Порок в розовом саду

С треском лопнул кувшин: Ночью вода в нем замерзла. Я пробудился вдруг. Мацуо Басё

Окончание декабря было вратами, настежь распахнутыми для больших холодов. Чем дальше все двигалось вглубь зимы, тем более дремучим сном засыпала природа вокруг. Жители окия на примере своего сада, что высасывал из них все силы для поддержания тамошнего порядка, видели, каким беспробудным трансом затягивается каждое дерево и куст, скрываясь под тонкими слоями снега. Матушка в эту пору прохладных и темных времен создавала наносной уют, гордясь своей способностью так легко преображать окружающую среду по легкому мановению руки, и вместе с тем без слов принуждая остальных восхищаться ею за это. Спустя прожитые здесь годы Дазай кое-как научился мириться с ощущением натянутой атмосферы под крышей их жилища, с этой жалкой пародией на покой и благодать, и не поддаваться невесомой тревожности. В последние дня три-четыре госпожа Коё пребывала в необычайно благостном состоянии духа, и это стремилась перенести на них всех несмотря ни на что. Связать это было особо не с чем, ведь ничего из ряда вон выходящего не творилось, да и юноша предпочитал не уделять этой мелочи внимание — и без того было куда его потратить. Кроме того, бес разберет, что творится в голове у этой женщины. Долгие размышления по любому поводу лишали его всяких сил, и все ради чего? Чтобы по итогу понять, что лишился драгоценного времени, проведенного в раздумьях, и все равно так или иначе прийти к тому же ответу, какой снизошел в самый первый раз и без предварительной подготовки в виде мысленного анализа? Дазай больше не намерен был тянуть кота за хвост. Возможно, потому, что Нацумэ так больше и не появился ни на территории их окия, ни даже в соседних дворах. Посему юноша терпеливо ждал наступления вечера и привычных сборов, а вслед за ними визита Хироцу-сана и Хигучи. Как ни странно, внутри не натягивалось струнами нервное предвкушение — проще простого ему было нынче сидеть и не мешать, пока его оденут и накрасят. Единственное, что занимало такого непривычно спокойного парня, так это то, что когда наступит нужная ему минута, то он должен будет использовать ее по полной. И страха упустить миг не было, ибо не возникало никаких сомнений в себе хотя бы на этот раз. Этой мелочи, полной концентрации, он научился у своего усатого подопечного, когда тот еще мелькал у ног практически каждый день. Казалось бы, чему можно научиться у скотины, что по уму и всему прочему до человеческого существа не дотягивает? У Дазая на этот счет были свои откровения, но делиться он ими не спешил – сперва стоило применить самому. — Ты сегодня такой ладный, — усмехнулась Кимико, чья очередь готовиться еще не наступила, а потому она бойко помогала мальчишке облачаться в кимоно цвета шелковицы, украшенное узором лавандовых хризантем. Бедной Хитоми этот наряд был велик, а ему, с потихоньку раздающимися вширь плечами, в самый раз. — Небось на тебя, как на младшеньких, так благотворно подействовало хорошее настроение нашей матушки. — От того, бьется ли сердце, зависит и все остальное в теле, — с заученной полуулыбкой заметил шатен, откидывая голову, чтобы взглянуть на вторую гейшу. Та на секунду отвлеклась от пояса кимоно, откровенно залюбовавшись мастерски накрашенным лицом — до чего ребенок, все-таки, был хорош! Не сравнить эту цветущую роскошь с тем чумазым ребятенком, что бегал и шумел в каждом углу их двора, только и выискивая, как бы напакостить. — Ты только погляди, — старшая сестрица озорно улыбнулась, игриво щелкая по чужому носу, — каких премудростей мы невесть где нахватались. Это с каких пор ты так к нашей госпоже уважителен, а? — Всегда был и всегда буду, — и оком не мигнув соврал Дазай, поворачиваясь к девушке. — А былое — то все ребячество, да и только. Кимико недоверчиво оглядела его с ног до головы, ладонью небрежно причесав уложенные волосы, чтобы те не лезли ему в глаза. От услышанного на душе стало как-то и легко, и тяжко: славно, что он, наконец, смирился со своей долей и принял реальность таковой, как она была. А с другой стороны, хозяйка и его сумела сломать. Столько дней подряд она давила на него, мучила и принуждала, несправедливо заставляя стоять в одиночку против свалившихся на него невзгод, что таки наступил закономерный итог. Финал, что был, ожидаемо, не в его пользу. Она сама ведь тоже достаточно давно выучила свой урок – как не пытайся, но тебе нечего будет в конечном счете противопоставить госпоже. Обладай ты хоть хитростью сотни ёкаев, хоть невообразимо стойким характером и бойким нравом, чем бы то ни было еще, но ничто из перечисленного не поможет одолеть владелицу окия. Как самый настоящий демон, она все равно каким-то образом будет хотя бы на полшага дальше тебя. Всего на несколько секунд быстрее. Всего на долю проницательнее. Второй гейшей об этом никто не говорил, и ей пришлось все испытать на собственной шкуре, после чего желание перечить и выделываться исчезло вместе со светлой надеждой покинуть это место. Они все были заточены здесь, как мстительные духи тяжко погибших людей, и не могли освободиться. Ничто не было способно вызволить их отсюда. Поэтому Кимико не дергалась, но и не теряла позитивного настроя — он был единственным глотком свежего воздуха, что держал на плаву. Если бы она поддалась мраку, постоянно клубящемуся по углам и поджидающему свою жертву, то не сумела бы выжить. Ее единственная старшая сестрица, Акеми, что в начале своего пути избрала послушание и веру в свою владелицу, и была примером для всех, тоже по итогу пришла туда, где находились и все остальные гейши, и продаваемые ею майко, и их найденыш, давным-давно привезенный невесть откуда. Весь абсурд крылся в том, что они все делили одну и ту же историю, хотя были совершенно разными людьми. — Мне…что-то…н-нехорошо, — неожиданно Дазай согнулся пополам, хватаясь за рукав чужого кимоно цвета грецкого ореха. Прошитые золотой нитью элементы поблескивали в свете масляных ламп, пока девушка перехватывала поудобнее ослабшее разом тело, стараясь поставить обратно на ноги и привести в чувство — с минуты на минуту у него будут клиенты. — У тебя что-то болит? — Обеспокоенно спросила Кимико, заглядывая в чужое скривленное лицо. То, что им может влететь — мелочь по сравнению с тем, какая мысль посетила ее, когда она пыталась разогнуть сложившегося едва не вдвое юнца. А что, если, не допустите подобного милостивые боги, он подхватил хворь, ранее поразившую их Хитоми? Ведь специфика их работы была одинакова. Несмотря на отличия в поле, и он, и