Порок в розовом саду

Печальный мир! Даже кода расцветают вишни... Даже тогда... Кобаяси Исса

Эта зима была во всех отношениях отличной от предыдущих. Тонкие снежные покрывала порохом укрывали землю, как и во все остальные разы, но не покидало чувство, будто нечто несказанно важное вершится под ее крылом. Куникида-сан был полон сомнений — не снилось ли ему, часом, представшее перед ним чудо? Иначе с каких таких пор тот самый сын госпожи Озаки Коё, мелкий разбойник Чуя, кого он бы с удовольствием давно выгнал, если бы не его многоуважаемая матушка со своим положением, книги стал читать? В будний декабрьский день его нерадивый ученик пришел неожиданно вовремя, и вел себя необыкновенно покладисто: слушал своего учителя или хотя бы усердно делал вид, что внимает ему, попутно работая каллиграфической кисточкой и почти не оставляя клякс. Чуя даже не шибко препирался, что с одной стороны не могло не радовать, а с другой напрягало, словно вот-вот этот пузырек идеальности лопнет и скрытые мотивы моментально брызнут наружу. Для сенсея такие разительные перемены были на первый взгляд беспочвенны, отчего тот постепенно пришел к мысли, что, стало быть, его мучения стали помаленьку окупаться, и бесконечные нравоучения вкупе со старыми свитками сумели проделать брешь в глухой стене нежелания учиться чему-либо в принципе. — …так пишет в своей книге «Начальные основы воинского искусства» автор Дайдодзи Юдзан, — с важным видом подытожил Чуя свой не слишком детальный, но вполне содержательный рассказ, попутно приосанившись, чтобы не получить по плечам. Пусть следить за его физической формой и всем, что с этим связано, было прямой обязанностью дядюшки Мамору, этот сенсей тоже не отставал, не отказывая себе, очевидно, в удовольствии из раза в раз направить подопечного тычком. Куникида на протяжении всего пересказа недоверчиво косился на него поверх очков, а затем опускал глаза к одиноким строкам в книге. Стоило признать, в этот раз молодой человек не пытался его одурачить, убедительно рассказывая отсебятину и свято веруя, что его наставник не догадается перепроверить услышанное, или, более того, сам не помнит, о чем там идет речь. Это было двойным оскорблением, и, следовательно, крики в тот раз были вдвое громче. Иногда случалось, что Чуя даже испытывал укол вины, пусть и слабой, когда сидел возле охрипшего преподавателя, и пытался расслышать хоть слово. В такие дни Куникида со страдальческим выражением лица то и дело опускал широкую ладонь на свое горло, прокашливаясь, и совал мальчишке в руки гравюры, где были изображены важные исторические события — если не мытьем, так катанием, как говорится. Не хочет читать, слушать и переписывать, то пусть хоть отсюда почерпнет каплю знаний. — Похвально, юный господин, похвально, — доброго слова от учителя добиться было сложно, а потому парень кивнул, не особо стремясь подавить самодовольную улыбку — и где же теперь все его жалобы о том, какой он неспособный ученик? — Обычно и двух строк не допросишься прочесть без моего присмотра, а тут внезапно целая книга. На Чую с подозрительным прищуром неотрывно смотрела пара зеленых глаз, будто на нем где-то написана причина несвойственного ему поведения. Голубая пара в ответ таращилась не менее интенсивно, с куда менее читаемыми эмоциями — юноша, в конце концов, кроме гордости за то, что сумел доказать обратное сенсею, и пересилил себя, испытывал и долю необъяснимой тоски, зная, что это их последнее занятие. Есть некая подлость в этом, когда прощаешься с другим человеком, но он об этом и не подозревает. Вот и теперь Чуя сидел напротив человека, с которым они друг друга взаимно раздражали, проводили достаточно много времени вместе, ругались и спорили, и понимал, что ему больше никогда в жизни не доведется прийти на еще один такой дурацкий, совершенно ненужный урок. И это, почему-то, огорчало. — Ты сегодня внимателен к моим словам, — видимо решив, что случай и вправду особый, Куникида расщедрился на похвалу, пусть и не совсем прямую — он всегда и во всем пытался сохранять невозмутимость и хладнокровие. Однако, возле Чуи все его попытки быстро сходили на нет — чего еще можно ожидать от ситуации, где два холерика сходятся в замкнутом пространстве на более, чем несколько минут? — Не быть самураем тому человеку, что позабыл правило «ствола и ветвей», учитель, — Чуя чуть склонил голову, а затем вновь взглянул на блондина — тот пытался украдкой потереть, очевидно, пекущие глаза под очками. Бессонные ночи, проведенные в работе над подбором материала, давали о себе знать. И если большинство его учащихся считали все их занятия скучнейшей повинностью, то он сам вкладывал в свое дело всю душу и силы. Осла нельзя заставить пить, можно только привести к воде. Любой разумный человек пользовался этим правилом, но сенсей Чуи об этом забывал из-за искреннего желания помочь своим подопечным и снабдить важной информацией. А потому изо всех сил пытался порученного ему осла впихнуть мордой в реку, пока этот поистине норовистый осел брыкался что есть мочи. Правда, не в этот раз — сегодня Чуя через себя снова переступил и об этом не пожалел. — В чем же это правило заключается? — Куникида достаточно раз ловил его на подобном — Чуя мог выхватить из чужих разговоров словцо-второе, запомнить какую-то деталь, и спешно применить их при удобном случае, но наугад, ведь понимания у него не было. И пусть у него часто получалось дать относительно правильный ответ на поставленные вопросы, однако стоило господину углубиться в тему, как претензия на наличие знаний улетучивалась. — «Стволом» являются наши родители и все старшие люди, а «ветвями» — сами дети, — без спешки ответил ученик. Если быть честным хотя бы с самим собой, то он и не подозревал, что иметь ответы на все вопросы и ни разу за урок не ошибиться может быть столь приятно. — А что еще ты запомнил из кодекса? — Порой полагаешь, что уже ничему не удивишься, но жизнь всегда находит лазейку — Куникида искренне не ожидал, что Чуя в один день станет цитировать ему канон бусидо, при этом еще и практикуя отдельные его части. На секунду царапнуло неприятное чувство — казалось, задавать такой вопрос означало разрушить только что увиденные чары, но сдержаться сил не было. Так благостно и любо становится, когда снова повстречаешь своего ученика и поймешь вдруг, что тот наконец взялся за голову, хотя до этого не то, что надежд не подавал, а валялся ниже отметки «бестолочь». — Самурай должен помнить, что может умереть в любой момент. Поэтому, когда такой момент настанет, то он должен умереть с честью, — в эту секунду своему преподавателю его подопечный казался бесконечно возмужавшим. — Потому я прилежно учусь думать своей головой, как вы мне и велели – иначе я не смог бы умереть достойно, если бы оставил о себе впечатление плохого ученика. Последние слова оставили осадок в душах обоих. Чуя говорил не просто о каком-то писанном своде правил — он говорил о том, что зловеще маячило в обозримом будущем. Дазай был прав в том, что у него нет представления, каково это, жить вне теплого и безопасного дома, но им вдвоем предстоит это выяснить. И погибель была одним из вполне вероятных исходов, каким обернется их уход. Поэтому юноша, долгое время внимавший учению, постепенно проникся им хотя бы отчасти, готовясь с достоинством столкнуться с чем бы то ни было. Куникида по-своему воспринимал все происходящее, не подозревая о том, что творится в голове у Чуи, а потому не на шутку растрогался. Под его крылом бывали разные молодые люди — одни старше, другие помладше, и из семей с разным достатком, и отношение к нему у них было всякое. Но именно этот раз пронял куда больше всех остальных. Возможно потому, что мужчина менее всего на свете ожидал подобного именно от этого господина. А, быть может, потому, что не так уж он его и терпеть не мог. Да и, в конце концов, насколько искренне утверждать, что на дух не переносишь того, с кем провел не менее полугода? С кем пережидал дождь за невольным сытным обедом? С кем делил один зонт в безумно жаркий день? Кого доставал из реки, хотя сам едва ли умеешь плавать, да и если очки улетят, то можно сразу за упокой молиться? Иногда быть честным с самим собой требует куда больших усилий, чем с другими. Когда Коё искала подходящего преподавателя, не