Τύχων - «судьба»

Артём Волков

      Декабрь был бесснежен. Хрустел под ботинками замороженный асфальт, на перемерзшей траве и шапке наседал скудный иней, синоптики пожимали плечами. До пятнадцатого мы отсиживались в кабинетах с КИМами, вызубривая задания и проходя по несколько раз одно и тоже. За окном багровел ранний закат, учительница царапала очередной цилиндр с «вписанной в него окружностью». Пятнадцатый цилиндр за эту неделю. — Пятьдесят четыре. — Что, Волков? — Татьяна Леонидовна недовольно блеснула очками в мою сторону. Только дописала формулу, бедная женщина. — Площадь поверхности шара — пятьдесят четыре. Тестовое же задание, его и устно решить можно. Идти разрешаете? — не дожидаясь ее недовольного «ты же не расписал свой ответ на пятнадцать страниц, не доказал ребятам!», собрал вещи и ретировался из класса. Я и так разобрался в теме, зачем тратить лишнее время? В коридоре тихо. По крашенным стенам змеилась мишура и вырезанные пятиклассниками снежинки, свет от круглых плафонов оставлял на полу желтые лужи. Шаги по лестнице отдавали эхом на верхний и нижние этажи. С Тихоном мы общались мало. Хотелось сказать, что это всего-навсего его тотальная заинтересованность в новом театральном проекте: после уроков он сразу же спешил на первый, иногда даже не прощаясь. Не прощаясь со мной. Ноги сами привели на к концертному залу: тяжелая деревянная дверь, за ней — ряд бархатных стульев и сцена, на который умельцы уже отстроили основные декорации: ватные сугробы, тощая ёлка в углу, надпись «С НОВЫМ 20…» уползала в закулисье. -…И сейчас ещё раз: Волк гонится, Заяц убегает. Аксёнов, уши в зубы и побежал! — командовала Морозова в микрофон в первом ряду, держа увесистую кипу со сценарием. Немаленький Аксёнов прогрохотал по сцене и, встав на середине, крикнул в зал: — Волк за мной гонится, зубы на меня точит, съесть меня хочет! И рванул куда-то в сторону, сбив что-то на своём пути вне взора зрителя. «Волк» появился сразу же — я его и не узнал вначале: облачённый в серо-бурую шубу, с лицом, будто его макнули в пепел и уголь и нелепым хвостом, сделанного из чужого воротника. — А это ты зачем напялил, Севастьянов?! — проорала Света. — Я в образ вживаюсь! — Тихон картинно покрутил головой. — Чую, тут он, ушастый, тут! Не уйдет он от меня, не укроется! — и наконец посмотрел в зал. Увидел меня и даже с такого расстояния и грим я видел как он улыбался. — Белки, вы куцего не видали? В какую он сторону ушел? — Всё, в темпе, Белки на черчении, поэтому молча кивнул, побежал. Ася! Сцена два, Падчерица и Солдат! На ёлку не наступи, у нас она одна на все сцены! — Морозова обмахивалась сценарием и упорно сдувала упавшую прядку со лба. — Какими судьбами у нас? — спросил Тихон, подойдя: видно было — жарко в шубе, аж побагровел весь, — почему не на математике? Я смотрел, у вас там дополнительное. — Сбежал. Они одно и тоже повторяют, я лучше сам пройду, а то только время трачу, — я пытался придать своему голову расслабленной расхлябанности, но напряженность выдавала себя. Тихон вёл себя чуждо, держа непривычно-далёкую дистанцию, хоть и лицо его было беззаботным. — Всё понятно с тобой! Ладно, пойду, а то скоро моя сцена, ещё переодеться!..- он уже собирался улизнуть, но я успел перехватить его за руку. На секунду увидел его растерянный взгляд и сам оторопел. — Тихон, что произошло, ты мне скажешь? — Я просто храню свой секрет. Ты же этого хотел? — он развернулся ко мне лицом, смотря нехорошо, можно даже сказать — злобно. — Ты же сам не захотел продолжать, — недоумевал: он не захотел заходить дальше, а теперь обвиняет мене во всех смертных грехах, — а если хотел, то почему не сказал? Испугался? Видимо, это было лишним: он вырвался, поджал губы и сказал с холодком в некогда звонком голосе: — Ты говорил, что я тебе неравнодушен, хотел продолжить, а потом пишешь, что «давай оставим всё в секрете»? — Потише, услышат… — Плевать мне, Тём. Ответь мне только: не значило бы это, что ты хотел просто «попробовать»? Какого оно, со мной же можно, я же «не обидчивый»! — А у тебя есть ответ на свой вопрос? Чего ты сам хотел? — Я уже говорил, — не было в его выражении больше того мальчишеского смущения: — Ты мне нравишься, Артём, по-настоящему. Я хотел сохранить нашу дружбу, но, видимо, тебе это особо не интересно. Пока, мне нельзя задерживаться, — и ушёл, ловко заскакивая на сцену. Я стоял как дурак, пялясь ему вслед. Как будто я не запутался… **

Тихон Севастьянов