она принуждались к ублажению самых разных господ вдали от чужих глаз. Даже довольно искушенным любовникам и не снилось, что вынуждены были вытворять подпольные сексуальные работники в стенах чайных домиков, не имея права собственного голоса от начала до конца. Так разве не может такого быть, что и он в один момент заразился неизвестной болезнью? Девица была откровенно несведуща в подобном, чтобы судить, да и страх, подогреваемый незнанием, толкал на поспешные выводы, не позволяя лишний раз задуматься. Еще и растревоженные непонятным заболеванием жительницы окия без конца судачили об этом небольшом несчастье, но далеко не из соображений жалости и тревоги за четвертую гейшу, вовсе нет — каждая бесконечно переживала за свою шкуру. Иногда сплетни доходили до абсурда, и в пустую болтовню приходилось вмешиваться взрослым гейшам. Но где-то это все откладывалось, просачивалось в память, готовое вынырнуть в самый неожиданный момент. — Живот…живот болит, — выдохнул шатен, жмурясь и болезненно впиваясь в чужое плечо. — Очень болит…позволь мне…полежать у себя…совсем недолго. Умоляю…я приду в себя и вернусь… — Мне даже нечего тебе дать, — вздохнула девушка, растерянно оглядевшись. Под руками действительно не было ничего, разве только то тут, то там сидели ученицы и другие гейши, всецело занятые сборами. Через секунду она услышала, как ее кто-то зовет, и просит помочь с прической — возможно, Хигучи не справляется в одиночку с таким количеством девушек. — Ладно. Давай сюда руку, я доведу тебя до коридора, а там сам. Если станет еще хуже — зови кого-нибудь. Вдруг и тебе придется звать лекарь… Стоило Дазаю оказаться за пределами общей комнаты, как он почти ползком направился в противоположную от своей каморки сторону, ссутулившись. Кимико ему вслед не смотрела, тотчас отвлеченная шумом и просьбами. Пока она бездумно перебирала предложенные заколки, то тяжело вздохнула, заставляя себя считать, что с мальчишкой все в порядке на самом деле — он просто что-то не то съел недавно, и вообще, в общей комнате весьма душно, и слишком много разных ароматов смешалось, вызывая головные боли. Тем временем, мимо парня в узком коридоре шмыгнула майко, стараясь как можно быстрее разминуться. Юноша хмыкнул, исподлобья выглядывая из-за угла, чтобы убедиться, что никто не идет навстречу — не хватало еще кому-то лбом в живот заехать. — Чуя, ты… Не успел он и слова сказать, резко поворачивая в сторону чужой комнаты, как неподалеку послышались шаги. Раньше он их почти не мог различить, но со временем приловчился. Оттого оборачиваться хотелось даже меньше, чем жить — краем ока он еще успел заприметить пышный бледно-розовый подол кимоно, мастерски расшитый алыми цветами. «Твою мать» — выдохнул себе под нос Дазай, прежде чем зажмуриться и позволить себе с грохотом упасть на деревянный пол, болезненно ударяясь подбородком. На секунду он испытал волнительное сомнение — что, если он так сломает себе челюсть? Что-то там довольно громко щелкнуло, если не считать ощущения, будто в лицо глыбу бросили. — Что случилось? — Голос госпожи был негромким, лишенным перманентного раздражения. Она встала позади него, не спеша ни присесть рядом, ни протянуть руку — лишь янтарными глазами изучала чужую спину. За такое обращение с парадной одеждой он уже в миг ока заработал себе наказание, но сладкое на потом. — Ж-живот разболелся… — глухо пробормотал парень, не спеша подниматься — говорить с ней не лицом к лицу, а задом к лицу было вполне терпимо. — Что здесь за шум? Землетрясение, что ли? — Ворчливо спросил Чуя, высовываясь из дверного проема. Пару мгновений он озадаченно разглядывал сперва тело у своего порога, затем свою мать, и так несколько раз. — Дазай? Мама? Что у вас тут? — Он утверждает, что у него разболелся живот, — спокойно пояснила Коё, усмехаясь лишь одними кончиками губ настолько бездушно, что дрожь пробивала. — Возможно поэтому он решил прилечь здесь. — Дазай? Тебе плохо? — Чуя без задней мысли уперся носком в чужой бок, чуть поддевая. При матери миндальничать с ним было дороже им обоим, поэтому он для верности ощутимее потолкал тело. Лежащий перед ним парень в мгновение ока болезненно застонал так, словно его изо всех сил пнули под ребра, не иначе. — Мама, можно помочь ему дойти к себе? Ну, он здесь будет мешать остальным. — Раз он в таком виде болтается по коридорам, значит, ваши старшие сестрицы посчитали нужным разрешить ему подобное, — неоднозначно хмыкнула Озаки, разворачиваясь, чтобы направиться туда, куда шла ранее. — Как тебе будет угодно, сынок. Ему все равно осталось менее получаса перед приемом — до тех пор он обязан быть в безукоризненном виде. Чуя проводил мать неопределенным взглядом — та вела себя настолько отлично от того, что было хотя бы неделю назад, что он аж невольно тяжело сглотнул. Как-то легче для собственных нервов было смотреть на нее отчаянную и раздосадованную, чем на такую собранную и с виду милостивую, но абсолютно непреклонную. — Ты живой? Ты сдох? — Негромко принялся расспрашивать юноша, присаживаясь на корточки возле страдальца, не подающего признаки жизни. — А ты сам как думаешь, балбес? — Прокряхтел в ответ Дазай, хватаясь за колени присевшего рядом Чуи, чтобы хоть как-то подняться. Тот едва сам не завалился рядом, но вовремя стал подниматься, утянув его за собой. — Похоже, что я в порядке?? — Ты никогда не в порядке, поэтому я тебя об этом и не спрашивал, если ты не заметил, — фыркнул хозяйский сын, затаскивая тушу в свою комнату — всяко ближе, чем тащиться к нему. — Это что сейчас было? — Что «что» было? — Пробурчал шатен, отряхивая недешевое кимоно уже по привычке. Чуе редко удавалось увидеть его при полном параде, поэтому и он тоже на секунду загляделся на представшее перед ним зрелище, невольно оценив образ — каждая майко и каждая гейша выглядели по-своему хорошо и привлекательно, ведь над их видом совестно трудились мастера своего дела: макияж должен был не только соответствовать классической норме, но и подчеркивать достоинства каждой работницы отдельно. Те же условия выдвигались и к одеяниям, тщательно подбираемым не один час по разным параметрам. Если девушки постарше уже давно заметили, что Дазай действительно собой недурен и в целом обворожителен, да и без труда может соблазнять хоть самих ёкаев, если будет разодет как следует и хорошенько постарается, то Чую это осознание настигло только в настоящий момент в полной силе — даже рука отчего-то потянулась к парню, хотя он и сам не знал, зачем ее поднял. — Что? — Дазай непонимающе поглядел на чужую кисть, а затем