собираясь отдавать сына под абы чью опеку, то долго выбирала между двумя кандидатурами — одной был приезжий господин, в узких кругах довольно знаменитый, и с не менее дорогими услугами. А второй стал как раз Куникида-сан, известный своей дотошностью и небольшой неловкостью. Любая мать хочет для своего ребенка лучшее. Матушка так и поступила, после одной встречи избирая Куникиду. Для нее, видящей людей едва ли не насквозь в лучшие свои дни, было ясно одно — этот человек будет податлив в ее руках и от него не стоит ожидать подвоха. На первой личной встрече она кивала с наигранной заинтересованностью, выслушивая воодушевленного мужчину, что вещал о трудностях и тонкостях своей профессии, но про себя посмеивалась, отмечая, что он сам наивно верит во все, написанное в каждой своей книжке. У него, взрослого мужа, что давно должен был разглядеть картину реального мира, не возникало ни малейших сомнений в самурайской чести и доблести, и эта уверенность передавалась его подопечным — Чуя пусть и ленился, пусть и не хотел учиться, но и не думал отрицать все им услышанное. Хозяйка окия находила это заблуждение даже немного забавным — в мире, где правит коррупция и разврат, отчего-то и этот мужчина, и ее драгоценный сын искренне верили в непорочность и добродетели, при этом не сомневаясь, что они взаправду присущи некоторым людям. Озаки как никто другой знала, что все это блажь. И если в случае собственного ребенка женщина закрывала на подобное глаза, считая очаровательной глупостью в силу возраста, то в отношении других испытывала презрение — каково оно, жить столько лет на этой грешной земле, и при этом оставаться столь скудоумным? Его мать точно так же посмеялась бы не только над этими убеждениями, но и над внезапными что для самого Куникиды, а что для Чуи объятьями, инициатором которых стал первый из них. Для нее, ныне ослепленной и не способной удерживать руку на пульсе незримых событий, сын несмотря ни на что оставался маленьким несмышленым мальчиком. В то время, как для Дазая он представлял собой относительно надежное плечо, на которое тот собирался опираться ближайшую жизнь. В то время, как для своего сенсея он в один момент повзрослел и стал немного ближе обычного ученика, с каким не особо трудно прощаться. В неловкой тишине оба они думали о своем, испытывая легкую головную боль, словно и ее разделили на двоих вместе с сантиментами ироничной ситуации, где они впервые каждый говорили о своем, но находились в идеальном понимании друг друга. * * * — ...кто должен чинить сломанную телегу? Ответа на поставленный вопрос не последовало. Лишь тихо сопение раздавалось в почти что саму спину. — Правильно, ее владелец. Так какого несчастного дьявола именно я должен собирать в кучу эти богами проклятые колеса? Чтоб их ёкаи вдребезги разбили, как только этот мерзавец снова впряжется… Дазай поистине ни минуты не просиживал без дела, пусть и далеко не по собственному желанию. Пока Чуя решал свои неимоверно важные и взрослые дела, ему оставалось продолжать изображать бурную деятельность, стараясь не слишком поддаваться волнительному предвкушению, что, возможно, день-два пройдет, и он на всю жизнь сможет забыть про адские трудовые будни в окия. Если так и выйдет, то он до конца своих дней будет обходить подобные местечки и гейш сотой дорогой. Сегодня Дазай думал уйти подметать снег — никто не будет следить за тем, сколько он там по улице ходит и чем конкретно занимается. Но Акеми в последний момент выросла из-под земли, ткнула пальцем на оставленную у ворот поломанную телегу, велела заняться ее починкой, и попутно последить за Хитоми в ее отсутствие. Так и вышло, что теперь он пытался собрать в кучу едва ли не подробленные детали этой глупой тележки. Возможно, если бы тот невнимательный рикша вчера вечером столкнулся с кем-то другим, а не с ним, то и кому-то другому выпала бы честь заниматься починкой. Хотя в это Дазаю смутно верилось — будь это не он, и госпожа бы заплатила может лишнюю монетку, чтобы извозчик проваливал со своим транспортом и сам им занимался. А так можно было сэкономить, и в очередной раз припахать своего