— Асенька, свет моих очей, ну поживее, ты же Падчерица, а не девочка на расстреле сорок второго, больше отдачи! — Света сражалась с замкнутой Калининой с самого утверждения на роль. Увы, больше никто из нас не имел «ясных голубых глазок и носика-пуговки» — как описала наша педагог-организатор. Бедная Ася, замотанная в пуховой шарф, мямлила текст с ладошки, а Света психовала и размахивала руками так, что, казалось, вот-вот взлетит. — Так, что у нас за сцена, дай-ка посмотреть, — теряя терпение, вскочил на сцену: стоять без дела мне не хотелось, так ещё и Артём из головы не выходил. — У костра с месяцами. К слову, о нём, где костёр дели?! — сокрушалась Света, обессиленно падая в кресло. — Ты же сама сказала его как хворост раскидать. Выбирай: или ёлка, или костёр, буйная какая… — ответил Аксёнов, громыхая палками в конце сцены. — Ася, — девушка дёрнулась и возвела на меня поистине ангельский взгляд, что-то в глубине них предательски-влажно дрожало, — читай что там у тебя по тексту. — «А вон два бугорочка рядом…это ваши санки, а мои повыше да покороче…» И дальше обметаю их от снега… Я не помню, Тихон, забыла! — она уже вовсю засопела, но я уже тащил ей ветку — имея младшую сестру, жизнь быстро учит отвлекать плачущих, развлекать расстроенных и подбадривать даже в самых безвыходных ситуациях. — Всё правильно, Ась, вот тебе палка, обметай! Вот же санки твои! Раз-два! Видишь, снега сколько? Твоя задача — поверить в это так, чтобы и зритель поверил! — Севастьянов, ты человека не зашиби! — послышалась усталая мольба Морозовой, — а то снег у тебя понарошку, а побои — настоящие. — Ай, зануда ты! — махнул на Свету помелом и встал позади Аси — её замотанная в платок макушка доставала мне по подбородка, — ты на зрителей не смотри, лучше выше — если боишься, или найди самое симпатичное лицо в толпе. Из твоих родственников кто-то будет? — Ну, бабушка… — бормотала она, стирая строки с руки — ладони у неё нервно потели. — Значит, на бабушку будем смотреть, договорились? Ты не должна думать, что ты на сцене каждую секунду своего времени, расслабься. Плечи ровно, — и я почувствовал, как неловко гнулась её спинка навстречу мне, — выдохнули. Забыла текст? Импровизируем! Ты должна знать две вещи: кто ты и кто рядом с тобой. Не заучивай его, а пойми основной смысл, хорошо? Что именно у тебя не получается? — Не бояться у меня не получается. Они… Они все будут смотреть, а если засмеются? С меня? — она повернулась в мою сторону — с глаз уже накапывало, платок у подбородка совсем сырой. — Они? Кто эти -они? Нужны «они» нам, чтобы расстраиваться? Смеяться будут? Дак пусть тогда сюда выйдут и покажут, раз похохотать охота! Договариваемся так, — я выскочил на середину сцены, в душе моей горело столько злого задора, что мог бы и горы свернуть, и шею, — выходишь, ни на кого не смотришь… — А как же бабушка? — ахнула Ася. — Ой, точно! На неё посмотрели, потом — только вперёд, там у нас лес, чаща… — Ага, вместе с воображаемым костром и бюджетом…- послышалось ворчание в микрофон. — Морозова, не порть мне картину, у нас не бедность, а богатое воображение! Смотришь в чащу — там у тебя кто по сюжету? Я там, Волк, бегу, значится, такой, в шубе! И говорю тебе: «Куда идёшь, девица? С чем пирожки несёшь?» А ты мне: «к бабушке! С подснежниками!» — Севастьянов, какие подснежники?! Какая бабушка? Она сирота! — подала признаки жизни Света. — А, тьфу ты, вы мне про бабушку, я не туда… «Девочка-девочка, тебя съем» — тоже не та опера? — Ага, из Золушки. Вали домой пока Маршак в гробу окончательно не перевернулся. — Суть ты поняла? — заметил, что Ася всё-таки повеселела и уже приглушённо смеялась в ладошку. Может и не поняла, но хоть не плачет. — Всё, девочки, тушим свет, завтра продолжим. Всем спасибо! — Тебя до дома провести? Темно же, — решил побыть джентльменом. Тем более, Волков уже ушёл домой и устраивать с ним разборки бессмысленно. — Да, только если… Не трудно… — она наспех выпутывалась из платка, пыхтя, — не люблю его, жаркий… Я с нём выгляжу нелепо, а образ без него неузнаваемый получается… — Дак ты и не заматывайся в него как дети под Сибирью. Накинула, там никто смотреть не будет. Будто я лучше? Это вообще мамина шуба! Даже дырка — вот, — и я повернулся к ней плешивым боком. — Моль съела? — посочувствовала Ася. — Не-а, я прогрыз. Зубы резались. Она с секунду помолчала, одарив меня первородным непониманием, а после рассмеялась, пряча лицо в изгиб плеча- на вид Ася плакала и смеялась одинаково. — Смешной ты, Тихон! — Я просто дурачок, а люди думают — характер! — выскочив из шубы, рванул в импровизированную раздевалку. За окном совсем темно — меня бы кто потом провёл… — Мне недалеко: три остановки отсюда, потом на маршрутке… Но всё равно спасибо! — она всё терла руки чтобы согреться, а я шёл за ней, рыцарь в желтой дутой куртке и шлеме с помпонами — если по голове бить будут, то хоть не больно. — Я не понимаю немножко, где мне это сценическое искусство пригодится… Это тебе, как актёру -да-а, а мне… Если не филолог, то учитель, — почти весь