Порок в розовом саду

Хотя знаю я давно, Что в этом бренном мире Нас ждёт всегда жестокая судьба, Но всё же сердце, преисполненное боли, Тебя не в силах позабыть! Якамоти Отомо

Случались еще дни, когда солнце отчасти даже припекало, однако большинство полёвок уже попряталось в уголки куда уютнее полностью предоставленных небесным хищникам полей. Нацумэ их взглядов не разделял, выгревая на куче жухлых листьев то один бок, то второй. Каковы могут быть кошачьи заботы? — Думаешь, стоит подавать среди прочих блюд простой тофу? — Может еще насыпать им просто риса горкой в тарелку и иже с ним? Ты соображаешь, о чем говоришь, нет? — Прости. Дазай зевнул, но, видимо, чересчур громко — Акеми отвлеклась от разговора с одной из майко и бросила на него короткий, красноречивый взгляд, тут же заставляя ускориться с мытьем сладкого картофеля. Другого пути убраться с кухни, где некуда и жалкой груше упасть, не было. Внеплановый визит почтенных представителей кэмбан-сё резко внес свои коррективы в будничный устав окия, превратив порядок в едва контролируемый хаос. Коё не зря имела свои уши и глаза то тут, то там, ведь именно эти добрые люди за определенную суму донесли, что ожидается внеплановая проверка под видом обычного посещения. По пути, так сказать. Парень считал все эти приготовления глупостью не только потому, что желания торчать на кухне, то и дело получая локтем в глаз, или наступая на чью-то ногу вовсе не было, а еще и из-за того, что раз уж они хотят сделать сюрприз, а матушка внезапно их так радушно встречает, то чем она это собирается оправдать? «Знаете, дорогие члены комитета, у нас тут всегда так. Прямо каждый божий день праздник, ведь мы вновь проснулись сегодня и можем его проживать, а потому давайте будем радоваться ему и отметим его вместе, как одна большая семья, ведь все мы на свете друг другу братья и сестры!» — вот так небось Озаки собиралась преподносить свою внезапную гостеприимность? Оставив подобные размышления за неимением вменяемых ответов, напоминая себе, что его госпожа никогда таковой и не являлась, впрочем, Дазай хмуро продолжил рубить неровными долями картошку. Из-за количества учениц на не такой уж и большой, как оказалось, кухне ему приходилось почти вжиматься в колени сидящей на полу Хитоми, возле которой расположилась их сестрица-надзирательница Акеми, без умолку раздающая указания. — Я все, пользуйтесь на здоровье, только не сожрите все ненароком, — стоило шатену закончить пытку картошкой, как он тут же засобирался юркнуть прочь из кухни, петляя промеж снующих туда-сюда девушек — одни что-то приносили, другие уносили, а третьи едва успевали стирать пот со лба, чтобы не капнуло в блюда. — Назад, — тоном, не терпящим пререканий, велела первая гейша, перегородив юноше дорогу собственной ногой, через которую он бы запнулся, если бы девица не подала голос. Ему хотелось тут же дать достойный ответ, но взгляд Хитоми, полный усталости и едва сфокусированный, немного поумерил его пыл. Здесь ему никто не указ был, разумеется, но в этом месте и без него должно быть достаточно шумно для больного человека. Лишние крики ни к чему. — Ты что думал, на тебя у нас совсем работы не найдется? — Как раз так и думал, на вас же двоих не хватает, — Дазай скрестил руки на груди, намереваясь переступить преграду на своем пути. В этот раз не получилось из-за вставшей буквально перед ним майко, что только вошла в помещение и высматривала свободное место, чтобы оставить корзину с помытыми корнями. — Не тревожься, я как раз нашу долю благодушно отдам тебе, — Акеми почти оскалилась в ответ, уже и позабыв, как порой сложно иметь дело с мальчишкой. Хитоми без сил привалилась к ее плечу, тихо-тихо вздыхая и прикрывая глаза. И, к чужому удивлению, старшая