Порок в розовом саду

Всего-то: гость Прислонился к откосу двери В моем доме, И сделался храмом дом. Сумрак весенний. Акико Ёсано

Последние листы держались на ветвях не менее стойко, чем самые бедные путники в далекой дороге, что перебиваются лишь людской милостью и благодаря ей же пока остаются на этом свете. Сухая, потемневшая, но не собирающаяся сдаваться в самом начале декабря листва, по мнению хозяйки окия, слегка портила общую картину. Клиентам, впрочем, было безразлично, как смотрится усадьба вне тясицу — самое интересное таилось именно внутри них. Остальное гости желали позабыть и выбросить из головы хотя бы на лишний час. Рандо бы тоже с удовольствием уделил внимание чему-то увлекательному, но нынче вынужден был сопровождать любимого отца. Удобно устроившись за столиком, да изредка потягивая вина из пиалы, юноша наблюдал за повеселевшим родителем, что полностью сосредоточился на игре в бросание веера с Кимико. Ради этой гейши он мог выжидать часами свободной ее минуты, даже не пытаясь как-нибудь надавить на здешних рабочих весом своего положения. И девице, уже весьма привыкшей к такому порядку вещей, подобная преданность в определенной мере льстила. Со старым господином, в отличие от многих других посетителей, было о чем поговорить в виду умудренности жизненным опытом, да и нрав у них совпадал: распалять азарт друг в дружке стало негласной целью каждой их встречи. Кимико с течением времени от души стал нравиться каждый такой прием, ведь она не только хорошо проводила время, но еще и получала за это деньги. К старику же порой даже возвращалось желание жить. Краем ока его сын рассматривал, как дрожащими руками родитель пытается попасть в маленькую красную фигурку из дерева легким веером, во что бы то ни стало желая в этом раунде победить. Гейша куда громче и грубее положенного посмеивалась, подначивая гостя, предлагая и парню присоединиться, но тот флегматично отказывал, предпочитая покой. От скуки Рандо то и дело зевал, пока перед глазами мелькали обрывки событий, неимоверно растянутых во времени: вздымается широкий рукав женского кимоно, разукрашенного колокольчиками кикё, что издали напоминают звезды; ловкие руки сидящей в углу майко перебирают струны на сямисэне; воодушевленно хлопает в морщинистые ладони отец. Палочки благовоний сгорают безумно медленно, и даже дым, кажется, едва продирается сквозь пространство. — Я пойду выйду, — брюнет легонько коснулся плеча старого господина, во все глаза наблюдающего за демонстрацией игры в кицунэ-кэн так, будто он никогда доселе в ней не участвовал. — Зачем же? Присоединяйся к нам, взгляни, как они это ловко… Кимико весело хмыкнула, быстро показывая ладонями ушки на голове, в то время как ученица так неудачно сложила руки на коленях — всем известно, что «лиса» всегда побеждает «старосту». Проигравшая майко тяжело вздыхает. Дальше наступает очередь гостя, предусмотрительно выбравшего «охотника», и он целится из воображаемого ружья. Вот только вторая гейша знает его уже не первый день и вновь принимает лисью позу, теперь уже проигрышную, на этот раз поднимая руки на уровень пышной груди — каждый раз, как только он вступает в игру, то выбирает именно «охотника». — Как-нибудь позже, отец, — шепнул Рандо, покидая тясицу под задорный перезвон сямисэна, пока игра в кицунэ-кэн шла полным ходом. Его отец любил дзасики-асоби сильнее любых денег. В этом миниатюрном мире невинного азарта для него все было как на подбор — и обязанность выпить, когда проиграешь, и шанс разгуляться в более сложных играх, когда несколько раз кряду одержишь победу в простых. Стоило молодому человеку найти себе неприметное место в здешнем саду и сделать первую затяжку из крепко перехваченной кисэру, как неподалеку нарисовалась знакомая фигура, двигающаяся аккурат к нему. Мужчина интерес выказал разве только блеснувшими глазами, продолжая спокойно раскуривать трубку, да с поддельным интересом любоваться окрестностями, какие он уже видел больше раз, чем собственную мать. — Здравствуй, — Чуя учтиво поклонился, стараясь не хватать ртом воздух — бедняга, как видно, едва ли не бежал сюда. — День добрый, — отозвался Рандо, разглядывая один из высоких клёнов, а затем повернулся к юноше. Не дождавшись, пока тот еще о чем-то заговорит, он протянул прибывшему курительную трубку, молча предлагая попробовать. Не подозревающий о том, какую великую честь ему оказывает весьма брезгливый человек, Чуя сперва немного растерялся. В голове он до сих пор прокручивал все то, что собирается сказать, и сходу переключиться на что-то иное было сложно. Парень почти сразу принял кисэру, неумело затягиваясь и тут же закашлявшись так, что едва пополам не согнуло – со стороны этот процесс выглядел проще, чем оказалось на деле. — Ну-ну, молодой господин, что ж вы так, — пусть Рандо и проявил хоть какую-то озабоченность, но она звучала так издевательски, что Чуе захотелось его, как и Дазая, хорошенько пнуть в колено. Тем более, когда оно так близко. — У-у меня..кха-кха-кхм, деловое п-предложение…важное..