Порок в розовом саду

Неотвязная мысль: Любовь до конца исчерпалась. Вдруг поняла, Что горечь печали - Только любви продолженье. Акико Ёсано

Уловить быстротечность времени можно не только в песочных часах и солнечных циклах. Она не менее заметна в самой природе, стоит лишь оторваться от дел мирских и оглянуться вокруг; сделать глубокий вдох, расправить затекшие от бесконечного труда плечи и понять, что еще недавно палящее солнце дремлет все чаще в последние месяцы. Ноябрь пришел плавно, и двигался точно так же навстречу декабрю, притом в неумолимом темпе. Мысли в голове Чуи все никак не стихали, окончательно разворошенные и даже не совсем связные: с одной стороны, он и спустя несколько дней после Сити-го-сан не понимал, что тогда между ними с Дазаем произошло. С другой, он же, кажется, дал себе слово не водиться больше с этим придурком, раз тот сам нос воротит? Кто первый, в конце концов, начал? Юноша был уверен, что явно не он. В сию редкую минуту, когда мать не пыталась как-то наставлять сына или не отправляла немедля к учителям, Чуя мог уделить немного времени и размышлениям. Пусть это занятие сильной стороной его никогда не было, но и ему находилось место в будничной рутине, да и делало ее чуть разнообразнее. Хотя, по правде говоря, приятнее думать о безоблачном будущем, полном исполнения сиюминутных желаний, а не разбираться с бедами насущными. Это неприязненное чувство было общечеловеческим, но парню обычно твердили, что это он усилия прикладывать не хочет. От нахождения в собственной голове периодически отрывал шум в дальних комнатах, напоминающий о скором ужине. Чуя удобнее устроился на своем футоне, плотнее кутаясь в накидку — как-то совсем прохладно стало от невеселых раздумий. Нынче ветер вечерний, что щекочет всякого прохожего нотками уже зимней свежести, и тот не так глубоко проникает под кожу. Он, гордый сын госпожи Озаки Коё, никогда не был бессердечным чурбаном, даже если кто и брался утверждать обратное. Ему не чужды были сочувствие, жалость и даже местами сентиментальность. Оттого брошенные Дазаем слова не отставали от него даже вопреки попыткам отвлечься на что-то другое. «Папа делал мне так» — такая простая, самая обычная фраза, а цепляла не хуже куста репейника. Чуе каждый раз, как она звучала у него в голове вновь и вновь, становилось совестно — у него-то самого всегда рядом был кто. И ни дня его не одолевала даже тень сомнений, что так всегда и будет: если уже не Аой-сан, кого он изредка припоминал в общих чертах, то будет мать. А если ее временно нет перед глазами, то есть старшие гейши. Кроме того, есть основная ветвь их клана, есть достаточно родственников из ответвления, к которому сам молодой человек принадлежал. К ним остается добавить сенсея, если душой не кривить, да и дядюшку, с кем он так хорошо в последнее время поладил. Как ни крути, а при любом раскладе ему было на чье плечо опереться, у кого поучиться и не было смысла бояться невзгод, обрушенных судьбой на рыжую макушку — подле него всегда будет кто-нибудь, готовый подсобить. Но не каждый рождается под счастливой звездой. Что в подобном случае можно было сказать насчет его закадычного друга детства? Не от вопиющего ли одиночества он рискнул хоть раз в жизни поделиться чем-нибудь личным? Не потому ли впервые за все время упомянул при Чуе своего отца, что отчаяние поглотило его окончательно? Как бы он ни ненавидел признавать свои ошибки, по итогу хозяйский сын все же пришел к выводу, что зря считал себя шибко взрослым и самостоятельным мужчиной, что и без чужой помощи все отлично видит и понимает. Чтобы увидеть истинную суть вещей, нужно было переступить выкормленную своими и чужими усилиями гордыню, и Чуя с горем пополам с этим управился, стараясь считать это не поражением, а шагом вперед — со вздохом, скрепя сердце, он сознавал, что некоторые детали всего происходящего остаются