гейша не стала спихивать сестрицу. Для себя Дазай, наблюдающий уже не первый день такие несвойственные перемены в их взаимоотношениях, сделал вывод, что старшая сестра держит младшую подле себя, чтобы вызнать наверняка, не в положении ли и она тоже, дабы в случае чего поскорее разрешить маленькую проблему. — Идешь сейчас в кладовую, там лезешь на самую верхнюю полку, и достаешь книжку, понял? На ней будет написано «Деликатесы гор и морей», ясно? Там прямо так и все и нарисовано на обложке. Не ошибешься, даже если читать не умеешь. — Да-да, конечно, — пробормотал парень, наконец убираясь прочь с кухни. С одной стороны, не шибко дальновидно было упускать его из виду, а с другой так или иначе придется возвращаться – ему здесь еще жить и жить, как не крути. Далеко все равно не убежит. — Камней из-под Фудзи-сан соберите, воды в море черпните, и будут вам «деликатесы». Ворчание особо делу не помогало, но на душе уже как-то немножко легче становилось. Кареглазый приплелся обратно далеко не сразу — первая гейша уже даже послала за ним, нервно постукивая по полу ногой. Кроме него были и другие, кому можно было поручить работу, но чем больше рук, тем быстрее, да и позволять ему бездельничать уже стало запретом номер один в окия, и его строго придерживались все от мала до велика. — Ты забыл дорогу обратно? Где тебя носило? — Не успел Дазай и шагу ступить, как перед ним оказалась старшая сестрица лицом к лицу, дав неслабый подзатыльник. Ударить ее в ответ он не мог, как бы того не хотел, а вот зарядить в ответ по этой же руке, чтобы отпихнуть ее и гордо прошагать вперед — еще как мог. — Ах ты… — Итак, что же мы готовим сегодня? «Черные глаза на белом снегу» или «холодное блюдо из Сендая»? — Дазай невозмутимо принялся листать выставленную перед собой книгу, свысока глядя на потрепанные страницы. — Или, быть может, замаринуем хурму? Здесь так и написано «Маринованная хурма: замаринуйте хурму в рисовой шелухе». — Вместо хурмы ты делаешь это с моим мозгом, — почти неслышно произнесла темноволосая, присаживаясь обратно на свое место, бегло касаясь бледного лба четвертой гейши — та то ли дремала, то ли вообще сознание потеряла, но дыхание ее словно совсем прекратилось. — Дай сюда. Дазай молча повиновался, бросая очередной взгляд на Хитоми. Было загадкой для всех, отчего ее так внезапно скосило — то не было похоже ни на заразную простуду, ведь находиться подле нее было безопасно для собственного здоровья, и, кажется, не было причиной близких сношений с клиентами, ведь матушка так или иначе всегда приглашала господина доктора к ним. Однако, время шло, а состояние сестрицы напоминало увядающий по осени цветок — и чем ближе была зима, тем и девушка все больше сдавала. — …и нужно растолочь корни лотоса, а потом…а ты меня слушаешь вообще, а, Дазай? Дазай! — А? Ч-что? А я слушаю, да. — Что я сказала? — Что я бестолочь. Одна из многих вещей, которые Дазай усёк за все это время — говорить уверенно. В большинстве случаев это было действенной методой. — …а я даже отрицать не буду. Что ты, что те недотепы, — Акеми презрительно кивнула в сторону двух юных учениц, что, опустив головы и едва сдерживая слезы, катали мандзю, — которые забыли засахарить эти корни — все одно. — Верно, точно, ты абсолютно права, — бездумно выдал шатен, выигрывая еще пару секунд на то, чтобы прийти в себя от размышлений — сочувствие, что, по его мнению, в нем отсутствовало напрочь, изредка выглядывало из темных углов души. Но он стоически запихивал его обратно, напоминая себе, что стоит разок-второй снизойти к кому-то и пожалеть, и тут как тут проблем не оберешься. Он итак достаточно прикусывал язык в последнее время с той же Акеми, ведь из головы и поныне не выходила та картина в