кх-кх-кх, — с горем пополам смог выдавить из себя Чуя, разгибаясь, чтобы быть лицом к лицу — кто ведет дела, почти утыкаясь макушкой в чужой пах или носом в землю? — М-м? — С долей интереса подал голос второй гость, снова глубоко затягиваясь и выдыхая дым в чужое лицо — кто же просил это прелестное создание стоять к нему едва ли не вплотную? — Это…помоги сбежать. Нам двоим, — Чуя мотнул головой, стремясь вдохнуть свежего воздуха, и поджал губы, понимая, что в собственной голове он звучал куда решительнее. — С Дазаем, в смысле. В ответ раздался тихий, короткий смех. Рандо ведь как в воду глядел, едва ли не физически ощущая, что рано или поздно по вине самой Озаки подобное обязано случиться. — Эй, не смейся, — хозяйский сын скрестил руки на груди, вскинув одну бровь. — Не смеюсь, маленький господин, — он внезапно посерьезнел, меряя мальчишку заинтересованным взглядом. — Но как же так? Разве ты не хочешь править окия по наследству? А еще лучше стать гейшей, к примеру. — Не смешно, — несдержанно рыкнул юнец, не понимая, что провоцируют его абсолютно специально — в его представлении на такие гнусности способен только Дазай, ведь там в голове пустота такая же, как и в нынешнюю пору на плодовых деревьях. — Не неси чепухи. Я уже взрослый, и сам решаю, что мне делать. — Как же, — мужчина перехватил другой рукой кисэру, свободной заправляя за ухо выбившийся локон темных волос, — а что скажет твоя матушка, стоит ей об этом узнать? Подобный вопрос спровоцировал разительные перемены в недовольном Чуе — тот даже на вид стал покладистее за считанные мгновения, пряча руки за спину и кусая изнутри щеку. Такой вид виноватого щенка Рандо неописуемо нравился, хотя он не жаловал никаких животных вообще. — Ну, ты же не расскажешь, верно?.. Одним богам было известно, как трудно было мужчине сохранять невозмутимое выражение лица, пока лишь незаметно подрагивали губы. Это было одной из многих причин, едва ли не ключевой, отчего этот мальчишка так привлекал его — эта его некая наивность вперемешку с порывистостью, с вкраплением дерзости, что накладывается на его абсолютную искренность и неумение изгаляться. Чую в эту секунду спасло лишь то, что Рандо терпеть не мог самоуверенность подруги и ее не по часам развивающийся комплекс бога. В противном случае ни то, что его привлекала эта домашняя заласканная зверушка, ни то, что она возбуждала определенные чувства в мужчине, не помогли бы ему избежать серьезных проблем. — Раз ты взрослый, так заплати за услугу, — гость пожал плечами, легонько рассекая ребром ладони клуб дыма в воздухе — в этих завитках пряталось множество его мыслей, рассуждений и воспоминаний. Сколько мужчина себя помнил, столько его привлекало все бестелесное — туман, облака и дым в том числе. — У меня есть деньги! — Думая, что его пытаются уличить в отсутствии средств, юноша тут же вскинулся так, словно вот-вот полезет в рукав юкаты за золотыми. — А если я попрошу не денег? Пауза свидетельствовала не только о недальновидности будущего беглеца, но еще и о смятении — оставалось лишь догадываться, о чем сперва подумал сын хозяйки. — А чего?.. Чуя предпочел не говорить о том, что у него больше ничего по сути и нету — это сразу в чужих глазах заставит его пасть еще ниже. Просить что-то у кого-то оказалось заданием не из легких, а у Рандо так вообще сродни походу на далекий пруд и попытке показать каппе зад без сопутствующей этому смерти.. — Насколько сильно ты хочешь бежать? — Да ну тебя, — в виду отсутствия терпения Чуя быстро терял запал, а оттого разочарованно махнул рукой. Меж бровей пролегла привлекательная складка. — Не хочешь помогать — так и скажи. А, между прочим, мог бы и денег получить, знаешь ли. — Будет тебе, — неожиданно ласково протянул брюнет, упирая одну ладонь в бок. — И все-таки — сильно или не очень? Или это лишь юношеский бунт? Так, кровь в жилах бурлит? — Нет, конечно! — Былая активность возобновилась в мгновение ока в надежде, что эти кошки-мышки выльются в желаемый результат. — Очень хочу. — Прикрой глаза. — А? Это еще зачем? — Подобный опыт у Чуи уже был недавно, но это, все же, другое. Рандо ведь подобное делать не стал бы. Наверное… Понимая, что от него ожидают ответа, сын госпожи таки повиновался, зажмурившись. И почти сразу же пообещал себе никогда, ни на секунду больше такого не делать при других людях, а по возможности моргать вдвое реже и стоять на расстоянии вытянутой руки — Рандо рассматривал его вблизи недолгие секунды, тихо выдыхая, прежде чем взять его за острый подбородок и провести большим пальцем по губам. Он склонился настолько близко, что горячим дыханием обдал чужой рот, вынуждая Чую тут же открыть глаза, но двинуться тот был не в силах — удивление пригвоздило к месту. Оставалось лишь безмолвно наблюдать, как подрагивают длинные изогнутые ресницы на чужих полуприкрытых глазах, и ощущать, как тонкий палец движется вовнутрь рта, с нажимом проводя по языку и задним зубам. — Мерзость какая, — пробормотал Чуя, с неверием глядя вслед удаляющемуся и удовлетворенному Рандо, что внятного ответа так и не дал, но напоследок вытер влажный палец о ткань чужой юкаты на плече. Долго размышлять о том, что здесь вообще произошло, ему дали — неподалеку выразительно зашуршал куст спиреи. Из него же высунулось знакомое лицо с нечитаемым выражением, а затем показалось уже и туловище, и руки с веником. Они с Дазаем смотрели друг на друга с добрую минуту, прежде чем шатен показал на себя, затем на Чую, и затем на свои губы. Юноша нахмурился, показав в ответ кулак, на что второй закатил глаза, облизывая посохшие губы. Вторая комбинация оказалась еще хуже первой — его высунутый язык, затем вновь сын госпожи, после чего он повернулся боком и хлопнул себя по ягодице. Чуя хотел бы сконфуженно развести руками и пожать плечами, но беда была в том, что он достаточно сюнги за свою недолгую жизни просмотрел, чтобы отлично уловить, о чем таком речь. И это вызвало мгновенное негодование — ошалевший юнец рванул прочь с места, но только в другом направлении. С такими предложениями и вовсе опасно