путь она не поднимала, отчего её бормотание оставалось едва различимым. — Как это — где?! — воскликнул я, едва не спотыкаясь, — тебя должны услышать! И ты себя — в первую очередь. Например, сестра моя — адвокат, а женщина такая, что и в избу, и в коня… Сцена — это не про театр, а про уверенность. Если ты показала кузькину мать перед зрителями, то всё остальное тебе — не помеха. — Ну не умею я так… Громко, как ты. — А мне и не надо как я. Надо как ты. Вот в жизни не поверю, что ты всегда такая — лягушонка в коробчонке. Явно же хотелось себя перекричать, не? — Я… Иногда хочу, но чего люди подумают… Скажут, совсем с ума сошла девочка… — Люди! — видимо, я крикнул слишком громко: несколько прохожих аж остановились. — Люди, говорю, а чего тебе с них? Тут правило одно: другим не мешать. Остальное, ой, да что угодно! Тебя никто не запомнит, забудут через несколько минут, а тебе — память на долгие годы! А даже если запомнят, то кем? — с разгона я заскочил на парапет неработающего из-за морозов фонтана, — «тот мальчик, который громко песню пел»? Ну пел, и что? Фальшивил — да, ещё как! Прыгай о мне, —протянул ей руку и Ася, немного помявшись, забралась. Руки у неё — с половину моих. — Не могу я так, Тихон, как ты, чтобы э-эх, и песню, — вздохнула она, — ты человек такой, а я…другой. — Какой это -другой? — Не такой… Открытый людям, добрый, решительный, бесстрашный… — Я — решительный? Ха, Ась, я такой нерешительный в таких глупых вещах! Я гречку выбираю — век! И…- запнулся, чуть не проговорившись о Волкова, - много в чём. Мне тоже страшно бывает. И неловко, и краснею как дурак, и плачу! Навзрыд! В тебе намного больше, чем кажется. И этого, что ты сказала. Ты не будешь как я, например, или Света, будешь другой, но это же наоборот — вау! Побежали, а то последние автобусы уедут. — Прям побежали? — она замешкалась, но не звучала уже насколько забито — неузнаваемый азарт горел в её вечно плачущих иконописных глазах. — Бегом! — не думаю, что творил, я схватил Асю за руку и побежал: мимо людей, смотрящих вслед, мимо монументального лица Питера, мимо всех тех кусачих мыслей по поводу Артёма, к которым пока не хотел возвращаться. К остановке мы примчались запыхавшиеся, Ася не знала: дышать ей или улыбаться. — Спасибо тебе большое, Тихон. До завтра! — и её крохотная фигурка в белом пуховике скрылась в прибывшем транспорте. Я полез проверять телефон. «0 входящих.» — Алло, мам? Я в порядке, Калинину провожал. Не переживай, — говорил, стараясь держать беззаботное веселье, но на душе драли кошки. С неба сорвался первый снег. Дышать стало легче. В декабре всё только самое волшебное случалось. Даже если и не у тебя лично — всё равно хорошо. **       Прошла ещё неделя: снега замели, в классе всё чаще пахло зелёными мандаринами и велись рассуждение о «как встретить?» и «что подарить?» Сочинения мы тоже писали новогодние, под стать настроению: «Размышления о смерти». У Аси получалось всё лучше — Морозова реже срывала голос на критику, а Калинина уже почти не подсматривала. Вечерами я оставался репетировать с ней — с Волковым пересекаться не хотелось. С ней мы сроднились: думаю, это из-за того, что Света, её завсегдатая подружка, не находила для неё времени во всей предновогодней суете, и оттого Ася оставалась одна. В перерывах между сценами развлекал Асю как обычно Соню, свою младшую сестру: показывал что-то на телефоне и рассказывал всякую ерунду только чтобы рассмешить. Она в благодарность носила на обед сладкое печенье, я же тащил с дома какао с воздушным зефиром, чтобы было как на тех красивых рождественских картинках. — А твои родители… Придут? — спросила она однажды после репетиции. В дальнем окне уже догорал закат, отчего помещение заливалось алым, а по сцене растянулся оранжевый прямоугольник. — Мама- думаю, да, она с садика ничего такого не пропускает, Женька, Сонька — обязательно, папа… Он обычно допоздна на работе, да и не интересны ему эти пляски, серьёзный он человек, — я лежал «звездой» на дощатой сцене, успокаивая боль в зашибленной спине. — У меня папы тоже не будет… Мы плохо общаемся, но это не важно, я привыкла… Мама будет, перед Новым годом приехать должна… С командировки. Я хочу, чтобы она на выпускной приехала… На вальс посмотрела… Но там ритмика, пластика… всё на «ика» и всё у меня не выходит. — Та-ак, — я поднялся, роняя шубу и протягивая Асе руку, — пока забудь про ритмику, мы тут сами себе танцевальный ансамбль. Хочешь? Всё равно своё уже отрепетировали. И Ася, вдоль и поперек неуверенная Ася кивнула, протягивая крохотную ладонь. Нашарив телефон, поискал подходящее. — Будем под «Ласкового зверя». Или под Скриптонита, хотя мы с Женькой пытались, ерунда вышла, — выкрутив громкость на максимум, отвесил реверанс до