купальнях, и тот факт, что старшая гейша тоже обычный человек, измучившийся от их образа жизни. — Кончай ёрничать, надоело, — покачала головой старшая сестра, прежде чем ее отвлекли другие девочки с вопросами: кто-то от греха подальше решил спросить в деталях, как именно лучше готовить лапшу, а другие поспешили мельком показать, как у них вышли любимые соленья хозяйки — маринованные сливы умэбоси. Последующие полчаса шли не быстрее старика, пытающегося волочь за собой упертого вола на привязи — Дазаю казалось, что томятся не овощи с тофу, оставленные под его надзором, а он сам. Параллельно с этим юноша разделял на кучки грибы, прежде перевязав рукава: мацутакэ отправлялись налево, энокитакэ направо, а вешенки для супов ему должно было передать Бунко, что шустро возвращалась каждые пару минут за новой порцией. Фумико лишилась компании болтливой подружки Мизуки, и теперь старательно в другом конце пышущей жаром кухни делала онигири, успевая начинить одни тунцом, вторые морским угрем, третьи креветками, и даже доделать четвертые с мисо-пастой. Все яства выглядели донельзя привлекательно, причем не только в готовом виде: еще на этапе готовки запахи выворачивали всех присутствующих наизнанку, словно принуждая хотя бы кусочек попробовать. Но им строго-настрого было запрещено даже помыслить о подобном. Акеми благодаря своей выучке и не думала что-то взять и предложить прилично исхудавшей Хитоми, даже если бы она согласилась, ведь в будни накормить ее почти не представлялось возможным — не только отсутствие аппетита так влияло на нее, но и постоянная тошнота. Уж кто-кто, а она здесь, в обилии ароматов и видов, точно была невозмутимей всех. — Как только вынесут вареную рыбу, вы двое можете потихоньку начинать работать с бобовой пастилой йокан. А я и Бунко будем заваривать зеленый чай на протяжении всего времени, — первая гейша наконец решилась приняться за работу хоть так, слегка засучив рукава. Дазай, по локоть грязный от летающей всюду рыбьей чешуи, быстро уловил, откуда такая готовность — в последнее время сестричка будто отдалилась от госпожи. Теперь, если ей выпадал хоть малейший шанс избежать светских посиделок в компании Озаки на правах второго главного человека здесь, то Акеми им не брезговала. И такое внезапное отторжение к тому, что раньше было ее основной работой, поражало — сестричка даже не беспокоилась, что ее ичимацу-кимоно, расчерченное в клеточки, на чьих границах пестрили вышитые цветки, испачкается. Казалось, она наоборот не против, ведь это будет лишний повод оттянуть неизбежное. К тому же, подобные перемены в поведении пока сходили ей с рук — откровенно некем было заменить первую гейшу на должности второй по старшинству после госпожи хозяйки. Да и, как Дазай подозревал, они обе делили достаточно секретов, что довольно прочно связывали их друг с другом. — Акеми, беда! В дверном проеме возникла едва дышащая Кимико. Позабыв обо всех правилах приличия, та неслась сюда сломя голову, и теперь едва могла внятно объяснить, что у нее за срочность. Дазай поднял голову, из-под спадающей на глаза челки наблюдая разворачивающуюся сцену — вот, видимо, и его час настал. Только, как обычно, в самый неподходящий момент — ничего не оставалось, кроме как со скоростью света мыть руки. — Что стряслось, Кимико, что за паника? — Недовольная Акеми неспешно повернулась ко второй гейше, вскинув бровь. Хитоми, опершаяся в углу на стену, чуть пошевелилась, пытаясь хоть как-то выразить вовлеченность в происходящее. — Какой ты пример девчонкам подаешь таким поведением, м? — Некогда препираться! Бегом со мной, эти двое сейчас поубиваются! — Кимико махнула рукой, хватая старшую сестру за запястье, тут же дергая на себя, ведь дело не терпело отлагательств. Из