было к Дазаю близко подходить. Шатен тихо посмеялся, принимаясь обратно за работу — он должен был уже давно закончить, а в итоге не успел сюда прийти, как застал интереснейшую сцену с участием Рандо и Чуи, и уже не мог ничем таким заниматься, схоронившись в неудобный куст. Чуя настроение ему поднял славно, хотя минуту назад оно было немного мрачнее — нет, то была не ревность, разумеется. Просто Дазай знал, кто такой этот Рандо и что из себя представляет, а поэтому подобные виды ничего приятного в себе не таили. Как, впрочем, и те, что предстали перед ним с неделю назад. Та маленькая ссора, что случилась из-за глупой хана-канзаши, привела к непредвиденным последствиям — неумолимая ярость Масами, можно сказать, покалечила Кацуми. Их деревянный лакированный столик был достаточно тяжелым даже для него, что уж и говорить о девочках, но никто из тогда присутствовавших никогда бы не подумал, что среднего телосложения девица сможет его поднять и с размаху бросить на чужую беззащитную спину лежащей лицом вниз соперницы. Обо всем этом Дазай узнал тем же вечером, как только вернулся с Чуей в окия. Тогда он немедленно отправился расспрашивать о подробностях третью гейшу, молча зашивающую что-то в дальнем углу общей комнаты. Кэору, в отличие от остальных, не ходила с угнетенным видом, опустив глаза в пол, да и не стала бы в ответ язвить на ровном месте — что бы не случилось в этой жизни, она обо всем могла говорить ровным тоном. Иногда складывалось впечатление, что если ей отрубить голову катаной, и та откатится на приличное расстояние, то все равно спокойно оповестит, что только что лишилась тела и жизни. «Госпожа решила повременить с доктором — слишком резонансный случай, который нечем объяснить. Это бросит пятно на нашу репутацию» — доступно поясняла сестрица внимательно слушающему парню, что присел почти вплотную к ней. «Так ты же сказала, что Кацуми совсем худо» «Если не абсолютно невыносимо. С каких пор чья-то жизнь важнее чести в глазах общественности?» Дазай только понятливо кивал — он на секунду позабыл, где находится и с кем живет. Матушка мыслила именно такими категориями, и подавала подобный пример воспитанницам, хотя официально их обучали совсем иному. Подобное отношение обернулось плачевными последствиями — не минуло и двух дней, как избитая майко больше не могла и рукой шевельнуть, неподвижно лежа на мягкой лежанке, устроенной для нее другими девочками. Ни слезы вины и мольбы о прощении Масами, ни подбадривания других не делали страждущей лучше. «Никогда не думала, что ты на такое способен» — подобные слова громом поразили остающегося внешне невозмутимым Дазая, что тоже решил навестить ученицу в послеобеденную пору одним днем. Присев на корточки возле уложенного ровно чужого тела, шатен быстро осмотрел его, а затем вгляделся в исхудавшее лицо. «Я действительно мастер на все руки в этом доме, но будь конкретнее» — он пожал плечами, не удержавшись и похлопав по чужому бедру — раньше та бы как минимум истошно завопила, или дала пощечину. Теперь же даже не дернулась, позволяя убедиться, что взаправду лишилась всякой мобильности. «Ты рылся в моих вещах. Тем утром только ты заходил в комнату, когда все ушли. Только ты мог оставить там ее заколку, Дазай. Больше некому» — с долей отчаяния выдохнула майко, лишенная всяких сил — даже разозлиться толком не получалось. «Я тоже не знал, что меня ждет, когда госпожа притащила меня сюда. Жизнь — штука непредсказуемая, Кацуми» — он даже не потрудился опровергнуть услышанное, но склонился ближе и со стеклянным равнодушием посмотрел во влажные глаза напротив. Таков был последний их разговор. Еще той же ночью все-таки приходил доктор, хотя на деле то был его подопечный — совсем молодой и преисполненный энтузиазма. Он получил и деньги за молчание, и сладкие обещания самой хозяйки, но, то ли ошибся с лекарством, то ли в том вины его вовсе не было и просто стоило позвать за ним ранее — как бы там ни было, а к утру тело уже выстыло. Приказ был отдан сразу, как вести дошли к Озаки — избавиться от тела незаметно. Не могло быть и речи о каких-то похоронах или о том, чтобы известить родственников, если таковые имеются, ибо не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сложить дважды два и понять, что в приоритете — цветущее дело, приносящее немалый доход и крепкое положение, или какая-то мертвая девчонка. Дазай, наблюдающий настоящий ужас на лицах других девочек и их попытки отойти от шока, ничуть не подивился такой исходу событий — он всего лишь в очередной раз столкнулся с истинной натурой хозяйки. Единственное, что сеяло смуту внутри — не до конца принятое понимание того, что он косвенно убил кого-то. Оставалось лишь гадать, каково было Масами, если он сам две ночи даже глаз не сомкнул. Несколько дней подряд его не отпускала внутренняя тьма, заставляя усомниться в собственной не то, что нормальности, но в заслуженности чего-либо хорошего в своей жизни — разве судьба благоволит таким ублюдкам, как он? Или, быть может, ничего в этом такого и нет? Быть может, это попросту жизнь вынудила его совершать радикальные поступки, и вины его в том нет? В шторме мнений Дазай не знал, чего держаться, но не желал делить это с Чуей по ряду причин. И главной из них была не та, где он искренне боялся реакции друга на все рассказанное, но иная — глупыш итак вытащил не шибко счастливую карту по жизни, и жил в неведении подле страшнейшего монстра в человеческом обличье. Называл его своей матерью, обнимая изо дня в день, и принимал в его компании пищу. Действительно ли