шлепнул по ней своим свисающим поясом, небрежно повязанным на бедрах. — Уставился так, будто дух своего прапрадеда увидел. — Шута размалеванного увидел, — Чуя тут же нахмурился. Может, когда Кэору сказала за общим ужином, что Дазай станет в три раза прекраснее, как только лишится языка, то была самую малость права?.. — Мужлан ты неотесанный, — манерно махнул рукой шатен, похлопав длинными ресницами. — Куда уж тебе до чувства прекрасного. По достоинству оценить такое способен далеко не каждый. А ты и подавно. — Сейчас у тебя взаправду живот заболит, — предупредил Чуя, показывая кулак. Дазай на этот раз понял его предельно ясно, делая шаг в сторону от агрессора. — Хам, грубиян и нахал, — картинно оскорбился молодой человек, ураганом пройдясь по чужой комнате, чтобы в ее центр скинуть все заготовленные Чуей пожитки. — Выметайся. — Ты совсем уже обнаглел? — На этот раз Чуя искренне удивился — вот что бы он не делал, но еще не было такого, чтобы Дазай его пытался из собственного жилья выселить. — Куда, черт подери? Еще скажи, что на улице теперь жить буду, а здесь ты рулить будешь, ты головой повредился, когда пад- — Дырявая ты голова, — прошипел шатен, прижимаясь своим лбом к чужому и вместе с тем зажимая недовольному парню рот ладонью. — Ты уже успел позабыть об уговоре? Побег? Твой ненаглядный Рандо? — Так мы уходим завтра на рассвете, — как можно тише попытался возмутиться Чуя, ущипнув чужое запястье, чтобы от него убрали свои грабли прочь. — Что за спешка? — Мы уходим уже. Сейчас. — Ты виделся с Рандо? Что-то изменилось? — Ни с кем я не виделся, и слава богам, — пробормотал Дазай, вручив мальчишке его вязку вещей, и подтолкнув к выходу из комнаты. — Быстро прощайся со своей берлогой. Я буду ждать тебя в проулке за домом семьи Такахаси. — Что ты уже задумал? Объяснись! Дазай! — Чуя не позволил ему улизнуть, пригвождая к стенке. На это он лишь тяжело вздохнул, и поглядел куда-то в потолок, собирая все внутренние остатки терпеливости. Он обещал себе, что это первый и последний раз, когда он согласился с ним на какую-то тайную заварушку, ведь с таким упертым бараном невозможно и шагу ступить — куда уж там свободно маневрировать, если вынудит ситуация. — Ему нет веры, — понизив голос, кратко принялся пояснять Дазай, зная прекрасно, что Чуя не отпустит его, пока не получит желаемый ответ. Предпочтительно хорошенько разжеванный и лишенный полунамеков. — Твоему подельничку. В белый день пытаться тайно что-то провернуть — верх идиотизма. Мы пойдем сейчас, и я гарантирую, что это будет тихо и безопасно. Дошло? Голова дубовая. — Думаешь, он бы нас предал? — Задумчиво, скорее больше размышляя вслух, спросил юноша, все же отпуская его. — А какой ему резон? — Ты доверяешь тем, кому я бы не доверил сторожить даже кусок дерьма, — без промедлений отозвался Дазай, а затем поспешил прочь, напоследок напоминая о месте встрече, чтобы не пришлось потом вылавливать непутевого невесть где. Чуе не оставалось ничего, кроме как повиноваться — он все же понимал, что если они двое будут на каждом шагу спорить и пререкаться, что они, в принципе и без того всю свою жизнь делают, то никуда так не смогут прийти. Более того, в такой ответственный момент, являющийся определяющим для них обоих, им стоит хоть немного работать в согласии и не перечить друг другу. Сын госпожи, конечно, считал, что это Дазаю стоит прислушиваться больше, но в итоге все же поддался чужому настоянию, с тяжелым вздохом глядя на свою комнату. Ему, разумеется, совсем не верилось, что придется покинуть это местечко навсегда. Он знал, что рано или поздно он больше не будет здесь жить, но чтобы все было именно вот так — никогда и в кошмарном сне бы не приснилось. Рой противоречивых чувств одолевал его с того самого момента, как они начали их тайные встречи с Рандо в попытке хоть как-то договориться. Только что он видел матушку, и теперь, когда аккуратно миновал общую комнату, где царил полный беспорядок, украдкой мог рассмотреть всех здешних обитательниц, полностью занятых своим внешним видом. В уме никак не укладывалось, что все они канут в небытие. А, если быть точным, то скорее он для них канет в Лету. — Куда это ты? Чуя готов был поклясться, что едва не испустил на месте дух. Ему стоило лучше смотреть под ноги, и тогда он бы заметил Акеми раньше, чем столкнулся с ней. Сильно спрятать за спиной взятый с собой багаж не получалось. — А я…это… Молчание, запавшее между ними, длилось несколько вечностей подряд. Чуе казалось, что он в глазах Акеми видит все и сразу: и понимание, и знание, и осуждение, и ярость, и безразличие. Правду таки говорили, что на воре и шапка горит — он бы весь сам сейчас загорелся, если бы мог. А пока только так, уши и, может, щеки. — Не стой у меня на пути, молодой господин, — нарушила молчание первая гейша, а затем бесцеремонно отодвинула его в сторону, чтобы пройти дальше. Чуя непонимающе уставился ей вслед, побаиваясь, как бы она не пошла к матушке. Именно эта мысль заставила его еще медленно пройти по двору незамеченным, но уже за пределами окия бежать что есть духу прочь, к дому Такахаси, где давным-давно были погашен свет. Здесь всегда было тихо в такое время с тех пор, как у хозяев недавно появились дети. — Дазай? — Едва не шепотом спросил Чуя, стараясь в темноте разглядеть хоть что-нибудь - фонаря он с собой не взял, снег почти стаял, а луну затянули тучи. — Это ты? — А если не я, то что б ты делал? — Прошелестели у него за спиной, и Чуя резко обернулся, едва не подпрыгнув на месте — как только засранец сумел его незаметно обойти? — Остолоп, кто так пугает?? — Ой, а я испугал бедного малыша Чую?? — Кто сказал, что я испугался?! — … Две пары глаз интенсивно, с самыми разными эмоциями сверлили друг друга пару секунд, прежде чем Дазай бодрым шагом направился вдоль проулка, сворачивая в другой. Чуе пришлось поспешить за ним, и только когда они пересекали одну из главных улиц, он смог заметить, что тот даже успел переодеться в простую, но теплую юкату, прихватив с собой разве только две-три каких-то тряпки. Хоть пожитков у него почти и не было, но зато драгоценное кимоно можно было позже хорошо продать. А то косодэ, отданное ему Чуей, еще пригодится на холодную погоду. Хозяйственность можно взрастить в себе не только при наличии какого-то имущества — она очень неплохо воспитывается и в условиях полного отсутствия личных вещей. — Куда мы пойдем? — Неожиданно нарушил тишину Чуя, петляя по нескончаемым переулкам за Дазаем. Тот выходил за пределы окия не реже сына госпожи, но откуда-то знал каждую дырку в этом