далеких комнат послышался внезапный душераздирающий визг, за ним крики. На кухне вся суета прекратилась разом, сменяясь на озадаченные шепотки. — Не отвлекайтесь, — спешно бросила Акеми, и уже без лишних вопросов направилась за другой гейшей, обменявшись с ней взглядами. Дазай, едва сестрицы покинули их, сам вскочил следом, бегло плеща ледяной водой на руки, брызгая и на стоящих рядом девочек, и на свою одежду. Некогда ему было осторожничать — нельзя было упускать шанс, с таким трудом выбитый! Хитоми было попыталась преградить ему путь, но что эта тень могла против молодого, пусть и вымученного физически и морально парня? Шатен лишь аккуратно убрал ее вытянутую костлявую руку прочь, слегка прижимая к чужой груди. — Мне правда нужно бежать, — сам не ведая, почему оправдывается, негромко поделился юноша, а затем был таков. Четвертая гейша тяжело сглотнула, откидываясь назад и закрывая глаза. Она никогда не могла его ни остановить, ни направить в нужное русло — с чего решила, что сейчас, тем более в таком жалком состоянии, стоя одной ногой в междумирье, она на что-то способна? Всю жизнь ее мучило осознание собственной несостоятельности. С кем бы она не вела дел, к чему бы не прикоснулась — все так или иначе говорило о ее бестолковости и слабости. Теперь же, когда тело действительно стало стремительно терять всякую силу, и даже чашку с водой в дрожащих руках было не удержать, как она должна была себя чувствовать? Так складывалось в бытии, что даже самое слабое создание, всю жизнь обреченное лишь влачить свое существование, до последнего имеет теплящуюся надежду, что оно на что-то способно. Она горит, как огонь энергии в некоторых людях, и угасает уже только с самой жизнью, чьей сущностью, видимо, и является. — Ты! Проклятая воровка! Я целую вечность искала эту хана-канзаши! Я спрашивала у всех лично, не видели ли они ее! Я спрашивала о ней у тебя! Дважды! — Клянусь богами, я не брала ее! Я не знаю, откуда она взялась у меня! — Прекратите немедленно! — Ай! Ты с ума сошла, что ли?! Дазай лишь краем ока успел заметить разборки в общей комнате, прежде чем шмыгнуть на улицу. Внутри все клокотало из-за ощущения, будто из-за любого поворота вот-вот может высунуться рука и дернуть его обратно за ворот юкаты. С каждым днем покидать окия, когда взбредет в голову, становилось все тяжелее. В то же время в общей комнате картина разворачивалась далеко не самая приятная: Масами, что уже обыскалась эту заколку с красно-розовыми цветами и янтарными бусами, и без того весь день была в дурном расположении духа, но совсем потеряла всякий страх и разум, как только нашла свою ханами-канзаши среди вещей другой майко. Ссора быстро переросла в настоящую драку — девочки напрочь позабыли, где находятся, и теперь остервенело били друг друга куда придется, да еще и чем попадется, таская за растрепанные волосы. Ни Кэору со своим ровным, почти гипнотическим тоном голоса, ни Кимико с ее недюжинной для дамы силой, ни даже Акеми со всей ее властью не смогли сразу разнять этот визжащий клубок, потихоньку оставляющий за собой редкие капли крови. Трудно было разобрать, кто, кого и как поранил, но ясно было одно — нужно было делать что-то немедленно, и желательно раньше, чем эту вакханалию обнаружит Коё. * * * Ни о чем не подозревающий Чуя нынешний день с самого утра коротал в глубоких раздумьях. В один момент занятие ему наскучило, навлекая головные боли — слишком уж неоднозначная ситуация сложилась, чтобы так запросто в ней разобраться. Что лежа, что сидя, а что стоя придумать, как быть, ему по итогу не удалось — юнец даже пытался вслух, едва слышно рассуждать и расставлять все для себя по полочкам. Вроде все ясно, а с другой стороны черт ногу сломит, куда ступать. Грешным делом