стоило знать Чуе обо всем происходящем здесь по ее вине, раз освобождение маячило уже где-то на горизонте? Не проще ли было в очередной раз напрячься, собрать силы, и прикусить язык, постаравшись если не ради самого себя, то ради своего единственного близкого человека? Теперь, когда Дазай лениво возил веником по доскам веранды, то нехотя жалел своего товарища в сравнении с собой. Его собственный отец, будь он жив или мертв, никогда и ни за что так не упал бы в глазах любимого сына — он был человеком честным и светлым. Таким, какими им всем никогда не стать. * * * — Кто пожаловал, — с фальшивой мягкой радостью в голосе Коё поспешила поприветствовать Рандо, вошедшего в гэнкан. — Чем обязаны молодому господину? — Оплата, — в привычном тоне ответил мужчина, позволяя скрытой насмешке плескаться лишь в собственном взгляде. — Отец просил передать благодарность за прием. — Всегда рады стараться для уважаемых клиентов, — Озаки слегка склонилась, упустив из-за этого момент, когда гость ответно поклонился и двинулся прочь, не намереваясь вступать в длительные беседы. — Погоди-ка минутку! У самого порога ей удалось остановить его, опустив цепкие пальцы на плечо. Рандо вскинул бровь, поворачиваясь к подруге. Было подозрение, что ей птички на ушко шепнули не только о приходе почетных гостей, но и о кое-чем ином. — Цены поднялись? Понимаю, времена нынче непростые, — поддразнил брюнет, показательно вытягивая руку, чтобы пробраться второй в свободный рукав кимоно, но хозяйка едва не рывком опустила ее, прижимаясь чуть ближе к нему. — Брось, Рандо, мы же друг другу не чужие, — янтарные глаза оказались напротив собственных в непозволительной близости, и мужчина хотел было отстраниться, но не получилось — вышло только упереться спиной в стену. — Не убегай от меня, богов ради, мы же взрослые люди. — И поэтому нам, кажется, не пристало обжиматься по углам среди бела дня, — недовольно изрек Рандо, скосив глаза на Озаки — та всматривалась в него пристально, будто стремилась забраться к нему в голову, чтобы и там тоже перевернуть все вверх дном. — Что вы задумали? — Негромко спросила Коё, склоняя голову набок и впиваясь длинными ногтями в чужое предплечье. — С каких пор ты с моим сыном стал так тесно общаться? — Неужели страх заставляет тебя слепо метаться в агонии паранойи? — В тон ей ответил вопросом на вопрос брюнет, перехватывая нежное женское запястье и сжимая довольно ощутимо. — Или банальная ревность? — Рандо, — предупреждающе, но все еще терпеливо позвала госпожа, делая глубокий вдох. — Я же не просто так спрашиваю. Ты же меня знаешь. Он действительно знал: если Озаки Коё чего-то хотела, то она это получала. И если не лестью, если не через множество знакомых, не шантажом, не угрозами, не чужими руками, то деньгами. Даже если с нее спросили бы куда больше, чем она может дать, эта женщина готова была пойти на что угодно и достать нужную сумму, но до последней капли выдавить всю желаемую информацию. Он ни минуты не сомневался, что если попросит сейчас хоть годовой доход из ее кармана, она найдет способ ему его всучить — любая плата была ей посильной, когда внутри клокотала одержимая жажда держать под контролем каждый шаг здешних обитателей. И именно одержимость со временем стала отталкивать Рандо, ценившего в Коё прежде всего безразличную легкость и умение ни к чему не привязываться. Они сошли на нет со временем, и чем больше терялись последние их следы, тем больше он готов был беспощадно выбросить ее из своей жизни. — Коё-сан, ты никогда не думала, какая тонкая ирония бытует под крышей твоей окия? — Спустя мгновения напряженного молчания произнес Рандо, теперь уже самостоятельно двигаясь ближе к женщине. Горячее дыхание друг друга ощущали уже оба, равно как и напряжение. — Попытки избежать разговора ни к чему не приведут, — Озаки отчаянно пыталась не давить, в то же время не справляясь с ситуацией — раньше она бы нашла лазейку, смогла бы как-то юлить до тех пор, пока сам молодой человек бы не сдался, исчерпав все свои язвительные комментарии и изобретательные отговорки. В этом мире взаправду ничего не стояло на месте и все некогда цветущее непременно проходило в своем цикле существования фазу упадка и гниения. — У тебя в распоряжении восемь роз, — словно не слыша ее, брюнет продолжил, вдруг крепко обхватывая чужую талию и прижимая женщину к себе — через секунду ему удалось ощутить чужое учащенное сердцебиение. И будь он самым обыкновенным наивным мальчиком, то принял бы это на свой счет. — А девятым цветком распустилась паучья лилия. Коё молча смотрела в ответ на гостя, почти не мигая. Большую часть времени в его взгляде не читалось никакого интереса к окружающему миру, лишь вселенский покой и толика отвращения ко всему будничному, ко всем остальным идиотам вокруг. Но бывали редкие моменты, как в эту секунду, когда в зеленых глазах мерцало что-то почти демоническое — восторг, или как иначе было назвать это чувство, выражался весьма странным путем в его случае. Она всегда подмечала эту деталь в нем, связывала с его неестественно выраженной красотой, что мгновенно приковывала к нему все внимание на фоне остальных людей, и порой мучилась сомнениями — точно ли он…человек? Суеверные страхи, как и множество иных, госпожа отгоняла от себя, прикладывая к тому все усилия, но не доглядишь, когда вдруг сделается дырка в мешке риса, и не убережешься от секунд, когда накрывает чувство беспомощности и поглощает все то, от чего бежишь и прячешься. Рандо, лишь теперь заметивший, что длительный стресс и возраст действительно