для него и поныне тайной, будь то по чьей-то хитрой воле, а будь то по простому стечению обстоятельств. И если раньше он во что бы то ни стало защищал свою точку зрения, не желая ударить лицом в грязь, то теперь пытался думать усерднее и шире открывать глаза, чтобы больше не оказываться в ситуации, где им вертят, как концом нитки, пытаясь попасть в ушко иглы. Даже ввиду общей ситуации все еще местами хотелось взбунтоваться, ведь собственная правота кажется незыблемой, но давать заднюю сейчас было бы глупо. Разве он может себе позволить струсить в такой ответственный жизненный момент? По крайней мере, не в этот раз. Если Чуя считал себя смелым, то и открыто должен был признать, что у Дазая, с кем у них один тайный мир на двоих, не осталось совершенно никого. Даже несмотря на отчетливый укол вины, он понимал, что у такого же мальчишки, как он сам, даже еще более утонченного по натуре, не было ни родителей, ни друзей, ни кого-нибудь еще, кто бы желал его компании и был благодарен за его существование. Один только кот следовал за ним по пятам, пока остальные пятились как от прокаженного, но и тот был ведом разве инстинктами, ища крова и пищи. От сложившейся картины становилось как-то обидно – все это время Чуя был в силах как-то облегчить чужую участь, но с абсолютной уверенностью в собственной правоте сделал выбор без задней мысли. Впрочем, как и во все прошлые разы. Между ними действительно было множество недомолвок, и вернуть испортившиеся отношения в первоначальный вид не представлялось возможным, но терять надежду было еще рано — больше мяться, как девка, он не станет. Хоть раз за все время Чуя ощутил, что пришел к правильному выводу и тихо вместе с этим гордился тем, что пришел к нему путем самостоятельных интенсивных размышлений. Именно эта горящая в нем решительность предпринимать хоть какие-то шаги к сближению побудила Чую после ужина, поздним вечером, отправиться на кухню и захватить оттуда хотя бы небольшую порцию еды, чтобы тайком доставить ее в комнату Дазая. Несколько часов назад сын госпожи стал случайным свидетелем очередной сцены, что происходила ближе к гэнкану, едва ли не в коридоре. Он решил затаиться, краем ока наблюдая за тем, как несколько майко, переодетых в простые темные юкаты, слезно выпрашивают у матушки разрешения покинуть окия и отправиться по делам. Они увещевали с полной уверенностью, что их отсутствие будет почти незаметным, ведь полтора часа пролетят в миг ока. Коё такая перспектива не устраивала — с чего это дети вообще решили, что могут даже думать о подобном без проявленной ею самой инициативы? Это наглость. И неуважение. — Матушка, мы просим вас… — Да, госпожа, смилуйтесь. От подобных слов Озаки обычно расцветала, но этим вечером что-то особого желания заниматься самолюбованием при помощи посторонних не было. Она отмахнулась, уже собираясь прочь, как замерла на полпути, тут же надменно вскидывая подбородок — перед ней в нескольких шагах стоял Дазай, перепачканный невесть чем и едва не на ходу засыпающий. От изнеможения всякий страх и сдержанность имели свойство улетучиваться у любого человека, а у этого юнца еще и характер скверный прилагался, потому его губы слегка дрогнули в усмешке. — Ма-а-атушка, тут же не юкаку, — пожурил шатен, слегка склоняя набок голову. Его осоловелый взгляд она бы приняла за результат действия алкоголя, если бы не знала, откуда он только что пришел. В конце концов, он здесь не только прачка и уборщица, но еще и какой-никакой развлекательный товар, — чтобы все так строго, м-м-м? От подобных слов у Озаки дернулся глаз. Дазай уже давно заметил, что внутри нее словно закипал некий конфликт по поводу всего, что здесь творилось — Коё хоть и была довольна тем, как хорошо шло ее маленькое предприятие, но вместе с тем что-то неумолимо беспокоило ее и нагнетало, будто стоит кому-то указать на эту интересную