пола, — Анастасия Валерьевна, прошу-с! Она, сияя глазами, отвесила ответный скромный поклон и приняла приглашение. Это едва напоминало вальс: мы путались, каноничный «квадрат» принимал всё более негеометрические формы, больше напоминаю многоногую завирюху, но я старался не обращать на это внимание, а на высокой ноте так увлёкся, что попытал счастья поднять Асю. Ненамного тяжелее, чем тягать Соньку — одно удовольствие. Девушка от этого маневра пискнула, вцепившись в шею руками. — Меня… Ещё никто… Никогда…- песня закончилась, сменяясь чем-то англоязычным, а она всё смотрела, едва не плача, баюканная в моих руках в каком-то полувальсе, — Тих… Ты так много для меня… — Эй-эй-эй, куда опять плакать, всё хорошо! Ты же умничка, нам тут слёзы ни к чему. Или ты испугалась? Я не хотел тебя напугать, эмоции нахлынули. Слышишь меня? –она сморкалась в край своего многострадального платка и вытирала порозовевшие щеки, а я, с секунду подержав её за плечи, решился обнять: в районе сгиба плеча отчаянно засопели. Я чувствовал к ней нежность, братскую и совершенно искреннюю. — Что тебя расстроило? Ась, — её фарфоровое лицо в обрамлении белесых волос полностью помещались мне в ладонь, — всё же хорошо. Мы сейчас спектакль отыграем и вообще повода переживать не будет…- на последних словах меня аж самого чуть на слезы не пробрало: Волков всё ещё зудел у меня нерешённой проблемой и наше резко оборванное общение давило как снежный ком. — Так больше не будет… Чтобы и ты, и я… — слёзы хрусталём лились с её глаз. — Будет, ты чего! Мы с тобой и в классе одном, и Света будет с нами, и все-все! — Тих… Ты такой… Хороший, — она наконец подняла глаза, и я было открыл рот чтобы остановить ручеёк лестных речей, как случилось непредвиденное: Ася, скромная-зажатая Ася, клюнула меня в губы. Ладонь её судорожно сжалась, будто испугалась собственной смелости. — Постой-постой, -мягко отстранил девушку за плечи, наблюдая на лице смесь пунцового испуга и расцветающей улыбки. Увидев моё выражение, радость в миг исчезла. Я остолбенел, в панике подбирая слова. Я не чувствовал ни тепла, ни неги: сердце колотилось, руки холодели. — Ты…давно мне нравишься, Тихон, а сегодня такой замечательный вечер… С тобой… Я думала, что тоже…ты…- лепетала она, рассматривая носки балеток. — Мы друзья, Ась. Ты мне как сестра, понимаешь? — я постарался придать голосу ласковый оттенок. — Но ты же… и обнимал, и мы с тобой… — Тише, послушай меня. Не всегда прикосновения и внимание– это про любовь, понимаешь? Я могу чувствовать к тебе нежность, и много чего светлого, хорошего. Но это не будет той любовью, о которой ты говоришь. Делать тебе больно — это последнее, чего бы хотелось, но и встречаться… — последнее слово прозвучало неестественно на языке, — я не хочу тебя обманывать, и чтобы обманывалась ты. Оставим всё как есть, — я мягко поцеловал её в макушку, пряча за этим жестом глаза, — так будет лучше.       В тот вечер шли мы тихо: лишь проследил чтобы она дошла до своей остановки, не опоздала и добралась домой. Меня преследовал образ плачущей навзрыд Аси будто бы она — бедная Лиза, соблазнённая наглым дворянином. Я не привык отказывать и быть причиной чьей-то боли. Артём, наверное, сталкивался с этим, и не раз… Дома я то и дело отвлекался — Эссе по «Тихим зорям» не писалось, меня отвлекали соседи, кот, голоса мамы и свои собственные. Зудело, чесалось, непривычное чувство. Включил свет- светло, выключил — не вижу основной идеи Васильева. — Тишенька, ты чего в темноте сидишь? — мама прокралась точно мышка к моему страдающему телу, что возлегло на учебники всей грудью, — чай будешь? Ничего не болит? — Мам, вот скажи, — пробормотал я отчаянно в сгиб плеча, — если ты человека не любишь, ну, как ему хочется, правильно будет сказать правду? — А как по-другому? — Ей же неприятно! — не успев заткнуть себе рот, выкрикнул и сам испугался. — Поставь себя на её место, — она сделала ироничную интонацию на незнакомке, — и подумай. Как бы ты хотел, чтобы с тобой поступили? — Не врали. Говорили, как есть, чтобы не обманываться, наверное… — но в этот момент думалось мне абсолютно не об Асе. — Тогда иди и скажи. Только вживую, писать такое- кощунство. — Я уже спросил… — А спрашиваешь зачем тогда, нелогичный мой? — рассмеялась она. — Убедиться, что правильно сказал, — я растерянно пожал плечами, — она же будет плакать, мам, я её знаю, как тут помочь? — Ты не можешь быть в ответе за чужие эмоции и настроение всегда и везде. Пойдем чай пить. Да. Я не хочу быть обманутым. И врать другим. Может, Асе тоже было бы сейчас тяжело и необъяснимо на душе, смолчи я тогда. Одно было ясно точно: во что бы то ни стало надо поговорить с Артёмом иначе ещё один день — и тяжесть этой думы пробьёт соседям снизу потолок.