оставили на ее накрашенном в несколько слоев лице свои отметины, не иначе как чувствовал эту слабину — так дикий зверь чует вдалеке свежую кровь. — Скажи мне, что жалеешь мальчишку, — Озаки покорилась в этот раз, принимая направление разговора, и сощурилась. Восемь обученных гейш были хорошим числом, пусть и последние уступали первой четверке почти во всем. Дазай же оставался на грани между майко и полноценной гейшей, не вписываясь до конца ни туда, ни сюда — и она спокойно записывала его в категорию товара, почти мирясь с принадлежностью ко вторым, если судить по большинству обязанностей. — Молодость безжалостна, — чуть успокоившись, шепнул на ухо Рандо. Не единожды он использовал слова совсем не так, как другие люди, и при том ничуть не беспокоился, что будет понят неверно — его собственная самоуверенность порой раздражала Озаки не меньше. Но в этот раз она не могла не согласиться, ведь во всех смыслах он был прав. Тихо хмыкнув, госпожа оттолкнула от себя мужчину, позволяя расшитым рукавам своего кимоно опуститься, чтобы сокрыть крепко стиснутые кулаки. Впервые за все время их знакомства она ощутила, как его изворотливость оборачивается против нее по абсолютно неясным ей причинам. Рандо точно так же не спешил смотреть на женщину в ответ, глядя куда-то в пол, поглощенный своими мыслями. Единственное, что смогло привести их в чувство — непонятно откуда раздающийся шум и шорохи. Перед тем, как случайно застать Рандо, Коё почти пинком отправила Дазая на чердак, веля там хорошенько убраться и выловить всех пауков до единого. Юноша вынужден был повиноваться, потому что ему оставалось либо лезть под надсмотром хозяйки наверх, либо она, казалось, сама его туда закинет уже настоящим пинком — настолько грозно смотрелась с руками, упертыми в бока. Долго, впрочем, парень там в одиночестве не страдал — минут через десять ему удалось заманить к себе и Чую, по счастливому стечению обстоятельств проходившего мимо. Тот едва душу в загробный мир не отпустил, когда Дазай резко показался из отверстия в потолке, но предложение забраться к нему принял — быть ближе к нему повышало возможность накостылять за такие выходки. Немного порывшись в старом барахле и наспех вытерев пыль на видных местах, шатен завалился на уже чистые доски, увлекая за собой сына госпожи. Тот не отказался, но, правда, предпочел сесть на чужие ноги, пригвождая своим весом к полу — на полу сидеть не шибко удобно. На костлявых ногах Дазая тоже была не райская перина, но уже чуть получше. А если еще и поерзать, то из паршивца можно извлечь пару-тройку забавных звуков. — …я готов потратить хоть все свои сбережения на это, — Чуя гордился своей целеустремленностью, пока удобнее устраивался, откидываясь назад и упираясь на локти о пол. — Не тот он человек, Чуя, чтоб тебе помогать, — негромко проворчал Дазай, пытаясь хоть немного согнуть ноги в коленях, но чужая туша не позволяла. — К тому же, он сын судебного чиновника, болван. Больно нужны ему твои деньги. На это Чуя не сразу нашелся с ответом, понимая, что об этом не поразмыслил — Рандо действительно не испытывал никакой нужды в финансовых средствах. Его отказ в саду приобретал больше смысла. — Лучше на потом прибереги, — еще тише пробурчал шатен, складывая руки на груди и закрывая глаза с тяжелым вздохом. Хоть они и так резво взялись планировать свои действия, ему с трудом верилось в реальность подобного. Даже если у них что-то и вышло бы, даже если не оглядываться назад на огромный клубок ужасающих последствий, то каковы их шансы выжить невесть где и почти на гроши? Он не шлялся улицами годами, но отлично понимал, что здесь еще миска риса перепадает хотя бы дважды в сутки, а за пределами окия подобная привилегия улетучится в мгновение ока. Чуя это все, по-видимому, не до конца понимал, но оно было и не удивительно — откуда ребенку, выросшему под пристальным вниманием и в заботе, знать, какова уличная жизнь простолюдина? Дазай бы пожелал ему от души никогда и не знать, наверное. — Я-то хоть так, — замешкавшийся было Чуя наконец подал голос, скатываясь с парня, чтобы сесть рядом и пихнуть в бок, — а ты совсем ничего ради этого не делаешь, так что заткнись. Выражение, с каким Дазай поднялся на локти, было достойно девицы из высшего сословия, чью честь только что очень грубо оскорбили. — Ох, ну да, разумеется, — саркастично отозвался юноша, переплетая пальцы и складывая их у себя на груди, принимая сидячее положение следом. — Я такой бездельник, все взвалил на плечи своего данна. — Никакой я тебе не данна! — Чуя отреагировал чуть активнее ожидаемого, не рассчитав силу и оттолкнув Дазая так, что тот мгновенно лег обратно, хорошенько ударяясь затылком с характерным стуком. — Ох, твою ж ты мать, — прохрипел кареглазый, жмурясь. Не успел второй юноша обеспокоенно спросить, как он и все ли в порядке, в первую очередь беспокоясь далеко не о шуме, как Дазай рывком перевернулся вместе с Чуей, нависая над ним. — Все так, Чуечка, — голос у него до сих пор ломался, поэтому сильно понизить его не особо получалось, — чтобы ты стал моим данна, ты должен сделать мне ребенка. — Мерзость какая, а ну брысь с меня! — рыжеволосый уперся обеими руками в чужую грудь, будто забыв, что у него достаточно силы, чтобы скинуть это тело с себя. — Не у всех гейш есть дети от покровителей, тупица. С ними же работаешь, и элементарного не знаешь. — А у меня будет, — игриво прошептал Дазай, полностью замирая на пару секунд лишь для того, чтобы потом воспользоваться эффектом неожиданности и дернуть за пояс юкаты Чуи. Что-что, а