маленькую деталь, и все мигом рассыплется в прах. Едва кто-то хоть мельком проводил параллель между ее драгоценной окия и чем-то, связанным с развратом и грязью, что под здешней крышей цвели и пахли не хуже, чем во второсортных притонах, и хозяйка менялась в мгновение ока. — Безусловно, — сквозь зубы фыркнула Коё, свысока глядя на Дазая, неотрывно смотрящего ей в глаза. — Здесь не бордель и не веселый квартал. Меньше всего на свете девицы ожидали, что именно благодаря этому безродному псу им удастся получить свою толику свободы. «Идите, если нужно» — такие слова небрежно кинула госпожа, провожая взглядом одну за другой низко-низко кланяющихся учениц, что поспешили исчезнуть во тьме вечера. Дазай тоже принялся было ковылять прочь, но его пихнули в плечо, заставляя сделать шаг назад. — Марш спать, — тихо, но угрожающе велела Озаки, чуть вытягивая шею вперед. — Сегодня без ужина. В следующий раз подумай дважды, прежде чем поддакивать, когда не просят. Напоследок Коё смерила подопечного взглядом таким, словно он целыми днями только то и делает, что болтает ногами у нее на шее, и была такова. Слегка поморщившись от тянущегося за госпожой шлейфа чересчур яркого аромата, Дазай неопределенно дернул бровью, глядя куда-то себе под ноги, а затем захромал прочь, скрывая в сумраке узких коридоров. Через минуты возле прихожей оставался один только Чуя, отчасти удивленный тем, как его еще никто не обнаружил. Хотя, в пылу момента всем им было явно не до вероятных шпионов, да и вообще окружающего мира. Оставить это так парень уже не мог, раз дал себе обещание что-нибудь делать. Сперва Чуя был, конечно, славно озадачен — что ему теперь, идти с матушкой разборки устраивать, за что она так с этим Дазаем непутевым? Разве можно за подобные пустяки оставлять человека без еды спустя целый день работы? Любой бы заплакал, если бы увидел жалкое подобие его утренней порции, и теперь на ней единой он должен был еще невесть сколько держаться дальше. Только такой вариант развития событий сулил скорее дополнительное наказание уже самому сыну госпожи. Она выходки его терпела час от часу, любимое и единственное чадо все-таки, но если он хоть заикнется о Дазае в ее присутствии, то разбудит в прекрасной даме не то дракона, не то хтоническую гадину. Ни то, ни другое лицезреть желания не было. Дельная идея подкралась почти сразу, следом за подкинутой бурной фантазией картиной того, как мать снова таскает его за уши, как маленького. Раз он искал повода как-нибудь подойти к бывшему товарищу и хоть о чем-нибудь заговорить, чтобы по ходу дела как-то все само склеилось, то чем это не шанс? Попытка тайно подкормить его вполне сгодится за хорошее оправдание по всем фронтам. — Поди прочь, — безжизненно пробормотал Дазай, лежа лицом в пол. В его комнатке одиноко догорала лампа, заливая небольшое пространство масляным светом, углы же погружая в непроглядную тьму. — Да захлопнись ты, — беззлобно проворчал Чуя, стараясь аккуратно вместиться в слегка приоткрытый проем сёдзи — если дальше потащит, то либо поднос уронит, либо они заскрипят и тогда кто-нибудь обязательно придет взглянуть, что за шум после отбоя. Шатен, который и не смотрел, кому здесь и что надо, а лишь наобум сказал, что первое в голову пришло, удивленно заворочался, слегка приподнимаясь на локте, едва заслышал знакомый голос — уж кто-кто, а он-то что здесь позабыл? Время для визитов было не самое лучшее. Не только потому, что луна уже во всю купала землю в своем мистически неуловимом свете, но и еще из-за того, что Дазай сам в последнее время слишком часто задумывался о том жесте со стороны Чуи — слишком он, по его мнению, интимен, что ли. Из-за издержек профессии понятие о близости у него теперь радикально отличалось от того, как это все воображали себе другие люди. — Проваливай, пигалица, — юноша отвернулся к стене, складывая на груди руки. Не то