***

— Белок — на сцену! Ворона — мигом ко мне! И побыст… С наступающим, Тамара Сергееевна! Севастьянов, ты — тоже, хвост поджал и побежал! Боже… -Морозова схватилась за голову, обмахиваясь кипой бумаг. День премьеры — волнительный, душный, отовсюду мелькали картонные хвосты и уши, я же усердно вычёсывал шубу. К сцене метнулась Падчерица — мы обмолвились лишь неловким «привет» с утра. Судя по всему, Света тоже была осведомлена — в последний раз с такой ненавистью она смотрела только на Волкова. — Ворона настраивает прожекторы, никак не может подойти! — проорал во всеобщем хаосе Аксёнов, наскоро поправляющий заячьи атрибуты. — У нас ночной лес, сдались ей эти прожекторы! — взвыла она, а потом, шумно выдохнув, прошла на сцену — ведущая как-никак! — Добрый день, дорогие ученики, учителя и родители!.. -слышно через минуту. Я притих у тяжёлой бардовой шторы: сквозь миллиметровую щелочку видно многочисленных зрителей; слышно белый шум хлопков. Как будто только сейчас вспомнил, что надо бояться. — Я тоже переживаю. Но после твоих слов мне спокойнее, — услышал сзади себя тонкое асино лепетание. На правой её руке мелкой строкой змеился текст. Она улыбнулась: — На всякий случай, вдруг что. После выступления всё будет только лучше, мне так… хороший друг сказал, я ему верю, — в её голосе было столько тепла и горечи, что не передать никому. А после вышла, растворившись в гуле аплодисментов. -…Гори, гори ясно, чтобы не погасло! — и занавес. Разгорячённые «Месяцы» утирали варежками пот, Света собирала по всей гримёрке «Белочек» на бис. Я умывался в собственной испарине, пачкал потёкшим гримом руки, наскоро вытирал о шубу. Мне было так хорошо, что аж плохо. Хотелось выйти и выступить ещё раз пять, чтобы опять волнительно засосало под ложечкой, и эмоции — в голову, до переполнения. Я горел ярче прожектора и всех костров мира, закричал бы — только бы выпустить тех бесов, что целовали мою душу и щекотали нутро. — На бис! Бис! — шёпотом вопил я в аффекте обнимая бедного Аксёнова. Ася стояла, тая улыбку в замызганном платке, мыслями пребывая далеко отсюда. Я не смел её тревожить. На сцене, кланяясь, я разглядел в полумраке в безумии махающую мне Женьку с мамой и Соней, а чуть правее, во втором ряду — тут моё истрёпывавшееся сердце сделало тройное сальто -Артём. Я чувствовал себя самым счастливым. Настолько, что и само слово- «счастье» было мало. Я был влюблён и это чувство нисколечко не стесняло меня. Артём Волков Я был рад предновогоднему концерту по двум причинам: первое — он припал на географию и оттого урок сократили до мизерного, и второе — Тихон. Мы продержали игру в молчанку стройные две недели — ни одного сообщения, ни одного звонка, всю нашу коммуникацию будто бы поставили на паузу. И я здраво понимал для чего. Севастьянов дал время мне и себе. Тихон, несмотря на свой показушный инфантилизм, человек ответственный и, как оказалось, знающий себе цену. Я недооценивал его, думая, что всю ту ситуацию он забудет, отшутится.       Первую неделю старался не думать об этом: погружался в работу с головой. Благо, с репетиторами и дополнительными занятиями это получалось на раз-два. Я приходил домой в семь, не давая себе расслабиться, заталкивал в себя что-то съедобное и садился за учёбу: пробники, домашняя работа, задачи с километровыми решениями… Дальше — отбой. Без сновидений, от будильника до будильника. С каждым днём холодело на улице и где-то в глубине меня. Сильное, деструктивное, совершенно не подходящее чувство царапалось проволокой.       В понедельник следующей недели я понял: не убежал. С начала следующей наконец начал думать, рисуя схемы, пытаясь придать вороху мыслей порядок. Я не привык думать о своих и чужих чувствах так глубоко, раскладывать по полочках и напрягаться над вопросом «а что дальше?» В концертном зале уже темно: вид спереди мне заслоняло каштановое облако химической завивки, справа и слева — не шибко заинтересованные в мероприятии прогульщики. Вышла Морозова — её я не особо слушал. Потом тяжёлые кулисы открылись; в ватных декорациях копошились Белки-пятиклассники, подсвеченный прожектором, выскочил Аксёнов в дурацких плейбойских ушах проскакал по сцене, а потом шмыгнул к куцей ёлке, едва пряча свой рост под бедным деревом. Кто-то на задних рядах разразился хохотом. — Поглядишь, будто нет никого в лесу… — я чуть не выскочил со своего места: по скрипучему полу, полусогнувшись, крался Севастьянов. В шубе, с хвостом — как дурак, но ему это почему-то шло. -…будто пусто кругом. Да меня не надуешь! Я чую — и заяц тут, и белка в дупле! — он повернулся к залу, смотря выше голов. Прожектор освещал ему лицо, измазанное в серый и бурый — грубую имитацию волчьей морды. Он был неряшливо-красивым, живым, на своём месте абсолютно. Его энергия притягивала, заставляя чему-то внутри по-звериному дыбиться. Неужели один я это видел и чувствовал? Конца ждал с каким-то внутренним тремором, почти не замечая последующих сцен. Даже Асина Падчерица меня не особо впечатлила, хоть и видеть эту забитую девушку на сцене — редкость. На поклоне я смотрел только на него: запыхавшегося, мокрого, но такого