сын госпожи подумал, что пока они с Дазаем были в размолвке, то будни как-то более гладко проходили. Однако, стоило все же признать, что после небольшого примирения чувство смутно тревожащего опустошения постепенно рассосалось. Этого молодого человека нужно было однозначно выручать. Чуя был более, чем в уверен в том, что на этот раз это не пустое геройство, продиктованное его самолюбием и неусидчивостью, а взвешенное взрослое решение. И путь того, как бы этого добиться, четко вырисовывался перед глазами — накрыть лавочку матери. Смириться, конечно, с тем, что его родительница подобным промышляет, было трудно, и парень, казалось, до сих пор местами ставил под сомнение реальность обвинений, но, увы, мог запросто подтвердить их все — далеко ходить не надо было. И вариант вроде справедливый, но если подумать немного дальше, то что в итоге будет с мамой? А со всеми работающими здесь девочками? Ведь все они так или иначе являются никем и ничего из себя не представляют — им некуда будет пойти, если их, конечно, по итогу отпустят целыми и невредимыми. Да и даже если не брать их в расчет, Чуя не мог просто так натравить на собственную мать кого бы то ни было. «И некому ему помочь» — в вихрь тяжелых дум вписалось относительно давнее воспоминание. «А нам кто поможет? Он что, особенный?» — Чуя почти случайно застал разговор майко, обсуждающих личное. Из нескольких расслышанных фраз парень для себя понял, что они говорят о Дазае — кто-то, видимо, даже пожалел его за такую участь, а другие тут же отмахнулись, ведь они все здесь делили одну гадкую долю. Этот фрагмент, маленький обрывок чужих тихих пересудов, прочно въелся в память господского сына — девочек, как никак, тоже было жалко. Особенно если подумать, что у них были или есть свои родители, что они даже младше его, что они здесь все сами по себе и на их плечах столько всякой ответственности. Раньше Чуя как-то не замечал подобного, принимая все происходящее в доме, будто так и должно быть. У него не находилось повода ставить под вопрос матушкино управление домашними делами, и никто особо не стремился его переубеждать. Или, быть может, он сам ничего не желал слышать? Теперь, когда в душе посеяна смута, реальность жизни ощущалась острее. Будто до этого он не дышал настолько глубоко, и будто до этого на чужих лицах не было тени мрака и негатива. На деле жн он просто не пытался заглянуть дальше, чем за натянутую на миловидные мордашки улыбку выкрашенных губ. Действительно, чем Дазай отличался от них всех здесь? Что делало его особенным, достойным иной участи? То, что он парень? Чуя этим вопросом задавался на пару со всеми остальными, скрестив руки на груди, стоя у пруда с карпами в саду. Их медленное движение немного расслабляло, но отвлекало мельтешение, стоило листку-второму приземлиться на зеркальную гладь. Парень то и дело наклонялся, чтобы убрать их, а затем возвращался к своему занятию. Возможно со временем он придет к мысли, что Дазай и вправду особенный. И это заключается не в каких-то его специфических качествах, и даже не во внешнем виде. Эта особенность лежит в самом Чуе, чьими глазами на этого страдальца никто другой посмотреть не может — вот там и кроется вся магия. И господин Рандо, то ли в силу возраста, то ли из-за природной проницательности, уловил это раньше их обоих, причем так же шустро заключил это во вполне осмысленный вывод. Но вмешиваться в их отношения он не собирался – никто не подгоняет тараканов в их бегах, когда ставят ставки, и никто не помогает петухам драться во время боев. Некоторое время спустя Чуя переместился на веранду, даже потрудившись сходить за книгами, листами и чернилами с кистью — от столь долгих мыслительных процессов он был готов уже даже взяться за