городе наизусть, словно успел вместе со здешними крысами облазить все щели. — Прямо, — ровным тоном отозвался поводырь, ощущая, как с каждым шагом все больше перед носом обрисовывалась цель, и пропадали из виду препятствия. Тут оставалось всего ничего — старая ведьма занята своими сучками в змеином гнезде, Рандо наверняка видит седьмой сон у себя дома или прелюбодействует в чьем-то доме, а им остается всего лишь перелезть через стену в отдаленном месте. Жизнь функционировала по законам природы: существовали на свете такие цветы, что лишь в определенный час распускались. Точно так же и должен был наступить этот определенный час для них, чтобы сошлись звезды над головами, и шанс на достойную жизнь замаячил на достижимом расстоянии. — Никогда не подходил к стене даже настолько близко, — признался Чуя чуть громче нужного, когда та уже виднелась из-за очередного небольшого домика. Им пришлось проделать немалый путь от самой окия, делая круг, чтобы не наткнуться на стражников у врат. Они искали укромное местечко чем подальше, в полной тишине и темноте, где никто не додумается прохаживаться поздним вечером, ведь вся жизнь сосредоточена в сердце города, что в противоположной отсюда стороне. — Не стоило и начинать. Чуя дернулся от чужого голоса, оглушительной волной прошедшегося в узости последнего проулка, на сей раз слабо освещенного луной — им оставалось только перейти улицу еще раз, и они были бы у стены, если бы только им не засветили в глаза фонарями, ослепляя на краткий миг. Инстинктивно он схватился за плечо Дазая, дергая того назад, и вынуждая встать не то, что возле себя, а за спину. Благодаря мимолетному касанию Чуя ощутил, насколько напряжен парень — точно так же хищник замирает перед прыжком. Дазай молча сцепил зубы, чувствуя, как резко ударила в виски головная боль. Стоило глазам чуть попривыкнуть к свету, как он смог разглядеть свою госпожу, сложившую на груди руки, что стояла аккурат перед ним не менее, чем в десяти шагах. Вокруг ее шеи пушился нашитый мех зимней накидки, зловеще подсвечиваемый лунным сияем. По бокам от нее стояли двое незнакомых ему мужчин, держащих фонари — одеты они были в почти что тряпье, и словно не чувствовали холода ночи вообще. — Да как так! — Первым не выдержал Чуя, громко цыкая и выражая отчаяние, испытанное Дазаем еще секунду назад — его самого вывело из оцепенения то, что он заметил Рандо, остающегося чуть поодаль от матушки. — Почему?! Откуда вообще?! — Была бы у тебя хоть капля хитрости отрицать, что вы были пойманы с поличным, — вздохнула Озаки, при этом ничуть не меняясь в лице — она явно была собой довольна. И Дазай абсолютно точно ощущал, едва не физически, что стоит ему оказаться после этого у нее в руках, как он будет молить о пытках ада. — С такими способностями ты собирался плести интриги? Точнее, с их отсутствием. — Почему?? — Чуя не хотел ничего слышать, не переводя взгляда со спокойного Рандо, что сделал шаг вперед, поравнявшись с госпожой. Дазаю захотелось дать ему затрещину за глупые вопросы и впервые в жизни согласиться с Коё. — Твоя мать заплатила больше, — на ходу солгал мужчина, согревая длинные ладони в рукавах теплого зимнего кимоно. Ему, однако, были безразличны любые суммы — его натура просто не позволяла ему дать ситуации разрешиться мирным путем. Он бы предал самого себя, если бы еще сильнее не запутал все, вмешиваясь в ход событий и не позволяя скандальной драме распутаться. Жизнь итак обязательно расставит все по своим местам. Но, с его позволения, чуть позже. — Как ожидаемо, — сквозь зубы цедит шатен возле рыжего, разводя руками — на доли секунд им вновь овладела паника. — Ты феерический дурак, Чуя. Я говорил тебе, говорил, что ему нельзя доверять! Только кто ж меня слушал… Первоначальный испуг и растерянность постепенно переправлялись в злость, но только на самого себя в первую очередь — он действительно знал, что полагаться на их подельника липового нельзя, поэтому и поспешил убраться с Чуей сегодня, а не в оговоренное время. Однако, и здесь Рандо оказался чуть предусмотрительнее, и его попытку переиграть их всех обернул вспять, с живым интересом наблюдая за ними, как за мышами, загнанным котом в угол. «Люди и вправду твари похлеще любых демонов» — пронеслось у Дазая в уме напоследок, прежде чем он принялся прикидывать, что им двоим оставалось. Сдаться на милость Коё? И тогда все пережитое и проделанное будет всуе? Не велика ли цена? — Чуя, дорогой, хватит этих глупостей, — натянутая личина сердобольной матери смотрелась в этот вечер на госпоже чужероднее некуда. — Пойдем домой, вокруг все уже легли на покой, а вы хотите поднять здесь всех на ноги. Это очень некрасиво и неуважительно. — Я все знаю, — почти неслышно пробормотал юноша, чувствуя, что именно этот разговор только между ними — остальные лишь дополнительные фигурки на игральной доске. — Что? — Ожидание услышать в ее голосе ужас разбилось о скалу реальности, где она звучала совсем иначе — сконфуженно в крайней степени, словно по-настоящему не имела никакого понятия ни о чем подобном. Но если тысячу предыдущих раз Чуя слепо велся на ее ложь, то в тысячу первый наконец взбрыкнул, приобретая смутное далекое чувство, будто все правильно делает. Нужно было лишь не обращать внимания на сосущий под ложечкой страх из-за слома обыденных рамок. — Сынок, о чем ты? Дазай подле него переживал. Серьезно переживал в эту секунду, но не за свою шкуру — он без пяти минут знал, что за тактику пытается применить его хозяйка и что в худшем случае она может хорошо сработать. Достаточно злоумышленнику прикинуться невинной овечкой и до последнего твердить, что он невиновен, прежде тщательно обелив окровавленные по локоть руки в проточной воде, как кто-то весьма податливый, необъективный и без четкой позиции, кто-то вроде его Чуи в данном случае, так или иначе поведется на вливаемую патокой в уши ложь. И в этой маленькой, казалось, решающей битве он никак не мог повлиять на исход — оставалось ждать своего часа. И он чувствовал кожей, по которой табунами пробегались мурашки, что стоящий неподалеку Рандо этого ожидает не меньше. Причем для него в равной степени хорош любой конец. — Хватит, мама, — голос его на секунду дрогнул, но он постарался не отводить взгляда, хмуря брови. — Я знаю всю правду, и тебе это тоже известно. Я знаю, как ты использовала его, и что происходило все это время у нас дома. — И это все наговорил тебе он сам, вероятно? — Озаки выглядела озабоченной, и на краткие мгновения, почти неуловимые, обоим юношам показалось, что перед ними предстала та