чтобы он не унюхал еду и не то чтобы его желудок не заурчал в ту же секунду, а слюна сама почти тут же накопилась во рту, но принципы есть принципы. — Я ошибался, Дазай, — после долгой паузы изрек Чуя, делая несколько шагов вперед и устраиваясь на коленях возле чужой лежанки. Оказывать ему честь и слушать лицом к лицу его речи никто не спешил. — Но и ты тоже. На это шатен резко повернулся, поднимаясь в сидячее положение и едва не смахивая поднос. Подумать только! Каков нахал! Раз уж решил за что-то там извиняться, то следовало бы перья свои петушиные пригладить и действительно признать свои ошибки, а не заявлять подобное! Дазай в эту секунду не осознавал, как все-таки слаб перед сыном своей хозяйки — только он и способен мгновенно вызвать в нем бурю неудержимых эмоций, что могут варьироваться от нестерпимой радости и счастья до самых мрачных чувств вроде ненависти или полного душевного раздрая. А сам Чуя был слишком несведущ в вопросах манипуляции, чтобы так искусно вертеть им, отчего в его искренности никогда не возникало сомнений. — Да ты… — Ты сказал, что у тебя совсем никого нет, — перебил его Чуя. Дазай промолчал не столько от самой наглости, сколько от того, какая уверенность сквозила в чужом тоне — в такие неловкие моменты откровенности хозяйскому сыну очень тяжело было и два слова связать, а тут будто целый дар убеждения проснулся. — Может я и виноват перед тобой, но я хотел сказать, что у тебя все еще есть я. Внутренний хаос давил на грудную клетку, затрудняя дыхание. Это должен был быть очередной его горячечный сон, не сожранный ба́ку, ведь он, в отличие от некоторых, не шибко следил за модными веяньями и не в его положении было вышивать себе на перине защитные иероглифы, что призывают на помощь пожирающего кошмары ёкая. Но никакой чепрачный тапир не мог вмешаться в абсолютную реальность настоящего, как-либо ее перекраивая — Чуя вел себя так, как вел, и никаких логических пояснений этому не было. Что вселилось в него? Так стремительно подействовала глупая фраза, сказанная Дазаем второпях и бездумно, о чем он позже не раз успел пожалеть? Какая бессмыслица. То же самое, что утверждать, якобы судьба и высшие силы смилостивились над ним враз, располагая последнего самого дорогого ему человека к действиям. Это могло бы случиться с кем-нибудь еще, люди ведь всякие бывают, но не с ним же — удача забыла о его существовании в укромном уголке этого грешного мира, и если изредка и припоминала, то лишь затем, чтобы ударить хвостом по лицу, прежде чем упорхнуть. — Как-то вот так, — выдерживать подобное молчание было выше его сил, поэтому Чуя следом кивнул на поднос, оставленный рядышком и, пожимая плечами в ответ на недоверчивый, затравленный взгляд карих глаз, засобирался прочь. Может диалога у них и не вышло, да и оно не удивительно с тем, каким Дазай стал, но он хотя бы что-то сделал. — Чуя, — вдруг его окликнули уже на середине комнаты, едва слышно и совсем не враждебно. Хоть парень и был отчасти готов даже к драке, ведь кто знает, что в голове у бешеных псин, но точно не ожидал, что его словят в теплые объятья, стоит ему обернуться. Постепенно дышать стало труднее, да и в целом больнее — обниматься с более упитанным Дазаем было приятнее, раз уж на то пошло. Но жаловаться Чуя и не думал, ведь очень уж давно не ощущал знакомого тепла. Неловко опуская ладони на чужую талию в ответ, юноша понимал, что как бы ни пытался казаться мужественным и неприступным, а по этому всему действительно соскучился. Откровенно претило, когда лезли обниматься женщины и даже собственная мать, не хотелось подбираться ближе рукопожатия к другим господам, но с этим негодяем… — Ублюдина рыжая, — Дазай таки не смог подавить вырвавшийся всхлип, но тут же замолк, в дрожащих кулаках крепко сжимая ткань чужой юкаты. От себя он тоже не ждал такой податливости и резкой перемены настроя — секунду