учебу, лишь бы отвлечься от умственной жвачки. Выводить иероглифы и тренироваться в каллиграфии всяко спокойнее, чем принимать судьбоносные решения. Он как-нибудь обязательно примет нужные и правильные, но, пожалуй, не сегодня. В этот раз мальчишка остановился на неприятной мысли о том, что ему придется в один момент жениться и уехать куда-нибудь, а Дазай останется здесь на веки-вечные и будет в самом настоящем рабстве до конца своих дней. Проучить его за все хорошее хотелось сильно, но не настолько же, право слово. И притом Чуя не знал, что хуже — брошенный под колеса жизненных обстоятельств Дазай или мерзкая картина собственного брака. — Вот ты где, — в народе говорили, что стоит вспомнить солнце, вот и лучик, но для этой конкретной ситуации Чуя знал выражение получше. — Бросай книжки, бегом со мной. — Помяни дурака — появится издалека, — сын госпожи деловито хмыкнул, не сразу поняв, что, кажется, сам признался, что думал о Дазае. Но тот, по всей видимости, не заметил, продолжая словно игривая псина дергать парня за рукав юкаты. От такой чрезмерной энергичности и из-за сопротивления Чуи они случайно толкнули чернильный камень, что тотчас перевернулся, пачкая расстеленную циновку. — Дазай! Посмотри, что ты!.. — Потом посмотрю, все потом, давай бегом! — Да куда ты так спешишь?! Праведный гнев Чуи вместе с его вопросом вынуждены были кануть в небытие — Дазай так настойчиво волок его за собой, что тот даже споткнулся о петуха, поспешившего показать свое недовольство от подобного обращения. Но и к его протестам не проявили должного внимания. Путь, которым они сперва быстро-быстро шагали, а затем и вовсе побежали, был знакомым, и навевал ностальгию — как давно они не ходили вдвоем в поле, что простирается вдали ото всех жилых домов? Дазай отпустил его руку лишь когда они очутились среди высокой травы, а затем плюхнулся на землю, тяжело дыша и растягиваясь на земле. Почти сразу на душе стало чуть легче, и даже немного свободнее дышалось — он, казалось, целую вечность не прятался здесь от мира, так еще и вдвоем с Чуей, который присел рядом чуть погодя, и тихо зашипел, рассматривая свою ладонь. Содрал, бедолага, когда во дворе из-за глупого петуха чуть не распластался на земле. — Ну дай я гляну, страдалец, не шипи так, — шатен закатил глаза, взяв его руку в свои, разглядывая ее вблизи. — Совсем как малыши — упал и сразу хныкать. Чуя в ответ промолчал, неотрывно наблюдая за юношей — как тот обращался уже намного тише, как едва ощутимо прошелся губами по его кисти, прежде вытерев ее от пыли и грязи. От легкой щекотки хотелось резко отдернуть руку, но вдруг легкий поцелуй пришелся прямо на содранное место на ладони. — Больше не болит, — карие глаза мельком глянули на сына госпожи. Тот на секунду позабыл, и где находится, и зачем пришел сюда, и вообще обо всем на свете кроме того, с кем сидит здесь, под светлым ноябрьским небом с его слабым солнцем. — Яд змеиный, говорят, лечит, — едва ли не в рот глядя Дазаю, почти бездумно пробормотал Чуя. — Ты меня сейчас гадом назвал? От усмешки на чужом лице парень наконец очнулся, тут же отталкивая шатена от себя. — Ядовитым! — Я-то хоть змея, а ты ни рыба, ни мясо, брат мой, — подначил кареглазый, вальяжно растягиваясь в траве, подминая ее под себя для удобства, и смешно жмурясь, когда та щекотливо проезжается по лицу. — Понятия не имеешь, что тебе дороже в этой жизни. Как ни крути, а в чем-то он был прав — Чуя успел поделиться своей неуверенностью с ним еще раньше, но только в общих чертах. А Дазай, как всегда, знал чуть больше, чем голубоглазый говорил вслух. — Конечно, тебе будет дороже родная мать, — философски изрек парень, закинув ногу на ногу, пока Чуя рядом устроился в позе лотоса, опираясь локтями о