Τύχων - «судьба»

Тихон Севастьянов

На часах около половины седьмого утра, рассвета ещё не видать, только серо-голубая дымка лежала на районе; поодиночке горели оранжевые квадратики света, в соседнем окне мигал разноцветный треугольник. Я сидел за заснеженным пластиковым столом — по весне папа выходил сюда на перекуры. Выскреб его блюдце для окурков- парочка всё-таки успела примёрзнуть, на её место поставил чай и тарелку со вчерашним «прошлогодним» пирогом. -«На холоде окончательно отсыреет, » — подумалось мне. Из чашки валил густой белый пар. Поёжился: выбираться на открытый балкон в куртке и тапках на босую ногу — идея не самого взрослого человека, но больно уж хотелось. Мама, завидев как в шесть утра жадно нагребал остатки пира, сказала, что я дурачок и невежливо есть в одиночку. Невежливо — не доедать пирог, поэтому всё честно. Украденная шоколадная конфета дубела на январском морозе, руки у меня стремительно приобретали сначала красный, как грудка у снегирей, оттенок, медленно переходя в благородно-синий. На белой обкатанной дороге замаячили яркие жилетки дворников, нещадно скребущие по заледеневшему асфальту, точно дятлы, долбящие дерево в поисках съестного. Я почти не спал: сначала мы встретили Новый Год, потом Женька, вдоволь охмелевшая, решила внести немного тропического настроения: пошла вскрывать принесённый кокос молотком и смекалкой. По звуку казалось, что она вместе с бедным орехом собралась расколоть и потолок этажа снизу. К часу, вдоволь утолив жажду кокосовым молоком с привкусом ржавых отцовских гвоздей, Женя сообщила что «засиделась, и ей пора к Стасику» и, едва застегнув правый ботильон, ушла. И всё будто бы утихло: на кухне стоял перезвон тонконогих бокалов для шампанского, папа спал, утонув в ветхом кресле, по телевизору в гостиной выступала безымянная певица в блёстках, немо открывая рыбий рот в микрофон; Соня дежурила у ёлки. — Мам, а Дед Мороз придёт? Мама! — дёргая её за подол, не унималась весь вечер. -Мам, а если придёт, я его подожду! Сейчас посплю, а ночью буду ждать! — Ты если его ждать будешь, он ничего не подарит. Он увидит, что ты не спишь и уйдёт к другим детям. Правило такое, уж извини, — попытался спасти ситуацию я; мама улыбнулась — лет двенадцать назад она говорила тоже самое мне. Но, видимо, в этом мире не сдаются двое: русские и Соня, уложить её удалось ближе к трём. Мы спали с Артёмом импровизированным «плацкартом»: он — на моей кровати, гость всё-таки, я — под ним, занимая матрас и покрывальце. Он уснул ещё в пол первого, после ухода Женьки, и всё, что оставалось мне — это слушать его сопение, прислонившись к кровати спиной. Гирлянды устало перемигивались красным и синим, соседи сверху закруглялись с пятым альбомом Сердючки, кто-то за окном заорал «Славик, давай!» и от дома вверх рванулись несколько пиротехнических ракет с рассекающим морозный воздух свистом. Артём дёрнулся во сне, салют расцвел оранжево-жёлтой астрой, осыпался звёздами и всё стихло. В этих нескольких секундах гула я искал ответы на свои вопросы, то и дело оборачиваясь на Волкова. Казалось бы, я получил ответы: Артём не шутил и вполне серьёзен, и мои странные, щекочущие нутро чувства в его сторону — не одноличные. Кто мы друг другу? Может, я что-то упускаю. Волков был в отношениях с шестого класса, я — ни разу, и неизвестность мучила. Утро было сумбурным, слишком давящим на уши: я выпил три чашки сладкого кофе, но так и не проснулся, Соня с пяти утра яростно рвала цветастую упаковку, Артём одевался в прихожей. Мама сообщила, что через два часа поедем на дачу. И когда я провожал его, сонный и в тапках на босу ногу, он лишь мимолётно коснулся губами щеки и умчался вниз по лестнице. Стоя, растерянный и раскрасневшийся, я лишь думал, что это его невербальное «да». На даче Интернета не было. Там, как говорил папа, вылезая из «копейки», дышали лёгкие и мозг от всего этого «городского». Мы созванивались несколько раз, но в доме не было особо укромного местечка чтобы хорошенечко всё обговорить, а на улице телефон быстро разряжался. Все каникулы я проторчал на даче: убирал снег, готовился к ЕГЭ и лепил Соне бесчисленное количество снеговиков и замков дабы хоть как-то занять себя и её. В город я мог приехать уже артёминым… Парнем? Крутил это слово в голове и никак не мог привыкнуть — словно вырезанное из американского журнала и нелепо прилепленное на самого Артёма. Не шло и лишь на хохот пробирало. Дальнейшая мысль о том, что люди в отношениях по идее должны заниматься «любовью» вгоняла меня в краску на каком-то инстинктивном уровне. Этот вопрос я развивал по ночам, устремляя руку с телефоном в звёздное небо, надеясь, что «ешка» потянет мой запрос в режиме «инкогнито». И