назад он готов был в очередной раз попытаться сброситься в реку или куда-нибудь еще, заодно врезав Чуе из последних сил или дав хорошего пинка под зад, а теперь цеплялся за него так, будто все это время отчаянно ждал чего-то подобного. От самого себя становилось страшно — неужели он действительно бессознательно питал надежду, когда в уме уже давным-давно она исчезла? — Псина драная, — вернул любезность Чуя, грубо, но с чувством почесывая чужую спину. Блуждая глазами по комнате и тихо стоя в объятьях, рыжий заприметил в углу комнаты нагромождение грязной одежды и перепачканных кровью бинтов. Вместо желания узнать, откуда ее столько натекло, лишь болезненно сжалось сердце. Теперь его недавняя слепота казалась ему почти невероятной. До нынешнего дня оба они ходили, как сонные мухи, не понимая самого важного. Чуя был глух к элементарному факту того, что нуждается в Дазае. И сам этот Дазай точно так же всячески избегал истины, не позволяя себе в нее поверить и запрещая себе тянуться к Чуе. Однако, сколько бы они ни натягивали и ни пытались порвать эту нить, сколько бы другие ни точили ножи, чтобы разрезать ее, она все равно натягивалась вновь и вновь, дергая за пальцы каждого из них. И боль от этих узлов была самой приятной и желанной на свете. Шатен про себя удивлялся молча тому, как же Чуе не противно его касаться. Не мог поверить, что не чувствует себя перед другим человеком как кролик перед лисой — напряженно, в полной готовности отбиваться до последнего. Тело прошила судорога от невозможности даже осознать все накатившие чувства, но сын госпожи удерживал крепко, вжимая в себя. Самое восхитительное заключалось в том, что на свете все-таки был человек, который не жаждал лишь его тела, не мечтал разорвать его на куски ради удовлетворения своего животного желания. И этот человек стоял перед ним, представ в виде совершенно отличном от того, каким ранее лицезрел его Дазай. Случаются, разве, чудеса в этой проклятой жизни?.. Последующие полчаса молодые люди провели в полной тишине, прислушиваясь разве лишь к дыханию друг друга, что внезапно наполняло жизни обоих всем, чего так сильно не хватало. Дазай и не подозревал, что его может исцелить хотя бы на краткий миг возможность прижаться лбом к груди Чуи, а тот, в свою очередь, и не думал, что мрачное настроение, навеянное извне, улетучится, когда он вплетет пальцы в чужие каштановые вихры. Лежать на потрепанном футоне вдвоем было комфортно. Можно было поддаться накатывающей эйфории от подобного уединения; расслабиться возле дурашки, движимого далеко не одной лишь похотью — экая роскошь в жизни Дазая. За всю его недолгую жизнь парнишку хорошенько макали в целые болота разврата, показывая ту сторону бытия, о какой принято шептаться за закрытой дверью с мерзкой усмешкой. Естественно развивающееся с годами желание физической близости погибло в нем благодаря чужим чаяньям, но у него все еще оставалась возможность выразить ее иным путем. И слава богам за это, ведь так он хоть не рисковал окончательно утратить свой человеческий лик и связь с ним. В глазах неприятно защипало — только сейчас Дазай осознал, насколько близко они оба стояли к краю. Этот запущенный процесс напоминал стремительный перитонит, что еще не ухудшился настолько, чтобы он окончательно стал отторгать Чую, решившегося так вовремя протянуть ему руку — если бы не этот последний шанс, то и гниение бы успешно дошло до точки невозврата, перерастая в фатальные для него последствия. Свежим ранам нужно было зарубцеваться, то было неоспоримо. Как и тот факт, что юноша сильно изменился. Но вместе с этим не было сомнений, что теперь ему по силам вынести процесс заживления, как бы тяжко ни пришлось — уже неописуемо легче терпеть мучительные боли, когда кто-то хлопочет возле тебя и тихо шушукает, что все пройдет, нежели когда валяешься в темном углу, позабытый и друзьями, и