самая матушка, какой она была много лет назад, еще до тех пор, когда без страха стала показывать свою истинную натуру. Такой укол ностальгии действовал на Чую вдвое сильнее. — Ты серьезно выслушал подобную клевету, которая была выдумана с целью посеять раздор в нашей семье и в нашем доме, и принял все за чистую монету?? — Не пытайся меня переубедить! Не лги мне! — С неприкрытой агрессией вскрикнул юноша, теряя всякую уравновешенность из-за особого накала момента. Дазай вдруг заметил, что тот вот-вот может и броситься вперед, будто собирается напасть — достаточно лишь еще больше вывести его, и без того полностью взбудораженного и растревоженного. Это должно было копиться днями, нескончаемыми часами, и теперь он был не хуже бомбы замедленного действия, последствия взрыва которой не факт, что удастся использовать себе во благо. Впрочем, тяжело вести себя достойно в таких обстоятельствах, в каких Чуя оказался. — Родная мать никогда бы не солгала своему сыну, — припечатала с нерушимым выражением лица женщина, и Рандо судорожно вздохнул возле нее, поражаясь тому, как все разворачивается. В череде обыкновенных и тихих будней выловить подобный абсурд в чистом виде было почти невозможно, как не старайся — ребенок бесконечно скучает, если в очередной раз пытается что-то построить, но ни разу у него ничего толком не получается. В этот раз построечка не то, что не развалилась — она сама себе еще и отрастила конечности, чтобы передвигаться. Разве это могло не привлекать? — Разве ты видел что-то своими глазами из того, что он тебе наплел? Ты же знаешь, как хорошо он умеет обманывать — безродный мальчишка, обитавший на улицах, и не на такое способен. Даже моя милость не смогла его исправить, Чуя, ты сам свидетель, как и каждая наша работница. К тому же, сынок, разве ты можешь верить кому-то больше своей матери? — Все верно, Чуя, — неожиданно в их диалог вмешался Рандо, возвращая мать и сына в реальность, где они все еще не находились один на один в пустыне вечных льдов. Его голос звучал отстраненным и далеким, разбавляя происходящее, будто в густую пурпурную краску вдруг щедро добавили белого. Дазай нехотя отвесил ему в уме поклон — такой ход можно засчитать за помощь Чуе. — А ты на чьей стороне?? — Так же внезапно вспыхнула госпожа, на секунду теряя с трудом удерживаемое спокойствие. Одна маленькая палка, вставленная в колеса, способна их сломать в миг ока. — На своей, — холодно отметил мужчина, не двигаясь с места, когда они оказались почти лицом к лицу — Озаки почти занесла руку для пощечины, и та заметно вздрагивала от напряжения. — Твой порхающий мальчик рано или поздно упорхнул бы и без моего вмешательства. Тишина длилась недолго. Дазай бесконечно пытался сложить в уме разные варианты действий, и то, что у условного врага не было согласия в ответственный момент, было хорошим знаком. В то же время Чуя рядом с ним непонимающе смотрел то на мать, то на ее, вероятнее всего, уже бывшего близкого друга, не в силах до конца постигнуть, почему до недавнего понятная реальность искривляется все больше и превращается в абсолютную химеру. — Полно. Спасибо за помощь и доброй ночи, — небрежно бросила через плечо Коё, взявшая себя в руки хотя бы кратковременно. — А нам пора домой. Время детских забав закончилось. Парни, делайте свою работу, за что вам было уплачено? Рандо с куда более равнодушным видом оглядел всех присутствующих напоследок, и Дазай, медленно тянущий Чую на себя за рукав юкаты, уловил в его взгляде подобие не то скуки, не то даже разочарования, но времени особо разглядывать не было — тот неспешно побрел прочь. С тем же видом он мог бы и хоть сотню котят утопить, и человека убить, а затем скормить диким животным, вот так после оборачиваясь и уходя — Дазай в этом был уверен. — Прочь с дороги, — шикнул Чуя одному из мужчин, что оказался уже куда ближе прежнего. Они действительно не собирались стоять без дела, ведь договаривались по-быстрому оказать небольшую помощь госпоже и убраться восвояси, пропивая полученные денежки в относительно приятной компании. Кроме того, им еще сверху к скудному гонорару пообещали возможность выбрать себе по девочке. За такую плату грех было не согласиться скрутить двоих щуплых мальчишек посреди ночи. — Я не шучу. Чуя в последние минуты с усердием вспоминал все, чему научился во время занятий с дядюшкой — куда нужно бить, как лучше бить, и с какой силой. Сейчас его не тревожило, что он может кого-то покалечить или что даже может сам пострадать — главное было вырваться из окружения. — Ма…ма…ах…матушка-ах! Не успел Дазай уклониться от чужих загребущих рук, краем ока замечая, что Чуя без задней мысли ударил ногой в чужой живот, как еще издали послышался тонкий голосок, что становился все отчетливее по мере приближения. Парни не рискнули поворачиваться, не сводя глаз с недовольных их сопротивлением мужчин, что не собирались так просто отставать — Дазай практически пожалел, что ему не хватило ума увильнуть в другую сторону, так как оказался прижат к стенке, а следом еще и пойман за горло. Чуя, в то самое время не позволяющий подойти к себе слишком близко, припомнил кое-что полезное, чему научился у своего дяди Мамору: не всегда стоит применять только свою силу, какой бы выдающейся она у тебя не была — порой куда выгоднее воспользоваться своим окружением. Юноша так и поступил, перехватывая доску с гвоздем из-под чьей-то стены, и тем самым местом, откуда торчало ржавое острие, изо всех сил ударил по затылку второго наемника, сразу же отпуская импровизированное оружие, чтобы снова замахнуться и хорошенько заехать в челюсть пяткой тому, кто хотел проучить его за ушибленный живот. Дазай такое зрелище оценил, быстро выскальзывая из чужой хватки, вот только напоследок ударяя коленом лицо напавшего на него ранее — благо, тот склонился, почти падая ниц. После дважды повторенного прилета в лицо, что, судя по всему, закончился сломанным носом, он наконец приземлился под ноги парням. — Матушка, боги, матушка! Вы здесь! — Бунко, младшая сестра Акеми, сломя голову неслась к ним, не замечая, как по пути растрепались уложенные волосы и запачкалась одежда — подол нарядного кимоно было уже ничем не отмыть. — Беда, матушка! — Да что за суета? Что ты здесь забыла? Откуда узнала, что мы здесь? Ты в этом тоже замешана?? Отвечай! — Коё была не шибко довольна, что ее подопечные оказывают такое ярое сопротивление, да еще и причем справляются очень неплохо, хотя вот только что возня возобновилась и ее драгоценному сыну наконец тоже неслабо досталось, но ей некогда было наблюдать