подопечного. — Я скоро наизусть уже выучу устройство этой штуки, и сам такие строить смогу, — тихо ворчал шатен, сдувая с глаз волосы, пачкаясь по локоть в подобии смазки, которую в немалых количествах брызгал в нужные места, проворачивая детали вновь и вновь. — Построю себе такую, чтобы сама по себе ехала, и укачусь к чертовой матери. Точнее, укачусь от чертовой матери. Посмотрим, как ей такое понравится. В следующий раз сама пусть этим и занимается... Хитоми все это время неподвижно лежала у него под боком, но вдруг закашлялась, прикрываясь рукой. Дазай хмыкнул, вспоминая вдруг, что она еще добрых полчаса назад должна была принять лекарство. — На, — юноша протянул ей откупоренный пузырек, прежде тщательно обтерев о рабочую одежду руки. Гейша сперва не двинулась, видимо, собирая силы даже для такого маленького действия, а затем чуть приподнялась, принимая настойку. Та жгла изнутри так, словно в нее залили жидкого пламени, и у девушки бы даже слезы потекли, если бы только все до единой не иссохли. Через секунды подрагивающая рука почти невесомо уперлась в Дазая, возвращая частично опустошенную ёмкость. — На здоровье, — процедил парень, стараясь не молчать, чтобы хоть как-то сгладить неловкость момента — ему тишина казалась очень напряженной, почти тычущейся под ребра. Четвертая гейша в лице никак не менялась, выглядя не менее зловеще, чем маска театра Но, да и за все это время не проронила ни слова, хоть бы и шепотом — она никак не пыталась шантажировать его на основе ранее услышанного разговора. Шатен, откровенно говоря, ждал этого. Но ничего не происходило, и он не знал, расслабиться ему и действительно наконец заняться починкой, или так и дальше прислушиваться к чужому дыханию, тщательно выжидая, когда завяжется тот самый торг. Только через мгновение Дазай повернулся к прикрывшей глаза девушке вновь, и в глаза бросилось пятно, выделяющееся тьмой на белой кисти — откуда бы ему там взяться, если он практически не касался ее? Не пожалев лишней минуты, юноша во второй раз вытер о себя ладони, чтобы аккуратно подтянуть к себе чужую руку и взглянуть поближе. Хитоми на это никак не отреагировала — даже ресницы не дрогнули. И если бы не едва приподнимающаяся грудная клетка, то нельзя было бы и сказать, жива она или уже отошла. После детального осмотра Дазай заключил, что испачкалась она, скорее всего, в чернилах. Неизвестно, когда она успела это сделать и как, но парень, так и быть, смачно сплюнул на пятно, и, перехватив рукав своей юкаты, принялся оттирать. Как бы он не страдал от сомнений в том, что утратил человечность, а ее оказалось куда сложнее вытравить, чем он полагал. За недолгий период юноша вообще понял многое — и с ума сойти, и умереть, и еще многое другое на самом деле не так-то просто сделать. Вот и сейчас тяжело и тоскливо было думать о том, как увядает сестрица. Наблюдать вблизи за необратимым процессом, что случился с тем, кто вроде бы и сердцу не близок, но и не так уж и чужд, было непосильной задачей. Ее не удавалось ни до конца ненавидеть, ни проникнуться хотя бы каплей любви — и таков был ее удел в этой жизни. У всех цветов здесь впереди еще не одна весна. А у этого следующей уже не будет. Тем не менее, это не отменяло желания хорошенько врезать ей за все то, что она заслужила, и совсем никак не оправдывало ее перед ним за содеянное. У него со всеми здесь были свои счета, но не все из них стоило сводить самолично — жизнь кое-где расписывалась сама. Когда он наконец ушел прикручивать обратно оба колеса, потолкал туда-сюда телегу, то поймал себя на мысли, что уже с минуту стоит под мелким снегом, глядя себе под ноги. Сестрица Хитоми, которой его в свое время поручили тренировать, сама по себе не была таким уж плохим человеком — ему хватало сил найти в себе немного честности на этот счет. Она просто была трусихой. И в том заключалась вся ее беда. * * * Минуты невыносимых страданий и проведенное в ожидании время роднит свойство растягиваться и отдалять финал. Дазай порой не мог точно сказать, что из двух бы предпочел в настоящий момент. В эту самую секунду, к примеру, пока ему приходилось недвижимой куклой лежать