свои ноги, чуть наклоняясь поближе к товарищу. — Я бы тоже выбрал родного отца, всё путём. — Правда, что ли? — Недоверчиво поинтересовался хозяйский сын. — Нет, конечно, дурень! Ты хочешь, чтобы меня тут до дыр задрали во всех смыслах, пока ты там детей будешь строгать с богатой женушкой, а?! — Реакция себя ждать не заставила — Дазай вскинулся молниеносно, подрываясь на колени и повышая голос на несколько тонов. Это Чую немного обескуражило и даже дезориентировало, но ненадолго. — Погоди-ка минуточку — не я сейчас сказал, что семью выберу! — Но ты сомневаешься! — Дазай раскинул руки в стороны для большего драматичного эффекта, едва не теряя равновесия. Следом затянулось молчание. Слышно было разве только тихий шелест травы из-за несильного ветра, и пыхтение Чуи, напоминающее разъяренного быка. Второй юноша смотрел на него неотрывно, с нечитаемым выражением лица прожигая в нем дыру. А затем рассмеялся. — Э, что смешного? — Чужое недовольство шатена не успокоило, вопреки ожиданиям. — Тебе смешно, да?! Тут судьбы решаются, а ему смешно! Ты дьявол во плоти, вот что! И пусть чудесно было на самом деле слышать не его рыдания, а веселый, уже почти истерический смех, Дазай все равно раздражал. Валялся себе на земле от смеха, не зная, хвататься за живот, или за голову. Чуя решил предпринять хоть какие-то меры — слыхал, что от продолжительного смеха и помереть можно, поэтому поспешил на помощь, намахиваясь, чтобы пнуть чужой бок, но всего лишь игриво пихнул, заставляя покачнуться. Дазай в долгу не остался, хватая за предплечье и резко дергая на себя, но в последний момент откатываясь — благодаря ему Чуя угодил головой аккурат в твердую землю. От подобных резких движений аж перед глазами помутилось, за что кареглазому тут же прилетело кулаком в плечо. Тот захихикал, тут же присаживаясь поближе и хватая чужую голову в свои руки, чмокая в висок, следом прижимая к своей груди. — Но-но, разобьешь же так свою драгоценную головушку, — издевательски проворковал парень, чуть покачиваясь вперед-назад. — Хотя, не думаю, что там есть что-то ценное, что можно было бы разбивать. Оттолкнуть Чую от себя Дазай не успел — ему в живот локтем прилетело быстрее, заставляя согнуться пополам и кашлянуть. В этот раз вложенная в удар сила была оправданной. — Дурачье, — глухо прокряхтел шатен, щекой приземляясь на чужой живот. Чуя на секунду был близок к тому, чтобы пожалеть о содеянном, но это же Дазай, в конце концов. — Зачем мучиться совестью и долгом, если можно просто сбежать… — Чего говоришь? — Голубоглазый опустил голову, слегка наклоняясь — не очень-то хорошо слышно, когда с тобой разговаривают, уткнувшись тебе куда-то едва не в пах. — Говорю, зачем мучиться, если можно сделать ноги! — Дазай внезапно крикнул так громко, поднимаясь на уровень чужого лица, что на ближайшем дереве в шагах эдак тридцати взлетело несколько птиц. Чуя дернулся, почти машинально дав ему затрещину. — А ну не ори, скотина! — Быть громким в этой жизни было его прерогативой, поэтому юноша поспешил пальму первенства вернуть себе, перекричав шатена, а затем уже немного успокоился. — В смысле бежать-то? Дазай беспечно перекатился, снова устраиваясь рядом с ним на спине и глядя в чистое небо, чуть щурясь — солнце пусть и потихоньку садилось, но все еще слепило. — В прямом, — шатен заложил руки за голову. — Ты, конечно, умный мальчик, учеба свой результат дает, и все дела, но можно просто сбежать вдвоем и дело с концом. Чуя нерешительно повел плечами, опустив глаза. Подобный вариант он, очевидно, не учел — Дазай повернул голову в его сторону, облизнув обветренные губы. — Или ты по мамочке скучать будешь? — Только трусы сбегают, — хмуро оповестил парень, скрестив руки на груди. Дазай его жест