за развернувшейся картиной — девица почти бросилась ей в объятья, очевидно, намереваясь рыдать у той на плече. Озаки этому воспрепятствовала на раз-два, цепко хватая худощавые плечи, и встряхивая зареванную, как оказалось, майко. — Приди в себя, Бунко! Что ты здесь делаешь?! — Там…матушка, госпожа, помилуйте, у нас… — даже толком не отдышавшись, ученица размахивала руками, хваталась вспотевшими ладонями за роскошную зимнюю накидку своей владелицы. — Кэмбан-сё! — Что? Причем здесь комитет? — Непонимание на ее лице граничило с отвращением – эта жалкая сцена отвлекала ее от главного и неимоверно раздражала. Невыпущенное на волю ранее напряжение нашло выход в миг ока — нежная ладонь с несказанной силой приземлилась на пухлую щеку девушки, где остались вместе с красным пятном еще и алые царапины от длинных ногтей. — Немедленно говори! Мне некогда возиться с тобой! Рандо, который, казалось бы, уже ушел, на самом деле не успел далеко отойти, и очень внимательно наблюдал за неожиданным продолжением картины. Что бы не случилось, а он явного этого не предвидел. — Люди из кэмбан-сё, — с новыми горячими слезами зашептала Бунко, — они пришли к нам. Один из них представился гостем и попросил…попросил особых услуг. Он попросил чего-то необыкновенного, и…и…и сестренка распорядилась отослать к нему одну старшую сестру, одну младшую, и найти Дазая, но…его нигде не было, и прием начался так…а затем… Дазай с Чуей, которых не единожды впечатали за все это время и лицами о стену, и лбом в лоб, в ответ приложили последние усилия, чтобы разбить чужую голову, но в итоге сошлись во мнении, что проще будет сломать нападавшему конечности. Занятие было не из приятных, но на сумасшедшем выбросе адреналина прошло довольно гладко — после очередного душераздирающего крика они даже похлопали друг друга по плечу, будто не жутким злодеянием занимались, а сорняки выпалывали. Возможно, удача все еще была на их стороне — выдохшиеся юноши бы не смогли больше отбиваться, будь здесь куда больше мужчин. Эти двое доходяг, чья физическая подготовка оставляла желать лучшего, и те сумели их почти уделать. — …все было хорошо, но…но…вдруг что-то случилось…и тот господин сказал, что он из кэмбан-сё…а затем пришли те господа, что были у нас намедни…они все были там…и та женщина с высокой прической…и тот сутулый господин…все-все они были там…и все они все видели…видели…что было в каждом тясицу в саду…видели, что было в той дальней комнате…они з-заставили сестричку…заставили…повести их в вашу комнату…в ваши в-в-вещи… — Быть того не может… — едва не задохнулась Озаки, ощущая, что вот-вот обомлеет. Все силы разом покинули ее, как жизнь покидает бренное тело, стоить спустить кровь. — Ты несешь какую-то чушь…Бунко, смотри мне в глаза. Смотри сюда, Бунко. Коё из последних сил вцепилась в чужое лицо, подтягивая его к своему вплотную. Девушка вздрогнула, желая быть где угодно, лишь не здесь — уже не настолько докучал зимний холод, не настолько неприятно было находиться в другом конце города в грязной одежде, насквозь пропахшей от пота, что неприятно холодил кожу и предвещал скорую простуду, как удручал и до глубины души пугал взгляд госпожи. И то, что последует за всем этим, раз у нее настолько трясутся руки. — Что произошло, Бунко? — Неподходяще ровным тоном спросила снова Озаки, желая разглядеть в подчиненной признаки прогрессирующего слабоумия или белой горячки — что угодно, хоть овладение демонами, но только не подобные события, выбравшиеся прямиком из самого глупого ее кошмара. — К-кэмбан-с-сё…пришли, — сквозь несдерживаемые более рыдания продолжила майко, шмыгая носом и жмурясь — продолжать говорить было тяжело, ибо как с каждой секундой ее лицо стискивали все сильнее. — Пришли и все увидели…и все ваши личные з-записи…и те, что в-вела сестренка… Озаки бросило в холодный пот. Она быстро все схватывала, и сейчас прекрасно понимала, что если все действительно так, как она услышала, если она вдруг не потеряла рассудок или слух, и если ночной ветер не слишком громко завывал, искажая реальность, то для нее не то, что все кончено — все куда плачевнее. Чуя с Дазаем тоже частично слышали разговор. Однако, если Дазай собирался с минуты на минуту дать деру, держа в уме, в какую сторону ворота и где им не стоит показываться, то Чуя неотрывно, не мигая слушал и смотрел на мать и ученицу, ловя каждое слово. На секунду у него у самого сердце в пятки рухнуло — кто посмел подобное сделать? Ведь без наводчика такого бы не случилось. Он не настолько дурень, он понимал хотя бы такое. И он ведь собирался сбежать потому, что хотел в равной степени уберечь как Дазая, так и маму с девочками. Так почему?.. — Это ты?.. — Тихо спросил Чуя, бессильно кивая в сторону, на две женских фигуры, словно застывших во времени. Шатен шмыгнул носом, быстро подтирая его рукавом — если сейчас же не ответить, то следующим, на кого нападет сын госпожи, будет он. — Клянусь самым дорогим, что у меня есть — не я, — лихорадочно прошептал Дазай, подступая ближе к нему, перешагивая одно из распластавшихся под ногами тел. — Нам нужно идти. Немедленно. Больше шанса не будет. — Но…тогда... — Пойдем, пойдем, я прошу тебя, — Дазай понимал, что если не настоит сейчас, то уже никогда. Поэтому схватить Чую за руку и дернуть на себя, резво переходя на бег было единственным решением в сложившейся ситуации. Тот сперва едва перебирал ногами, почти запинаясь о них, и когда они миновали госпожу с майко, то Чуя случайно задел мать плечом, тут же оборачиваясь и бездумно таращась на нее, но не останавливаясь. Коё, полностью отвлеченная на всклокоченную Бунко, пришла в чувство из-за тычка, точно так же потерянно глядя вслед уходящему сыну. Подозрение Чуи пало на Рандо, остающегося за углом дома, представшего перед ним на секунду в лунном свете. Но он лишь едва заметно качнул головой, а затем показал два пальца, большим тыча в сторону стены, прежде чем развернуться и пойти прочь — в домах наконец стали просыпаться растревоженные шумом и криками люди, принимаясь сонно зажигать фонари. Ему менее всего нужно было оказаться впутанным в подобный скандал — это плохо скажется на репутации батюшки. — Через два поворота, — пролепетал Чуя, наконец поднимая голову к Дазаю, когда они все-таки остановились — первый в итоге запнулся и полетел наземь, едва не потащив за собой и второго, что вовремя успел его отпустить. — Некогда валяться! Бегом вставай! — Дазай бесцеремонно принялся дергать его за руки вверх, чтобы продолжить путь. Им сами ками послали шанс, и он не собирался расточительствовать. — Что