с закинутыми на чужие плечи ногами под первым за день клиентом, уткнувшимся ему в пах и еще пониже, юноша бы может предпочел пару ударов древком веника взамен приема. Чем больше занимаешься чем-то, тем больше к тому привыкаешь — он тоже приловчился планировать свой последующий день и сортировать в нем дела, пока кто-то снова и снова использовал его для своих низменных нужд. Уходить в себя стало своеобразным спасением из сложившейся ситуации — боль, физическая и моральная, не так остро ощущалась, когда ум витал где-то вдалеке, в построенных им абстракциях, и только глухо пульсировали неприятные ощущения, не перерастая в острую резь лишь потому, что к ним не прислушивались. Изредка находились гости, что находили свое удовольствие в ублажении обслуги. В данном случае Дазаю попался именно такой господин, стремящийся, очевидно, с ног до головы его вылизать. А начать он решил, разумеется, с части самой интересной для всех развратников. От юноши многого в такие секунды не требовалось — достаточно было чуть выгнуться навстречу, и по большей части не мешать, изредка издавая фальшивый полустон, чтобы подогреть чужой интерес. Пока бедолага искренне полагал, что снисходит к обычной прислуге и дарит райское наслаждение, да еще и сам платит за это, шатен невидящим взглядом смотрел в потолок, переплетая на груди пальцы, чтобы думалось легче. В первые разы подобное копошение и стимуляция, конечно, мешали сосредоточиться, но постепенно все встало на свои места. В конце концов, ни один из гостей, как бы он не был беспощаден или искусен, не мог сравняться в мастерстве Рандо, ненавидимого Дазаем довольно пылко из-за этого и не только — он один знал, как пролезть не под нарядное кимоно с горящими на нем лилиями, а в саму душу, и этим наслаждался, насильно вливая капли этого удовольствия в чужую глотку. Забот у молодого человека было действительно по горло. Оставалось только пальцы один за другим приподнимать, неслышно стуча по своим костяшкам: после того, как он смоет с себя всю эту мерзость, здесь пережитую, то должен начистить и расфасовать алоэ, а затем сбегать в лавку одного старика и занести ему деревянную коробку со сладостями в благодарность за то, что простил долг за заказанные лён и хлопок. Да и то, снизошел не он, а его невестка, уговорившая мужа, его сына, и желательно было попасть как раз на него, а не на хозяина. Дазай поерзал, настолько погрузившись в размышления, что бездумно ударил пяткой чужой затылок, тут же возвращаясь в реальность и уже намереваясь выискивать пути отступления, извиняться и заглаживать вину. Но господин, увлеченный своим делом, даже не отвлекся, лишь крепче хватаясь за бледные бедра по сторонам от его головы. Юноша глубоко вздохнул, морщась от неприятных ощущений излишней влажности и ощущая, что здесь уже становится жарковато — пот потихоньку начинал течь уже даже по вискам, что и говорить о теле, все еще заключенном в задранное кимоно. И, если по-хорошему, то ему стоило побеспокоиться о сохранности недешевых одеяний и скинуть их заранее, но ему было не до того — снова Дазай задумался о том, что уже неделю как не видел Нацумэ. Усатый как в воду канул, и даже в окрестностях окия не обнаружился. Из-за это становилось как-то обидно, ведь этот звереныш уже родным стал. Но, с другой стороны, если взять во внимание, что и сам он собирался помахать на прощание этому месту, даже не поклонившись напоследок, то это даже к лучшему — останься его компаньон тут, и тогда кроме всех сопутствующих страхов и тревог была бы еще одна причина, что заставляла бы его по ночам задумываться о том, действительно ли стоит игра свеч. Еще раз тяжело вздыхая, шатен прикрыл глаза, прикладывая холодную ладонь ко лбу. Бес эту жизнь, откровенно говоря, поймет, ибо все в ней с ног на голову перевернуто. Или по нескольку раз за сутки переворачивается так активно, что превращается в сплошное пятно. Поди разбери, хорошо оно, плохо ли… * * * Зимние вечера в окия для некоторых майко были куда уютнее тех, что они проводили в кругу родных или там, где жили, пока не оказались здесь: тут они дружно трудились, украдкой болтали, секретничали, хихикали, и