недругами. Одну слезу Дазай все-таки проронил — горькую, но полную облегчения. Та тут же впиталась в ткань дорогой цветной юкаты. — Будь одноусым золотым карпом, Чуя, — сквозь слезы тихо посмеялся шатен, решившись и слюной приклеив выпавший кошачий ус к чужой щеке. Этого добра на пару с шерстью в его комнате было более, чем достаточно — Нацумэ постоянно обретался здесь днем, зная, что если на улице ему может достаться ногой под зад или метелкой по хребту, то сюда кроме Дазая никто не заявится. — Они тоже…счастье и благополучие приносят. — Фу! Фу, убери от меня свои слюни! — Не шуми! Мальчишка поспешно зажал чужой рот рукой, присоединяясь к возне и больно ударяясь локтями о пол со стуком. Они не могли не привлечь внимание, не настолько же им боги благоволят — всему есть свой предел. Шатен, сидящий верхом на рыжем, оказался прав — из-за ранее задвинутых сёдзи послышался громкий шепот. — Дазай, ты в порядке? — Хитоми всего лишь проходила мимо, но, кажется, вовремя — оставить это просто так она не могла. Чего греха таить, давно прикипела к мальчику больше положенного, хоть он и не разделял симпатии по понятным причинам. — В полном, сестра, я уже сплю. Спокойной ночи. — Ровным тоном, с нотками разве легкого раздражения, заявил юноша, с силой зажимая лежащему под ним юноше рот. Откуда только она взялась у такого скелета, спрашивается?.. Парни неотрывно пялились друг другу в глаза, пока не услышали тихое шуршание — четвертая гейша пожелала в ответ хорошо выспаться и двинулась прочь. В надежде, что она отошла достаточно далеко, те шумно выдохнули. — А там у тебя что? — Чуя бесцеремонно дернул за чужие бинты на запястье — Дазай еще не успел полностью распутаться. И теперь, рассиживаясь на чужих бедрах, мельком подумал, что не страшится, наверное, и в чужом присутствии избавиться от них — было как-то даже приятно наконец обнажиться не в присутствии очередного похотливого кобеля. Было приятно знать, что хозяйкин сын проделал подобное не из желания поскорее добраться до чистеньких участков кожи, чтобы оставить на них свои метки, а из детского интереса. — Рисунки, — важным тоном заявил кареглазый, выдергивая прочь руку и наматывая бинт обратно. — Тушью картины на себе пишу. В технике сумиэ-ё, слыхал такое? Голубые глаза несколько мгновений разглядывали его то ли в удивлении, то ли с недоверием. Дазай уже был готов прыгнуть куда-нибудь в сторону от летящей ему затрещины. — Что, правда? И не стираются даже? Тушь ведь, все-таки…чего? Серьезные рассуждения Чуи были прерваны тихим очаровательным хихиканьем, которое он очень уж давно не слышал. Но времени полюбоваться в кои-то веке действительно счастливым Дазаем у него не было — на место тепла на душе ворвалась ярость. Его снова надули. — Да ты издеваешься, да?! — Чуя сбросил с себя юношу, кое-как пиная коленом в ноющую поясницу. Дазай тут же схватился за нее, тихо поскуливая себе в кулак, но вместе с тем не прекращая неслышно смеяться. Впервые за долгое время это была не истерика. — Так я тебе и поверил, плетень! — Н-но…ах…но п-поверил ве-ведь…ай! — Не в силах отдышаться, шатен кое-как ответил, тут же сворачиваясь в клубок в попытке защититься от нападения со щекоткой. Чуя всегда был грубым, а в виду этих несчастных тренировок со своим дядей в нем дурной силы поприбавилось. На улице, за задвинутыми совсем рядом фусума, засвистел ветер, словно желая присоединиться к тихому веселью, или помочь скрыться от лишних ушей. Громко замяукал Нацумэ, а за ним еще несколько других котов — он тоже не скучал, решив привести компанию. И пока все давным-давно поукладывались, госпоже если и мешали совсем не весенние серенады животных, то она могла разве только собственноручно разгонять их в полутьме. В соседнем доме вниз по улице погасили последний фонарь. Из-за туч блеснуло несколько звезд, желая украсить чудную ночь воссоединения человеческих детей.