счастливого. И от одного этого вида тот комок, что я проносил под сердцем, таял сахарной ватой. Как только представление закончилось и включили свет, я рванул к сцене, переполненный той хаотичной энергией, которую излучал Севастьянов. — Волков! — рявкнула Морозова, перегораживая весь путь, — куда собрался?! — К Тих…- я согнулся в три погибели дабы перевести дух — тяжело брать быстрый старт с регулярными прогулами физкультуры. — Опять ссорится?! Вы у меня уже…- она задумалась, выбирая, где именно, — по глотку надоели со своими разборками. Десять лет как зайчики сидели, а теперь то ты, то он! Голуби мои, не портите внутренний климат коллектива!.. Её я слушать не намеревался. Обогнув, проник в закулисье. Тихона не видно, только школьники, снующие туда-сюда. Пахло потом, пылью и дешёвым цветочным дезодорантом; девушки наскоро пудрились около замызганного зеркала, кто-то никак не мог справиться с нарисованными усами. Тихона я нашёл, вразвалочку сидящего на какой-то трёхногой тумбе: по-прежнему в шубе, чумазого и задумчивого. Будто ждал. Но те, кто ждут, не подскакивали так высоко, не кричали «Артё-ём!» так искренне и зачем-то махая руками будто отсюда я мог не увидеть его. Он улыбался мне во все тридцать два — в темноте помещения блестели зубы. Потом, с глубоким выдохом выпустив весь запал, точно пещерный дракон, облокотился о стену. Лицо его приобрело наигранно-царское выражение. — Чего пришёл? Где цветы артисту? — и не было в его голосе ни капельки желчи, лишь подавляемый хохот прорезывался сквозь гласные. — Круто выступил, — не нашёлся я, присаживаясь на корточки: тумбочка явно не была готова выдержать двух человек. — Мы выступили, — поправил он не без гордости, смотря куда-то поверх меня: — Ася молодцом держалась, и девочки, и… — Я смотрел только на тебя. Он ойкнул, не сразу найдясь что ответить. — Артём, ты опять начинаешь? Мы уже говорили, пожалуйста, сегодня же такой хороший день, не порти мне его. — Ты прав, — я смотрел на него снизу вверх и оттого происходящее все больше походило на исповедь, — я запутал тебя и запутался сам. Былой дружбы у нас уже не получается, как видишь, ты не сможешь спокойно жить со своей симпатией…- черт, как было не по себе это говорить! — Нет, Тём, смогу, ты не в ответе за чужие переживания и эмоции, я… Не бойся меня обидеть, — он посмотрел на меня с щемящей лаской, — это я дурак, требую от тебя того, что ты не можешь дать. Всё хорошо. Только не ври, ладно? Долго собираясь с мыслями, я наконец сказал: — Знаешь, я чувствую к тебе тоже самое, что и ты к театру, к своей скучной литературе и всему такому… — То есть, любовь? — слово выскользнуло у Тихона быстрее чем он успел подумать; его губы дрожали, удерживая улыбку, — подумай несколько раз перед тем, как говорить такие вещи. — Хочешь подумать об этом вдвоём? Как ты там говоришь? Одна голова — хорошо, а две…- меня перебил Севастьянов — поцеловал моментно, на пробу, за секунду до того, как показалась какая-то девчушка-Белочка. -…Лучше, — он соскочил с тумбы дабы не вызвать подозрений своей пропажей. Я же сидел, заражённый его улыбкой, как последний дурак. Маленькую форточку в окне с ожесточением раскачивала предновогодняя вьюга.

Тихон Севастьянов

-…Только за прошлую ночь в Петербурге успело выпасть 6,5 сантиметров снега…в субботу в Ленобласти будет умеренный снег и ночной мороз до -25 градусов. Днём ожидается до -11 градусов…- гудел телевизор на кухне.       Новогодние каникулы я любил больше летних, декабрь – больше июня, только если это не двадцать второе число, мой День рождения. Празднование в нашей семье не отличалось от тех, что проходили в квартире сверху или через лестничную площадку: ёлка, чуть трёпанная об ступеньки (лифт у нас стабильно не работал каждые зимние праздники) занимала своё законное место в зале, заслоняя куцыми кронами полтелевизора, белый шум «Голубых огоньков» и спец-выпусков утренних программ, приуроченных к Огненной Обезьяне, мишура на всём, что плохо висело или стояло (пострадали от нашего декорирования даже мамины орхидеи). Пахло едой – той, что обычно появлялась в нашем доме только один раз в году и отчего «каждодневная» не лезла в горло уж никак. Около мамы я скакал с шести утра, всем своим присутствием изображая бурную деятельность, много говорил и подворовывал компоненты салата. Артём должен был приехать только к вечеру и от одной лишь мыслью даже холодный заоконный пейзаж преображался. На улице морозно: снежные шапки отбрасывали аквамариновые тени, свет от фонарей золотил придорожные сугробы и так приятно хрустело под ногами! Прислушался, освобождая уши от шапки: там и тут – жизнь: чужие телевизоры и беседы, кто-то скрёб щёткой замёрзшие окна машины, вдалеке – глухие удары, разносящиеся из-за особенности постройки района с гулким эхо: кто-то выбивал ковёр; в соседнем районе отгремела хлопушка, около нашего подъезда уже такая взрывалась утром – разноцветные конфетти были нещадно втоптаны в подмерзающий снег. - «Ночью будет ещё громче,» - от этой мысли мне стало так хорошо! Я любил шум. Слушать и создавать, становится частью какофонии; ездить в метро и сидеть на городских