все это в теплом помещении, в приличной одежде, и неподалеку от игриво потрескивающего огня, над которым висел чайник. Для самых младших учениц подобные минуты закреплялись как одни из самых дорогих сердцу воспоминаний, ведь ничего лучше им за их короткую жизнь застать не удалось. Даже ласка матушки казалась им подарком, хоть и ни для кого не был секретом ее настоящий характер. Эти малышки, вероятнее всего, и поныне обманывались верой в то, что их госпожа действительно им как мать, ведь заботится о них. Дазай вот, например, такую заботу в гробу видал, как говорится. Тот же Чуя, лопух высшего разряда, и то больше хорошего для него сделал, чем сама хозяйка. И сидя у него в комнате, наблюдая за тем, как парень что-то собирает, перекладывает с места на место, роется в своем имуществе, шатен думал о том, как обязан ему за такую незримую заботу, о которой и сам Чуя, должно быть, подозревает через раз. Он мог бы с детским глупым интересом спрашивать, что же происходит там, на этих приемах, посещаемых Дазаем один на один с гостями в тясицу. Мог бы попросить организовать возможность подглядеть, ведь, ну, интригующе! Но Чуя, спасибо ему огромное, и близко не затрагивал подобных тем, предпочитая вскользь лишь спрашивать, как у друга дела. Знать о том, что шатен ему так благодарен, рыжему было не обязательно, впрочем. Достаточно того, что после каждой такой «рабочей встречи» он моется как в последний раз в жизни, надраивая конечности изо всех сил. Он, в конце концов, этими руками потом касается не только себя. В данный момент, к примеру, он решил потрогать корешки книг, сложенных в стопку у футона. В комнате Чуи было достаточно всякого, что с самого его попадания сюда манило к себе. Дазай оказывался здесь нечасто даже в детстве, и каждый раз старался использовать по полной, заглядывая в каждый уголок, высматривая, что интересного есть у сына госпожи. А так как самого владельца этого добра насильно никто делиться не заставлял, то он сам без промедления показывал и хвастался подарками, соглашаясь на совместные игры. Они двое враждовали совсем не так уж и долго, раз уж на то пошло — только сперва, пока друг к другу не притерлись. Да так, что уже какой год пошел, а никак не разлипнутся. — У тебя осталась еще та клетка? — Негромко спросил шатен, подбирая под себя ноги. Чуя оглянулся через плечо с немым вопросом. — Ну, та, куда мы сверчка посадили летом как-то. Мы еще хотели цикаду поймать, чтобы она орала в доме и всем мешала, но не нашли ни одной. — А, эта клетка, — хмыкнул парень, приседая на корточки, чтобы что-то выудить из нижнего ящичка комода дансу. — От нее потом только палки остались, мама сказала выбросить, пока она сама не навела здесь порядок. Так что нет. Желание подколоть его по поводу родительницы как-то прошло мимо Дазая — тот слишком погрузился в ностальгию, предаваясь всем тем воспоминаниям, что будни совсем вытеснили из памяти. Картины прошлого ясно представали перед глазами, согревали душу, и вместе с тем удивляли — казалось, что он совсем их забыл, и теперь вдруг ему показали все это, с ним произошедшее, а он сомневается, верить ли, что это происходило с ним, или нет?.. Это место кишело моментами их совместного детства, оставаясь единственным местом в проклятой окия, куда не заполз гниющий разврат и деградация. Было ли это связано с тем, что тут обитал Чуя? Должно было быть, не иначе, ведь он сам всегда светился, как одинокий огонек во мраке. — А химитсу-но бако и вся та дурь осталась? — Дазай поднялся с места, заглядывая Чуе через плечо. Тот вздрогнул от такой близости, не заметив, как парень подкрался. И он бы обязательно получил локтем в грудь, но на полутонах разговаривать лучше, чем во весь голос. — Я отдал их Кёке год назад, — негромко проговорил рыжий, отходя, чтобы продолжить сборы. Нервное возбуждение немного стихало во время таких бессодержательных разговоров, отвлекало от переживаний, и, как ни странно, помогало сосредоточиться на том, чем он был занят. — И ту шкатулку с секретом, и игру в шестнадцать мусаси. — Неужели девчушка предпочитает нормальные забавы, а не тупое избиение мяча ногами и