ты там болтаешь?? — Через два поворота можно перебраться через стену, — безо всяких эмоций оповестил парень, наконец поднимаясь на ноги и нагоняя своего подельника. — Это тебе кто сказал? Дружок твой снова? — Цыкнул шатен, вытирая рукавом нос снова — то ли сопли, то ли кровь докучает, но разбираться пока некогда. На пререкания Чуя ничего не ответил, отбирая у друга ведущую роль, и теперь уже таща его взамен к нужному месту. Жизнь, казалось бы, ничему его не учила, но на этот раз Рандо, как не удивительно, не солгал — в этом месте стояла каменная кладка, куда можно было забраться и без труда перебраться через отделяющий их от невиданной свободы барьер. Дазай с неверием глянул на полного решимости Чую, затем оглянулся по сторонам, прежде чем подсадить парня, и забраться следом. Усилившийся ветер принес снегопад, что крепчал поминутно, но изо всех зол это было для мальчиков меньшее — через несколько мгновений они один за другим приземлились по ту сторону городской ограды, почти не ощущая боли в ушибленных ногах и ломоты во всем теле. — Всё, — блаженно выдохнул шатен, отряхиваясь от снега, и спешно поднимаясь на ноги — над изможденностью брал верх страх, что кто-кто мог услышать шум и доберется до них даже здесь. — Вперед? — Хрипло спросил рыжеволосый, с силой утираясь о свое предплечье — у него тоже носом шла кровь. — Только вперед, — согласился юноша, широким рукавом своей одежды протирая его лицо, прежде чем скрыться с ним в темноте декабрьской ночи — сиявшую доселе луну затянули тяжелые тучи. * * * — …умоляю, пощадите! — Нет! Не трожьте! Хитоми устало выдохнула, отворачивая голову от соседней стены к притворенным сёдзи — еще недавно хватило сил их чуть подвинуть, а теперь уже и глаза слипаются, не позволяя толком разглядеть в проеме диск луны. Этой ночью она была особенно привлекательна и загадочна. Крики, рыдания, возмущения и прочая суета казались гейше далеким хаосом повседневной жизни, где она в последнее время витала лишь легким призраком под чужими ногами. С тех пор, как она перестала быть в состоянии выполнять хоть какую-то работу, то оставалась под надсмотром всех своих старших сестриц или в компании младших учениц, явно ощущая, что большинство из них считает ее обузой. Девушка не отрицала это даже для себя — она была ею всегда. С самого начала, своего зачатия и рождения, ей было на роду написано быть чем-то вроде мешающейся под ногами животины: ее отец не желал детей, а оттого не один год подвергал дочь всяческим мучениям и страданиям, не имея в сердце сожаления для родного дитя, чья мать вступалась ровно до тех пор, пока и ей самой не стало доставаться вдвое больше. Так случилось первое предательство в жизни Хитоми — ее единственная защита, ее мама, не стала больше подставлять свои плечи под удары, чтобы закрыть ее. Позже у родителей появились новые отпрыски, ее младшие братья и сестры. Их били меньше, хоть и заставляли работать наравне со взрослыми. Их кормили хотя бы раз в день, их мать гладила по голове хотя бы изредка. Их отец не продал за ничтожные гроши каким-то больным бедолагам, что никак не могли найти продажных девок поблизости, и позарились на тогда еще совсем юную девочку. Их не выгнали из дома за то, что их «обесчестили». Их не забирали затем обратно, прилюдно горюя о тяжелой доле первенца, чтобы затем снова продать, но уже выгоднее — в окия госпожи Коё. Хитоми и поныне не знала, как сложилась судьба остальной ее родни. Изредка она задумывалась, и затаенная однажды обида осела на глубине, почти не затуманивая разум — такой уж она уродилась. Ненависть, ярость и желание отчаянно мстить не были ей присущи никогда. Порой ей казалось, что лучше бы такие постыдные и тяжелые чувства у нее были крепким стержнем внутри — может, тогда жизнь не швыряла бы ее как тряпичную куклу, и люди бы тоже не позволяли себе шпынять ее как им вздумается. Но гадать о том, как могло бы быть, горазд каждый. Она это помнила, потому прилежно работала, когда того требовало дело. Трудиться при окия и обучаться благородным искусствам стало даром с небес — здесь никто не бил и в лицо не оскорблял. То, что шепотки за спиной не стихали, так это всегда так было — человек склонен не замечать привычных для него вещей, где бы он ни был. За стеной послышался треск. Девушка зажмурилась, чтобы чуть шире открыть глаза —даже полная вакханалия во всем доме не развеивала сильной сонливости. Вероятнее всего, в соседней комнате кто-то оступился и сломал ширму. Возможно, одну из тех, что доставляли из самого Эдо. Хитоми не видела, что там происходило, и не вслушивалась — этот мир отдалялся от нее с каждой секундой все больше. И все его проблемы падали уже на чьи-то иные плечи помимо ее собственных. Гейша достаточно раз видела мертвых людей и животных. Смерть не была для нее чем-то пугающим и совершенно незнакомым, однако на свой счет она об этом задумывалась достаточно редко — даже когда отец избивал ее до полуживого состояния, она лежала, утыкаясь лицом в прогнившие половицы, и ни на секунду не уходила мыслями в вопросы о своей гибели. Для нее будто не существовало такого исхода. Когда ее били или насиловали особые клиенты их окия, она не молилась о смерти и не думала, что они замучают ее до бездыханного состояния. Она просто выжидала конца, приноровившись терпеть и терпеть до победного. Казалось, четвертая гейша способна была вытерпеть все — будь то сожжение заживо, колесование или ростки коварного бамбука, что вот-вот прорастут через привязанное тело. Возможно, именно это ценила в ней Озаки. Хитоми видела, как живут другие. Видела, как справляются другие люди, когда попадают в ситуации, в каких довелось побывать ей. Молча сравнивала их, но почти сразу откидывала эти размышления, ведь они все были совсем не такими. Они все, эти окружающие, были изначально полны жизни. Они отчаянно сопротивлялись, стоило чему-то плохому с ними произойти. Они так жаждали выбраться из западни, когда шли по жизни и вдруг проваливались в яму. Они до последнего дергались, как пойманная пауком мошка, но пытались не дать никому взять над собой верх. А что она? А она такой никогда не была. Она никогда не умела так, как они. И знала, что такой ей тоже никогда не стать — как не старайся, ты не перехитришь сам себя, и не перекуешь эту природную натуру. Девушка принимала каждый удар судьбы как должное, не имея подлой мысли нарекать. Принимала удвоенный объем работы, что плохо влиял на ее самочувствие, когда пришла в окия. Принимала издевки своих товарок по учебе и труду. Принимала высокомерное отношение Акеми к