театральность в его поведении свидетельствовала о том, что он был в добром здравии и просто был самим собой, нравилось это другим или нет. Последовавшая за этим возня оказалась куда громче, и уже не могла не привлекать внимание — даже Коё с Рандо, остающиеся в гэнкане, дернулись одновременно, непонимающе переглядываясь, а затем поднимая головы. — Никак мыши? — Хмыкнул брюнет, складывая руки за спиной и делая маленький шаг в сторону выхода — он уже достаточно задержался здесь. К тому же, то ли от здешней духоты, то ли от сильного парфюма подруги начинали давать о себе знать головные боли, побуждая поскорее покинуть прихожую и глотнуть свежего зимнего воздуха. — Уж лучше бы это были они, — почти одними губами произнесла хозяйка, имеющая очень недоброе предчувствие. Выкрашенные ногти больно впились в собственную ладонь. Отчего-то она прямо-таки знала, что за шум слышит, почти видела перед собой причину, и не могла отделаться от этой мысли, хоть и на задворках ума понимала, как абсурдно это звучит. — Коё-сан? Здравствуйте, госпожа, — внезапно раздался второй мужской голос у порога, и сильнее отворилась движущаяся дверь, впуская больше света. — Ох, и вам добрый день, господин. — Сенсей, это вы пожаловали! Здравствуйте! — Коё немедля низко поклонилась, забывая о намерении пойти и взглянуть, откуда доносятся странные звуки. — Я полагаю, ваш сын дома? Сегодня у него назначено занятие, — Куникида поправил сползающие очки, слегка наклоняя голову, стараясь не слишком долго всматриваться в госпожу — то было бы некультурно. — Здравствуйте, — Рандо тоже учтиво кивнул прибывшему, оглядев с ног до головы. — Вот только мне уже пора, поэтому всего хорошего. — Помни, — Озаки от досады готова была прорычать, но успела напоследок сказать пару слов убегающему из ее лап молодому человеку, — помни, что я тебе сказала. Юноша уважительно поклонился на прощание, оборачиваясь и довольно быстро шагая прочь по каменной тропинке. Кривая ухмылка расцвела на бледном лице сама собой. Ко всему прочему добавился лишь отцовский восторг о том, что ему удастся выпить с представителями кэмбан-сё, пожелавшими ненадолго задержаться в городишке. Глупый торг матери с сыном был в равной степени абсурдным и забавным зрелищем. Он происходил по разным причинам, и они, сами того не подозревая, пытались повышать ставки, пытались привлечь удачу на свою сторону. И ту, и другую сторону роднило лишь то, что им нечего было ему предложить и нечем заинтересовать. Рандо, ощущая определенную власть в своих руках, мог позволить себе беззастенчиво смеяться, ибо перед ним на весах предстали самые близкие родственники. Кровь от крови и плоть от плоти бились друг против друга. И только ему было решать, кто из них, по его скромному мнению, достоин быть правым. Кто в итоге получит шанс на жизнь, а кто оступится без возможности подняться вновь. * * * День за днем как мать с сыном, так и Дазай, от рассвета до заката проживали натянутыми, словно струны на новом инструменте. Казалось, малейший порыв ветра — слабый, но юркий — способен был извлечь мелодию. В их случае скорее получилась бы ужасающая какофония звуков, порожденных внутренним напряжением. И если ребята могли разделить его на двоих, распределяя без лишних слов, чтобы достичь хотя бы толики душевного равновесия, то Коё, как и всегда, оставалось полагаться лишь на себя одну. Ее мировоззрение за годы выросло и замкнулось прочной непробиваемой стеной вокруг убеждения, что все вокруг — враги. Что союзы могут существовать лишь временно, а затем они обязательно распадутся, ведь никто не является настолько чистым и честным, чтобы оставаться верным при любых обстоятельствах. Она повстречала достаточно людей на своем пути, подпустила неосмотрительно близко, и теперь считала, что хорошо выучила такой урок. В настоящий момент ее тревогам суждено было лишь усилиться, куда не глянь: Акеми будто больше не была прежней собой, Хитоми практически дышала на ладан, именно в их городе обосновались работники кэмбан-сё, все чаще здесь стал мелькать Рандо, и все больше ее сын казался ей совсем уже самостоятельным и способным взять на себя взрослую ответственность. Подобные перемены казались ей совершенно беспричинными, словно гром средь ясного неба, и оттого пугали женщину, ведь она просто не могла не уследить, не так ли? Ведь она все свое внимание до последней капли сосредоточила на своих подчиненных, и им никак не вырваться из такой хватки?.. В попытках хоть как-то унять смешанный клубок чувств Коё предпочитала с головой погружаться в однотипный мирок финансовых расчетов, попутно наказывая снова и снова обновлять палочки с успокоительными ароматами в своей обители — сандал и мелисса положительно действовали на растревоженные нервы. Порой бывал соблазн утешиться и сакэ, но разве пристало уважаемой госпоже напиваться в одиночку? Да и тут же давала знать о себе болезненная гордыня — кто еще будет в тихом углу горевать, запивая неудачи? Она, что ли? Госпожа, с которой не сравнится ни одна женщина не то, что в этом городе, а во всей Японии? Так, что ли? Пока Озаки боролась с собой и своими внутренними демонами, то упускала из виду то, что так не давало ей покоя — внезапный очередной визит Рандо она совсем не заметила, да и никто из девочек не поспешил ей доложить. Гость в это время молча сидел в дальнем чайном домике, что в этот час был свободен, и лениво блуждал взглядом по сидящему напротив Дазаю — он пришел раньше Чуи. Тот взял на себя нелегкую долю по полноценному отвлечению матушки от возможного визита и