пляжах в самый пик, ходить на базары и концерты к Дню Города. У всего было своё настроение, свой цвет: золотой звон детского велосипеда под осень, металлический отблеск лощёного центра, смех отдавал мне всегда оранжевым и жёлтыми. - Тиха-а!!! – Сонька в трёх метрах от меня махала зелёной лопаткой с половину её роста. Маленькое розовощёкое солнышко в красном комбинезоне. Мы лепили снеговика: высокого, круглобокого, тяжёлого из-за влажного снега, с джокерской улыбкой и волосами-веточками. Соня констатировала, что это все-таки снежная баба и пришлось доделывать ей массивный бюст. Перчатки у меня промокли насквозь и тянули вниз, под курткой совсем упарился. Из моей счастливой зимней неги вывело прикосновение: аккуратное но твёрдое. - Девушку себе слепил? – голос звучал мягко и иронично. - Тём, ты чего так рано, а? – казалось, уже ничего не могло сделать этот день счастливее, и вот тебе-на! - Родители уехали, смысл дома сидеть не нашёл. - С собой не звали, не? – я прищурился: белый свет декабрьского солнца бил в лицо. - Они никогда не зовут. Потому что знают, что не соглашусь. Твои-то хоть не против моего присутствия? - Не-ет, они и в прошлые разы не запрещали. - Это хорошо.       Замолчали. Сонька с недетским остервенением лупила по замёрзшей луже лопаткой в надежде наковырять песка. Я нашёл в себе наглость облокотиться об Волкова спиной. Оранжевыми прямоугольниками загорались окна напротив, где-то перемигивалась лампочками разноцветная гирлянда, виднелся треугольный силуэт ели; высоко визжали дети на санках, им подвывала потревоженная сигнализация -и всё в этом моменте было родным. Дыхание Артёма доносилось ко мне через куртку и виделось цветом этого вечера: акварельная синева засыпающего района, с вкраплениями фиолетового – такая тень была у темнеющей пятиэтажки напротив. - Чего ты испугался тогда? – кажется, он уже спрашивал это. - О котором из «когда» ты говоришь? - Ты испугался близости? Того, что тебе не понравится? - Нет, блин, того, что понравится! Я был… Не готов, наверное, слишком запутавшимся чтобы путаться сильнее. Почему мы так спокойно говорим об этом? - Будем отрицать -вернёмся в исходную точку, с чего начали. Уже будем от того отталкиваться, что имеем на данный момент. Вроде все взрослые дяденьки так и делают – логично мыслят. - Артём, - едва сдерживая смех, повернулся к нему лицом, - я гуманитарий и самый непоследовательный человек на всём белом свете. А ты запутался ещё похуже меня. Где ты взрослых увидел? - У меня «пятёрка» по логике и математике. Я рассудительный. И умный. - Ага, и красивый, вылитый «Серёжа-молодец». - Тиха! Пойдём домой! Кушать! – Соня с разбегу вписалась мне в ногу. Уже заходя в парадную, я услышал одно тихое, по-кошачьему любопытствующее: - А сейчас ты бы был готов? Я думал об этом весь вечер и не отвлекала меня ни Сонька, крутящаяся под боком, ни шум предновогодней передачи. Тогда мы почти всё время просидели на кухне: плотно, как набитые шпроты в банке. Ближе к восьми приехала Женя с полной сумкой подарков и сплетней, запульнула в меня свитер и убедительно произнесла: - Олений принт- пик моды! Потом примеришь, должно подойти. В магазине сказали – на мальчика размер. Будет коротковат – подрежем, не переживай! Будешь как топ носить, от до-о сюда, слышала, в наступающем году это тренд! От Севастьяновой-средней нас эвакуировала мама – приблизительно на том моменте, где Жене стала жуть как интересна жизнь Артёма и «как там вообще, на личном фронте» и одномоментно с этим вернулся отец, воруя последнее социальное пространство. Благо, комната у меня закрывалась на щеколду – Женька с своё время баррикадировалась тут от трёхлетнего меня. В полумраке маленького помещения мигали гирлянды, что тянулись от окна и разветвлялись на стены и дальше путались в книжных полках, огибали рамки и ныряли за шкаф. Зелёный – красный – синий. В таком порядке – и до бесконечности. Артём, сидящий на моей кровати – как что-то совершенно инородное посреди всеобщего максимализма и бедлама: с правильными чертами лица, строгий, взрослее своих лет, без подростковой сыпи и веснушек, будто из мрамора. Если глянуть на него мельком, то и не верилось, что это: тот мальчик, которого я притащил на знакомство с семьёй в первый наш Новый Год. Ему было девять – в строгом костюме цвета мышиной шкурки, с по-мальчишески худым лицом и грустным серьёзным взглядом, совершенно одинокий. - Богатые тоже плачут, - глубокомысленно изрекла тогда шестнадцатилетняя Женька. -…Свитер примерь пока твоя сестра не ушла, - нарушил тишину моих мыслей Артём. Я захрустел пакетом. - На кофту не налезет, - скептически расправил подарок, рассматривая. В темноте выделялся только поперечный ряд прытких копытных. - Сними её, - и что-то странное прокатилось в тоне его голоса, -или не хочешь? - Хочется, но колется, - нараспев произнёс, до последнего не ощущая подвоха, - ладно, если не ты -то Женька донимать будет. Без задней мысли расстегнул молнию, кинул вещь куда-то в полумрак комнаты – всё равно не видно, уже приготовился нырять в горловину, как почувствовал на себе взгляд. Горячий, как бенгальский огонёк. Волчий.

