился, неуверенно жмурясь. Он прямо чувствовал, что вот-вот ему дадут щелбан такой, что след до вечера останется. И пусть бы только это, а не что похуже — с Дазаем всегда нужно быть начеку. Действительно, сыну госпожи стоило бы быть повнимательнее, и тогда он бы заметил, как парня зацепил подобный жест. И понял бы, что ничего дурного у мальчишки на уме не было. Разве только ответное спонтанное действие — обветренные губы, лишь на краткий миг прижатые к чужому лбу. Чуя не успел осознать толком, что произошло секунду назад, как Дазай уже поднимал свою корзину на руки и шел прочь, бросая напоследок «папа делал мне так» с очень плохо сыгранным равнодушием. Глядя тому вслед, рыжий так и остался стоять дурачком среди двора — с алыми горящими ушами и еще большей неловкостью. Более того, Дазай ведь никогда в жизни не заговаривал о своем отце прежде… В нос обоим парням ударил запах сосновых ветвей. Одному из них потому, что он миновал несколько деревьев подряд, попутно поклонившись одной из статуй божеств, а второму неизвестно отчего. Быть может, алая нить возникла невесть откуда снова, и натянулась, тихо завибрировав в пустом пространстве. А может шальной ветер, разыгравшись непокорным жеребцом, принес с собой не только ароматы надвигающейся бури.