прерывания их почти тайной встречи, и оставался подле нее почти весь день, стоически выслушивая ее нарекания по разным поводам, периодически оказывая помощь в мелочах в духе «подержи» или «принеси». Коё уже настолько попривыкла к разительным переменам буквально во всех и всем, что не спрашивала сына, откуда такая услужливость — вера в то, что ей удастся дознаться, поминутно сходила на нет. Оставалась лишь надежда, что чутье не подведет и в нужный момент, в самый пиковый, она сможет с силой прихлопнуть шевеление точно так же, как размазывает увесистым томом стихов очередного мерзкого жука. Ведь не было сомнений, что все здесь взаимосвязано, все вокруг так или иначе подельники, и что-то задумали. Сперва Дазай едва не задвинул сёдзи обратно, когда только пришел и понял, что Чуя еще нескоро вернется, и что ему придется сидеть в компании Рандо в одиночку. Они итак провели достаточно времени вдвоем, причем занимались не самыми благопристойными вещами, чтобы он мог спокойно рассиживаться с ним за одним столом, деля пищу или выпивку. Однако, сам гость дискомфорта совершенно не испытывал — только показательную скуку, какую демонстрировал из раза в раз на оплачиваемых приемах, зная, как мальчишке она претит. Он сразу разглядел, еще при первой встрече, что ему нравится внимание к своей персоне. Рандо его в этом, в принципе, понимал, но не настолько нуждался в чужой паре глаз, или даже в десятке, позволяя другим любоваться собой издалека, да судачить о своей персоне. Дазай же, вероятнее всего, и сам не подозревал, что ему жизненно важно увлекать за собой, приковывать к себе внимание, и ему становится невыносимо, когда этого не происходит. По крайней мере, именно это и витало в воздухе, стоило молодому мужчине взять его в оборот. — Расскажите больше про Огая Мори, — внезапно Дазай нарушил тишину, сцепив руки в замок перед собой. Он смотрел на брюнета в упор, словно это был допрос с пристрастием. — Что же ты уже успел подцепить, раз тебе нужен лекарь? — Рандо тяжело вздохнул и, казалось, вот-вот разочарованно покачает головой, будто ему действительно есть дело. — Ну вас, господин, — буркнул кареглазый, скрестив руки на груди. Уж кто бы говорил! — Какая досада, — мужчина мягко улыбнулся, и без тени издевки он выглядел даже ангельски. У Дазая было достаточно возможностей, чтобы оценить самые разные выражения этого лица, и некоторые из них, если говорить начистоту, были привлекательны до умопомрачения, и могли потом даже сниться. Но признавать это юноша не собирался даже под пытками, отгоняя такие мысли прочь. Что было, то прошло, и желательно, чтобы никогда не повторялось — вот так он старался отвадить навязчивые картины интимных моментов, что, несмотря на почти баланс зверской грубости и неожиданной нежности, отличались от всех иных. — Я тебя, должно быть, обидел, дитя? — Скорее себя, — явно недовольно пробормотал парень, вскидывая подбородок — он больше возмущался на себя за то, что на минутку поверил, что получит ответы на свои вопросы. Эта тема всегда была для него больным местом. — Раз я, по вашему мнению, болен какой-то заразой, а вы со мной возлегаете, то, стало быть, добровольно лицом в грязь бьете? Рандо промолчал, оценивающе вскидывая бровь — верно, все-таки что-то в мальчишке было помимо умения возбудить желание придушить его голыми руками. И порой он напоминал об этом, заставляя с улыбкой вздохнуть. — Я лечился у него однажды. Где-то полгода назад состоялась наша последняя встреча, — задумчиво изрек мужчина, сидя с безукоризненно ровной осанкой. — Тогда он не особо далеко отсюда расположился. Однако, насколько я помню, он потом уехал. Не уверен, куда, но ставлю на то, что в Осаку — в городе вод всегда найдется куда больше состоятельных болящих, чем в захудалых поселках и городках вроде нашего. — Фух, наконец-то, — внезапно сёдзи со стуком распахнулись, и вовнутрь ввалился Чуя. Гиблым делом было спрашивать, омыл ли он хотя бы руки перед этим. — О чем вы тут без меня? Две пары глаз тут же уставились на прибывшего, что пытался незаметно отдышаться, присоединяясь к ним за столом. Крутился сын госпожи у нее перед глазами и не знал, под каким предлогом ускользнуть ровно до того момента, пока к ней не подбежали две ученицы, попросив позвать лекаря для Хитоми, которой совсем худо стало. Коё, впрочем, решила, что стоит это сделать только после того, как гейшу отведут в храм и покажут ее тамошним настоятелям — уж они-то точно знают, как нужно молиться об ее здоровье, чтобы пришло исцеление. Чуя хотел было даже возразить, что разумнее будет сперва показать ее доктору, ведь он может хотя бы что-то дать ей, временно облегчить мучения, но госпожа даже не хотела слушать никаких пререканий, велев сыну отправиться с другими девочками за старшей сестрицей и помочь ей доковылять до выхода из окия — Озаки вознамерилась отправиться туда вместе с ними, и тоже кое о чем попросить у богов. К ней уже давно доходили такие слухи, будто бы если в храме склониться к статуям, скрытым во многолетнем мху, и попросить их шепотом о помощи, то божества пошлют ее просящему. Было лишь одно условие — у этого человека должны быть чистые намерения и помыслы. Коё была уверена в себе, как никто на свете – разве мать, переживающая за сына, имеет дурные мотивы?.. Пока матушка то ли сама собиралась, то ли раздавала наказы другим, парень осознал, что дела совсем плохи — Хитоми сама даже не могла толком ровно сидеть. Какая речь о том, чтобы куда-то идти? Девочки пытались поднять ее под руки с обеих сторон, но даже при потерянном ею весе им