растений палками, как некоторые? — Шатен усмехнулся, припоминая, как он сам, будучи младше, с восторгом разбирался с этим игрушками, потому что у него такого не было раньше, и он никогда подобного не видел. А Чуя, которому все это дарили, не особо жаловал интеллектуальные развлечения, поэтому без заминки все предлагал Дазаю, наблюдая, как тот даже самую занудную штуку способен сделать с виду увлекательной. — Не всем же быть семи пядей во лбу, — саркастично отозвался Чуя, стараясь не поворачиваться к Дазаю и не сильно отвлекаться, иначе все закончится бесполезной возней. — Все нормальные дети предпочтут погоняться друг за другом, а не как ты, на час-полтора молча зависал в своем мире, все решал, и шел себе дальше. Иногда Дазай ненавидел его от всей души. Особенно в такие моменты, как этот, когда Чуя просто брал и своей искренностью, сквозившей и в тоне голоса, и таящейся в самих словах, подкупал его, отбирая всякие силы на то, чтобы продолжать вставлять ядовитые комментарии в их диалог, искусно повышая уровень накала. За такой облом Чуе мало было по лбу дать. И еще напоследок пинок в живот за то, что из-за него Дазай самую малость терял бдительность и язвительность. Болтовня о былом вынуждала их вспоминать и вспоминать всякие мелочи, негромко споря друг с другом, что все было не так, а иначе. В один момент ребята рассмеялись, проникшись атмосферой тех дней, но тут же были возвращены в реальность оглушительным кашлем, раздавшимся неподалеку — через тонкие стены и ширмы и не такое можно было услышать. — Ей совсем…плохо? — Неуверенно спросил после недолгого молчания Чуя, поднимая глаза на собеседника. Пальцы сами нервно теребили пояс собственной юкаты, поддевая плотную ткань ногтями. Он не мог выносить вида больных близких, а с гейшами он рос бок о бок с самых малых лет — как тут оставаться равнодушным? Даже куда-то смывшийся кот, что периодически приходил подставляться на поглаживания, и тот заставлял затосковать по нем, что уж говорить о человеке. — Она долго не протянет, — с некой отстраненностью поделился Дазай, глядя в пространство перед собой. Когда речь заходила о старшей сестрице, он невольно уходил в себя, а перед глазами проносились все те дни, полные самых разных событий, невесть каким образом пережитые. Дни, когда она казалась ему такой взрослой, а труд гейш серьезным и тонким искусством, теперь были словно горячечный сон — словно их никогда и не существовало. Ему не верилось, что это не он лежит и доживает свои последние дни, обузой давя на чужие плечи, без единого близкого ему человека, а Хитоми. — Почему ты так думаешь? — Чуя заговорил еще тише прежнего, даже чуть с хрипотцой. Впоследствии оба они уселись на застеленный футон, соприкасаясь коленями, стоило им принять позу лотоса. — Вот же лекаря ей приводили только. Тот ей прописал пилюль, микстур. Мама денег дала на хорошие лекарства. Она поправится. Просто мы уже…ну…нас тут уже не будет просто. Дазай открыл было рот, но тут же его закрыл, вздыхая. — Может ты и прав, — шатен выдавил подобие усмешки, прикрывая глаза. — Я совсем забыл о враче. Чуя был очарователен в своей вере в лучшее и наивности. И оттого Дазаю не хотелось рушить эту выстроенную им фантазию, что отчасти служила защитой от реального положения дел. У него у самого едва ли оставалось мочи на то, чтобы принимать все таковым, как оно есть. И если раньше он бы всеми силами попытался разбить чужие иллюзии лишь для того, чтобы другой человек тоже страдал, как и он, то теперь все было иначе. С Чуей все было иначе, если быть точнее — теперь, когда все встало на свои места, они должны друг друга беречь. Это несложно воплотить в жизнь, ведь они и раньше постоянно так поступали, только о том не задумывались. Осталось только повторить это — теперь уже осознанно. И с большей благодарностью за то, что у них есть. «Мы не увидим того, как Хитоми не увидит весну» — пронеслось в уме Дазая, необыкновенно аккуратно прилегшего так, чтобы устроиться головой на чужих коленях. Чуя не спихнул его, пребывая в точно таком же меланхолично-отстраненном состоянии духа, лишь оперся на руки позади себя, чуть отклоняясь назад. «Оно