Артём Волков

Комната Тихона похожа на детский шалаш: коробочка из четырёх стен, на полу – ковровая дорожка с колючим ворсом, в мелкий орнамент; запылённые игрушки на полуторке советского типа, бумажные обои и всякое: литературные шпаргалки, плакаты, оставшиеся ещё от старшей сестры, свисающая запутанными гроздьями гирлянда и ещё уйма дребедени, которой не рассмотреть в полумраке. С каждым моим приходом сюда жилище будто сужалось, только Севастьянов с него никак не вырастал: выглядел органичнее мебели. Только вот сегодня что-то поменялось. Я смотрел на него по-другому. Всё, что, казалось бы, смешило меня в нём, сейчас лишь заинтересовывало. Тихон был красивый. В своей нелепости, детскости и, оттого, утончённости, мягкости. Его движения не имели лебединого начала, руки не шли в движениях атласом. Дурашливость Севастьянова больше не раздражала меня просто потому, что я разрешил себе любить. -… ладно, если не ты -то Женька донимать будет, - и в тишине звякнула молния его кофты. Плечи. Неширокие, с мягким изгибом, при свете гирлянд веснушки выглядели как россыпь чернильных пятен. От него пахло чем-то сладким, насыщенным. Тихон напрягся, застыв с головой в горловине, искоса глянул на меня и нырнул в свитер, что в темноте казался фиолетовым. - Та-дам! Как тебе? – он театрально раскинул руки будто сделал тройное сальто. - Мне кажется, что замечательно сидит. - Ты в нём как пятилетка на новогоднем утреннике. Стишок рассказывать будешь? – я облокотился назад, развиваясь поперёк кровати совсем по-барски. -Ёлку видишь? Я тоже не вижу, фиг тебе, а не стихи, я ими на жизнь планирую зарабатывать! – Тихон в родных стенах совсем расслабился, в глазах заиграл азарт. - И вообще, - он мельком покосился над дверь, - стихов ты со сцены наслушался, а должок-то я тебе не вернул… - наклонился почти вплотную – зрачки у него расширенные, на разгорячённом лице скакали новогодние лампочки – и отскочил, не дотронувшись. - Дразнишь? - Паясничаю, - хотя дураку понятно: за театральностью пряталась первородная мальчишеская неловкость. - Не боишься? - Волков бояться – в лес не ходить! А я уже в лесу, и, как говорится-я, волк волку хвост не отдавит…Артём! – я успел схватить его до очередного каламбура с фамилией. Тихон не отличался худобой, но был достаточно мобилен чтобы с места поднял и кинуть на кровать, не прикладывая усилий.       Севастьянов упал на спину, попытался изобразить обиду, но рот у него улыбался. - Хочешь «должок вернуть»? Он на секунду замер, а после понёсся молоть что-то на своём, совершенно несвязном. С детства рот не закрывался если волнуется, закатывал монологи, где терял половину смысла, но продолжать мог долго, разгорячённо, пряча все страхи и тревоги в путанных логических цепочках рассказа, о котором никто не просил. Я заткнул его рот на очередной гласной, тяжестью валясь ему между расхлябанно-свисающих ног; он тянул воздух с тяжёлым межзубным вдохом. - Ты бы просто мог сказать, чтобы я замолчал, – чувствовал, как расслаблялись чужие колени. Он смотрел с какой-то иронией и нежностью. Его долгое молчание было редким и в такие моменты Тихон казался взрослее, со своими мыслями выше уровня небосвода, над Большой Медведицей. Он затянул меня в осторожный поцелуй. Без привкуса спирта и ошибки, как первый, без растерянного стука резцов как второй, не трещащий на языке моментной ребяческой храбростью, как третий. Зелёный, красный, синий– мигали лампочки; он, словно чувствуя их возгорающе-угасающий ритм, с каждой комбинацией углублялся жмурился, будто держал на привязи беспорядок в собственной голове. Ложа ладонь на чужое, обтянутое грубой джинсой, колено, я каждую следующую секунду ждал его испуга, но её не последовало. Увлёкшись, он бессознательно, лёжа подо мною, мерно, в такт, толкался бёдрами вверх в попытках унять наливающееся возбуждение. На пробу соскользнул от нижней губы вниз, к подбородку, шее, отворачивая воротник. Там, где кожа нежнее, чувствительнее. И, кажется, угадал. Тихон, неузнаваемо для меня, засопел, застывая с полуотрытым ртом. Непривычно натыкаться при прелюдии на кадык. - Какой ты у нас, оказывается, ранимый, - смеялся в ложбинку между ключиц. Севастьянов фыркнул, а потом резко перехватил ногами за талию, в один кувырок меняя наши позиции, устраиваясь сверху. — Это мы ещё посмотрим! – горячим шёпотом заявил он: заигравшийся, балдеющий от собственного образа, Тихон ёрзал, исходя на дрожь от одного лишь осознания произошедшего. Как далеко всё может зайти? Как… Стук. Напористый, продолжительный и совершенно наглый. - Сонька! – Тихон дёрнулся от неожиданности, чуть ли не слетая вниз. - Она не уйдёт, её ни щеколда, ни ёж противотанковый не остановит. Я открою, ты бы прикрыл, это, как бы помягче… - не найдя синонима, он нашарил свою кофту, метко швыряя мне меж ног. Сам же одёрнул свитер по колени, до треска. - Салют! Там салют показывать будут! Пошли смотреть! – пищала девочка, таща бедного осоловевшего брата то за одну руку, то за другую. Он благосклонно улыбнулся и повернулся ко мне мол «ничего не могу сделать, сам видишь, салют». - Потом продолжим…- теперь настала моя очередь подбирать вменяемую аллегорию дабы не ранить юный ум. Метнув взгляд на узор, ляпнул: - …оленей рассматривать? - Я уже одного рассматриваю. В следующем году, Тём. Пойдём, Сонь,- он подхватил сестру на руки под её восторженные визги, унося с собой томный бархат этого момента.       В комнате стало светлее до некомфортной рези в глазах. За окнами загремела пиротехника.