ней, когда они только познакомились. Принимала совсем не по-дружески острые шутки Кимико в те годы. Принимала ранящую до самой глубины души откровенность Кэору. Принимала наставления матушки, что решилась на подпольный бизнес и не знала, с какой стороны взяться за дело. Принимала каждого отвратительного мужчину, что показывал личину лишенного разума зверя, стоило ему развязать пояса кимоно. Принимала то, что погрязала в пороке все больше и глубже, хотя вместе с тем слабо противилась в уме подобному, ведь так быть не должно. Принимала то, что ей ничем не помочь мальчику, приведенному сюда не иначе, как на убой. Принимала выплескиваемую им ненависть, ядовитые комментарии и грубые тычки. Она принимала все с опущенными вниз глазами, и тяжелая болезнь не стала исключением. Ее точно так же она приняла как должное, не стеная дни и ночи напролет, какая же она бедная и несчастная, совсем юная и не повидавшая толком жизни. Лжи здесь, впрочем, не было — ей и двадцати четырех не исполнилось, разве это много? Это существование, зачем-то окрещенное жизнью, она должна была окончить здесь. Все казалось как никогда правильным сейчас, стоящим на своих местах: закономерно проститься с этим миром там, куда тебя без малейшей жалости продали и больше так и не вспомнили. Хитоми, может, и была глупой, слабовольной и безликой, но никогда не была слепой — к некоторым девочкам наведывались их сестры или тетки, а иные сами отпрашивались ради визитов к родне. У нескольких гейш были мужчины, с коими те состояли в тесных отношениях, построенных на взаимной любви или ее подобии. У нее самой не было ничего кроме этого места и обязанностей. По юности Акеми почти-почти прирезала ее однажды в порыве бездумной агрессии, но хорошо заметила в тот жаркий день, что об нее, о Хитоми, и руки марать жалко, ведь это все равно, что попытаться пырнуть тень — никакого удовлетворения. Спустя годы младшая гейша помнила этот момент даже находясь при смерти. Жизнь не пощадила почти никого из них — старшую сестрицу тоже знатно помотала. Теперь та смотрела совсем по-другому, и сама выглядела иначе. Хитоми зла не таила, и от того Акеми было еще сложнее присматривать за ней. Ее неудачная попытка голыми дрожащими руками придушить младшую названную сестру сошла на нет почти сразу в один из недавних вечеров, закончившись горячими крупными слезами. Хитоми не говорила ни слова, из-под полуприкрытых век глядя на Акеми, пока та была не в силах совладать с собой, склонившись над ней и поддавшись чувствам. Она уже сама не знала, как ей быть — кем ей, в конце концов, быть. Тем, кто милосердно прекратит чужие страдания, таким образом извиняясь за причиненное ранее зло, или тем, кого можно назвать безжалостным убийцей под покровом ночи. Первая гейша была прекрасным примером того, как страдает человек, когда его пытаются превратить в кого-то иного, переламывают и убеждают, что он не тот, кем себя считает. Коё хотела идеальную правую руку, и она получила ее, но ничего долговечного не существовало в этом мире — с последствиями ее решений столкнулись все они. «…в конце концов, с каких пор четверказнаменует счастье?» — задалась риторическим вопросом Хитоми, тихо сопя. Холод зимней ночи пробирался через отворенную ширму, но совершенно не трогал ни лица, ни тела. Под «счастьем» каждая из них подразумевала разные вещи. Девица до настоящей минуты не уставала чудиться тому, сколько разных ответов можно получить на один и тот же простой вопрос. Разнообразность, таящаяся в людях вокруг, поражала воображение. Хитоми никогда и не ощущала, что она с ними всеми одной плоти и крови, никогда не ощущала своей принадлежности к живому миру суетливых людей. И когда смерть практически дышала ей в уста, чувство нахождения на своем месте постепенно вырисовывалось из тьмы, подталкивая к забвению без лишнего страха. Что бы кто ей не говорил, она знала, что конец неотвратим. Навещающий ее лекарь, получающий немалые деньги за свою работу, казалось, трудился на совесть, но ей было его жаль и только — ему, должно быть, будет в итоге обидно, что ничего у него не вышло. Хотя, раз уж он получил свой желаемый доход, то и горевать долго не будет. О чужих потерях никто долго не переживает. О ней и подавно никто не станет. Еще один человек, не принадлежащий уже миру под крышей этой окия, был Дазай. Она изначально видела это. Чувствовала, что он точно так же не принадлежит и попросту не может принадлежать их матушке. Неизвестно, как он там и чем мается, ведь у нее нет никакой возможности больше пойти и проверить, но отчего-то на душе поселяется облегчение, скатывая с плеч камень — когда она слышала их с сыном госпожи разговор о побеге, то он был настроен решительно. В нем этот огонь к жизни горел с завидной яркостью, даже когда его пытались притоптать и затушить. И ему было только самое место далеко за пределами их дома. Вместе с тем, к кому тянулось его сердце. Хитоми не один день проводила в сожалениях о том, чему приходится подвергать ребенка. Пусть она была не шибко старше его, но не считала взрослым. И сострадание терзало изнутри, но почти никогда не выходило наружу в чем-то серьезном — были рамки, за какие ей нельзя было выходить. Можно было отпоить его настойкой и чаем, помочь дойти к себе, цепляясь за нее, и помочь ему отмыться, но нельзя было забирать его у посетителей или запрещать им вымещать на нем свои самые темные фантазии. Страдали они оба. Но она никогда не посмела бы сказать, что ей было больнее. Возможно, потому, что ее ни разу в жизни никто и не спросил, каково ей. Не подал идею, что можно думать о себе больше, чем просто изредка вспоминать, как о каком-то далеком докучливом родственнике. На нос вдруг приземлилась занесенная сквозняком снежинка, тут же растаяв. Хитоми приложила усилие, чтобы сделать очередной вдох, чувствуя возобновившееся давление на грудь. По бледной, впалой щеке стекла слезинка — единственный остаток тепла в этой полупустой комнате. Стало быть, ныне, этой благодатной ночью, что исполнена безумием, она заплакала от счастья. Бессмысленно влачимое ею существование, что было ей даровано лишь ради неописуемых мук, в одну из последних ночей декабря было наконец прервано — с чувством выполненного долга, Хитоми медленно погрузилась в царство грез теперь уже навсегда, не сумев больше сделать ни одного спасительного вдоха. Лунный свет озарял заострившееся лицо недолгий миг, постепенно исчезая в тучах. Снегопад усилился, грозясь перерасти в метель. Очередной порыв бесноватого ветра сорвал с крыши подвешенный фонарь, забросив его подальше во двор.