и к лучшему» — с нескрываемой от самого себя тоской заключил юноша, смотря вверх, в голубые глаза, точно в летнее небо перед закатом. Эта окия была страшнейшим кошмаром в жизни Дазая. И здешние обитатели порой в своей ужасности не уступали, но так или иначе в определенной мере были дороги им обоим. Нельзя просто так вытравить из себя то, чем дышал изо дня в день, возле кого многие годы принимал пищу плечо к плечу, и чье лицо мелькало перед собственным каждый час. Измученная, разбитая, обездоленная — такой можно было назвать это подобие семьи, что собралась под крышей окия матушки Коё. Всех их тут стоило пожалеть: что саму Озаки, которой посчастливилось расти при обоих родителях, но так и не довелось за всю жизнь познать исходящее от настоящей семьи тепло, что пригнанных сюда жизненными невзгодами девочек-учениц, что самих Дазая и Чуя. Причем, каждого по-своему. Однако, в чем-то им двоим повезло больше всех остальных — эта сумасшедшая зима вернула им тепло друг друга, разрешила согреваться возле другого, и, кажется, давала немое благословение на такой союз. Дазай ощущал себя любимым, желанным и ценным ребенком, когда жил со своим отцом. Изо дня в день он просыпался и лучился от подаренных ему чувств и вложенных в него времени и сил. Когда все это исчезло из его жизни, то он скрепя сердце смирился, ведь взросление приходит ко всем людям. Но наступил день и похожие ощущения вернулись к нему, затягивая в крепкие объятья так, как набрасываются на прибывшего из далеких краев близкого человека. Однако, жизнь научила его еще кое-чему. Например, тому, что больше не стоит сравнивать минувшее и нынешнее, разрешая тому и другому оставаться в разных местах. Не позволяя им сливаться, не позволяя одному разрушать иное, обкрадывая и путая. Его дорогой отец со своей нежностью навсегда оставил свой след на нем, но уже давным-давно наступила пора двигаться дальше. И Дазай запоздало принял вызов, протягивая руку, чтобы пальцем задеть рыжую свисающую над ним прядку. Чуя на это смерил его взглядом в ответ, очевидно, отрываясь от своих собственных раздумий. Крепкая рука перехватила его запястье, касаясь бинтов. — Будешь меня трогать — прогоню, — шепотом пригрозил хозяин комнаты, не отпуская юношу, а наоборот поднося кисть ближе к своему лицу. — Прямо на мороз выгонишь? — Прошептал Дазай, неотрывно глядя в чужие глаза. На улице, должно быть, до сих пор мел снег. — За шкирку выброшу, — пообещал Чуя, губами едва ощутимо касаясь его костяшек, точно так же смотря в карие глаза и почти не мигая. — И потом я прокрадусь обратно, чтобы задушить тебя во сне, — произнес парень уже возле чужого лица, почти касаясь носом носа, для этого приподнимаясь. — Возле тебя и без того…дышать нечем, — пробормотал юнец, ощущая горячее чужое дыхание. Он не вполне отдавал себе отчет в том, что прозвучал довольно неоднозначно. Дазай это уловил по тому, как рассеянно бегают его глаза, и как тон стал менее твердым. — Тебе помочь? — Шатен опустил ладони на чужие щеки, до конца сам себе не веря, что рискнет и решится после всего, через что прошел. Порочить Чую — последнее, что он собирался делать. — Я…мне… — Чуя сглотнул, теряясь. А затем изо всех сил уперся пятерней в чужое лицо, надавливая, чтобы отстранить от себя Дазая. — Держи свои слюни при себе! Воняешь, говорю! Как ишачий зад! — Ты ужасен, ты знаешь? — Причмокнул шатен, когда Чуя отдернул наконец руку после того, как Дазай практически обслюнявил ее, накопив во рту как можно больше жидкости. — Куда уж мне до тебя! — Недовольно фыркнул взбудораженный парень, рьяно вытирая влагу о чужую одежду. Они оба уже должны были смириться с тем, что любое их взаимодействие заканчивается примерно одинаково. — Все, брысь. Как начинается декабрьский день под легкую метелицу, так он и заканчивается, не беспокоясь о том, что наутро людям доведется расчищать дороги, ведь это уже заботы нового дня. Юноши, кое-как устроившиеся на лежанке в комнате, поступили точно так же, оставив все свои проблемы на попечение завтрашнего дня, плотно прижимаясь друг к другу, чтобы спрятать лицо на чужом плече, согревая и согреваясь дыханием другого.