это удавалось с трудом. Чуя за этим наблюдать не мог, не хотел, и вообще спешил на встречу, поэтому попросил их отойти, и поднял девушку на руки, быстрым шагом направляясь в прихожую, где уже ожидала мать. Выпроводить их оказалось достаточно просто, но смотреть им вслед было уже не очень — две майко изо всех сил старались удерживать под руки шатающуюся Хитоми, и втроем они пытались поспевать за матушкой, идущей привычным ей шагом. — О тебе сплетничаем, — спокойно ответил Дазай, поджимая губы в придурковатой улыбке. — Да иди ты, — тихо фыркнул Чуя, потянувшись, чтобы под столом ткнуть чужое бедро. — Давайте сразу к делу. Я слыхал, что на воротах из города могут потребовать бумаги, или что-то вроде того…Рандо-сан, в случае чего можешь это решить? Написать какое-нибудь разрешение или что-то в духе? Ты же, ну, взрослый, уважаемый человек. Мужчина придержал усмешку для себя, и дернулись лишь уголки влажных губ — только Чуя мог уважительно называть его господином и при этом обращаться на «ты». И он бы соврал, если бы сказал, что в этом нет своей неповторимой прелести. — Ну да, вам уже несколько раз по двадцать, не так ли? — Ехидно дополнил шатен, сплетая пальцы под подбородком и опираясь локтями о стол перед собой. Рандо на это только облизнулся с едва заметной, кривой ухмылкой — у щенка еще молоко на губах не обсохло, но он то и дело норовил лишний раз тявкнуть, впиться зубками в ладонь, что могла его схватить за шкирку и швырнуть в водоворот, откуда ему никогда не выбраться. Это тоже была своеобразная забава с изюминкой, чего греха таить. Просто в случае Чуи грубым быть совсем не хотелось — не более, чем для острастки. А в случае этого поганца грубость была органичной, и точно так же естественно граничила с жестокостью. Молодой господин никогда не бросал слов на ветер — он видел Дазая как паучью лилию, и их же он созерцал на чужом бледном теле, когда потеки крови принимали почти верные направления, стоило на них подуть, стоило острием лезвия чуть направить. Беседа обещала быть недолгой, но очень животворящей — Рандо перед предстоящим длительным отъездом хотел взять всего и сполна, с нескрываемым удовольствием наблюдая, как перед ним пытаются работать в команде и сохранять серьезность два шестнадцатилетних ребенка. * * * —…убраться отсюда сразу через пару дней будет нелегкой задачкой — в последнее время у всех будто шило в заднице, все на стрёме, — беспечно рассуждал Дазай, подытоживая тему обсуждения и продолжая развивать дальнейшие вопросы. Не успел он повернуться к отодвинутой им двери обратно, чтобы сделать шаг внутрь окия, как ему резко закрыли рот ладонью, да с таким усердием, что аж дышать стало трудно — куда уж там двинуться. Юноша замычал, задергавшись — не только от того, что на его личное пространство посягают и лишают возможности сосредоточиться на важных вещах, но и потому, что сразу же накрыли неприятные воспоминания. Можно сказать, страшные картины, вызванные одним только подобным движением. И от этого незамедлительно накатило нечто вроде тошноты. — Ты рехнулся?! — Наконец-то освободившийся Дазай ощутимо ударил по чужой руке, еще и напоследок толкнув в плечо — липкий страх, быстро зародившийся внутри него, ощущался слишком остро, чтобы так просто спустить это с рук. — Дазай… Шатен хотел было спросить, какого черта Чуя выглядит так, будто увидел призрака, но стоило ему поглядеть в том же направлении, как он сложил дважды два — в гэнкане, куда он раздвинул сёдзи, стояла, держась рукой за стену, Хитоми. Хитоми, которую успели привести за все это время обратно из храма. Хитоми, которая слышала каждое слово, произнесенное Дазаем об их планируемом побеге. Хитоми, которая неотрывно смотрела на них двоих, медленно осознающих, что они обрели еще одну лишнюю проблему, и понятия не имеют, как от нее избавиться. Хитоми, чьи глаза медленно закатились, и она сползла вниз по стенке, теряя сознание. Юноши растерянно переглянулись. В их руках было сейчас совершить один из самых недостойных поступков, какие только бывают. Чуя вышел из оцепенения первым, в два шага минуя и переступая лежащее тело. Дазай не моргая смотрел на него, ожидая, что он скажет или сделает — в воздухе витало такое напряжение, словно на его глазах взаправду ей вот-вот размозжат голову прямо здесь, в прихожей. — Я позову на помощь, — тихо выдал Чуя, исчезая за второй задвижной дверью. Дазай судорожно выдохнул, понимая, что застилающие ему глаза бесы являются исключительно его личным голосом из тьмы, поглощающей часть за частью его душу. Хитоми, быть может, и забудет, что слышала, но проблемой меньше не стало — если им удастся вырваться из этого ада, то Чуя окажется один на один с отбросом, произведенным этим пеклом на земле. У шатена у самого закружилось в голове, и он присел на пороге, крепко хватаясь за деревянную раму двери, почти протыкая пальцами тонкую бумагу на ней — с его едва не подсознательной заботой о сыне хозяйки, ему теперь предстоит всерьез обречь мальчишку на одинокие скитания в компании...чудовища в обличии того, кто когда-то был ему товарищем. С ужасом понимая, что Чуя и близко не подозревает, как все на самом деле, что он вновь оказался одурачен, Дазай тяжело сглотнул, почти подавившись собственной слюной — а, может, уже поздно бежать?.. Несколько капель громко упало на землю. Через несколько минут за спиной послышался шум, а затем лишь усилился в начавшемся ливне, сопровождаемом незаметным снегом. Зима окончательно вступила в свои права, четко расчерчивая границу между ней и оставшейся за бортом осенью.