повторил, не собираясь от своего отступать. — А ты с каких пор самураем заделался? — Мой дед был самураем. — Пф, кого ты обманываешь, — Дазай улегся на бок, опираясь локтем о землю. Указательным пальцем он покружил в воздухе, мягко и быстро касаясь чужого кончика носа. — Твой дед был гейшей, Чуя. С семьей твоей матушки иначе быть не может — там везде царит подобное проклятие, куда не кинься. За подобные слова в худощавое бедро пришелся болезненный тычок. Дазай его не оценил, особенно вкупе с тем, что там не сошли все синяки с прошлого приема. Чуе пришлось за свою грубость расплатиться и побыть подстилкой для шатена, чья голова немедленно оказалась на чужих коленях. — И все-таки, сам подумай, — кареглазый устроился поудобнее, поерзав, — тихонько уйдем, и дело с концом. Чуя на несколько мгновений задумался, глядя куда-то вдаль — для этого пришлось выпрямиться, чтобы трава не маячила перед глазами. Дазай в это время тихо рассматривал чужую шею, периодически дергающийся кадык, и точеный подбородок. Руки сами потянулись вверх, но чуть выше — ладонями он прикрыл чужие уши, поднимаясь, и возникая перед лицом рыжего. — Что ты делаешь? — Слишком сильно думаешь, — шепнул кареглазый, большим пальцем невольно огладив его шею. — Аж пар из ушей повалил. — М? — По-детски растерянно спросил голубоглазый, чуть повертев головой. — Где? Я ничего не видел… В этот раз Дазай не смеялся. Однако, Чуя все понял по выражению его лица, что говорило само за себя — смесь издевательской ухмылки с долей самого настоящего разочарования явно намекали на то, что его одурачили. — Ты! — Едва до него через несколько секунд дошло, парень вскинулся, сбрасывая с себя чужие культяпки. — А ну сюда иди! То, что Дазай недоедал, как-то не вязалось с тем, как быстро он улепетывал прочь, не столько за свою шкуру опасаясь, сколько просто раззадоривая Чую еще больше, и довольно улыбаясь, прямо как Нацумэ солнцу и рыбке, когда юноша пытался наброситься на него, чтобы перехватить. Детские забавы возвращали определенный вкус детства — здесь, в их особом месте, куда не было хода никому другому, им снова было хорошо спустя столь долгое время. Неоценимой была возможность хоть на минуты сбросить с себя весь груз этой жизни, все бремя, что Дазай вынужден был тащить, хотел он того или нет. Ощущать себя снова свободным ребенком, способным податься почти куда угодно, уже не внушало страха, что он брошен всеми и ему некуда приткнуться — он там, где он должен быть. Точнее, с тем, с кем должен быть. А о большем просить нужды не было. Отсутствие напряжения между ними, искреннее веселье и наконец желанные прикосновения особенного человека — все это было неожиданным подарком свыше. Быть может, все ками утомились уже наблюдать его злоключения, а может решили напомнить, что вся его натянутая ненависть и желание как-то отомстить Чуе за то, что посмел отвернуться от него в трудный жизненный момент, едва взрослые испытания уволокли его в свою воронку, на самом деле ложные. Что как бы он не отворачивался от реальных фактов, а от самого себя не убежишь и не перекроишь за одну ночь, хоть та будет наполнена всеми страданиями загробного мира. Он мог хоть луну с солнцем местами поменять, и землю заставить остановиться, а небо с землей слить воедино, но ничто не помогло бы ему отречься от чистых, незамутненных притворством чувств, испытываемых к самому близкому своему человеку. И принять эту маленькую слабость означало не только наступить горло гордости, болезненно разросшейся, чтобы хоть как-то оградить от ужасающего настоящего, но и найти в себе новый источник силы и покоя. В сумерках свист ветра усилился, смешиваясь с тяжелым дыханием тесно прижатых друг к другу молодых людей, бессильно развалившихся в высокой траве.