даже когда мне удавалось худо-бедно прогрузить страницу поиска, то сайты не понимали моих скромных запросов или, не церемонясь, предлагали соответствующие ролики с коричневыми пиксельными квадратиками (дальше у меня не грузилось). Ставить эксперименты над собой я тоже не рисковал: адекватного душа тут не было, а перспектива заниматься самопознанием, стоя по щиколотку в пластиковом тазу не привлекала никак. На пятый день я сдался и хотел уже переложить всю ответственность на Артёма, но вряд ли тот имел подобный опыт. С девушками -несомненно, но тут немного другая ситуация. Такие размышления щекотали нутро, заставляя сжиматься что-то внутри. Укутанный в тяжёлое одеяло с головой, иногда лез рукой под свитер, пытаясь понять: «а будет ли мне приятно?» Все прочитанные мною статьи (целых десять!) говорили о «эрогенных зонах» и «точках удовольствия», но как бы я не оттягивал ворот — ни точек, ни зон не находил, а лишь слепо елозя пятернёй по безволосой груди. «Какой ты у нас, оказывается, ранимый.» Тогда же я чувствовал! В моей комнате, в самый канун… Зажмурившись до боли, вспоминал траекторию артёминого рта. От губ и ниже, под колючий воротник, куда-то к плечам… Руками едва ли повторишь ощущения, но колени уже подрагивали. Где-то на поверхности, вне моей одеяльной палатки, что-то скрипнуло, и я молниеносно выдернул руку, наигранно засопев. Это Соня перевернулась на другой бок в кровати напротив. Я вжался носом в настенный ковёр, сбивчиво дыша пылью и нафталином и надеялся уснуть, но тяжесть внизу не давала покоя. До всего этого мастурбировать хотелось редко -не было особо на что, только в редкие моменты, под впечатлением какого-нибудь эдакого фильма, не более. Сейчас бы было как нельзя кстати, но потом идти мыть руки через три коридора… Наверное, ещё никогда я так не хотел домой.        В Питер мы вернулись в последний день каникул, поздним вечером, что оставалось только помыться и спать. Проснувшись на следующее утро в пять, я три раза собрал и разобрал рюкзак, поел, не глотая и рванул с рассветом, обогнав собственный автобус. Следующая неделя, как издевалась, сразу началась с профильной литературы. На умытой с каникул доске красовалось витиеватое «А. Белый: жизнь и творчество». Инга гнусавила себе под нос «Деревню», вытягивая губы трубочкой на каждой его «о» — под этот аккомпанемент писали конспект. С Артёмом мы пересекались в сумбуре -несколько минут перед уроками, после — на переменах выхватывал его макушку. В переписках он был скуп на эмоции, иногда жаловался на «скучные интегралы-сколько-можно». — «Запишите перечисленные города России в порядке повышения в них средней температуры января, начиная с города с самой низкой температурой, » — прочитал я задание Артёму: география была моим любимым предметом — на ней мы с ним в равной степени ничего не понимали, — ты был в Твери? Там холодно? — А ты был в Краснодаре? — Волков перечитал задание, — в январе? — Нет, а ты в Чите? — спросил под стать его деловому тону, — зря, Тёма, такой популярный город, о нём, видишь, даже в книжках пишут! — Что вы в пятом ответили?..- просипел через парту Емельянов, видимо, первые четыре поставив от балды. — В пятом?! Мы первое решаем в две головы! — я прошелестел до пятого задания, — «Учащиеся нашли в интернете информацию о том, что в Казахстане в 2015 г. было добыто 91 млн т нефти, при этом показатель ресурсобеспеченности…» Им делать нечего было, этим учащимся?! — Три тысячи девятьсот тринадцать миллионов тонн. Впиши и клювом не щелкай, — Волков подсунул мой бланк, — что? Логика. — Тогда пиши первой Читу, — махнул на него рукой. — Тоже логика? — Не-а, я глупый. Но везучий, доверься, — я принялся переписывать ответы соседа. И это был бы обычный вторник, не приземлись артёмина рука мне на колено. Большой палец, закольцованный в грубый металл, выписывал по коленной чашечке узоры, вызывая щекотку. Сам он смотрел в макушки впереди. — Ты сегодня не хочешь со мной домой вместе?..- начал приглушённо я, но оборвался из-за Кира. — Пацаны, а вот в четвертом, где Владивосток, вы чё ответили? — Репетитор, — отчеканил Волков, но руку не убрал: я поспешил спрятать его касание от других, посильнее натянув свитер. Кирилл, обидевшись, повернулся к задним рядам. До пятницы я задавался одним лишь вопросом: если мы с Артёмом действительно перешли на новый уровень отношений, то почему ничего не менялось? Или как это должно выглядеть? Решая этот вопрос, я пересмотрел несколько фильмов на ЛГБТ — тематику — первые, что выдала поисковая строка. Всё заканчивалось грустно, кто-то обязательно страдал и умирал. Добавив к запросу «российский гей-фильм» — меня исправили на «российская гей-драма». Почему именно драма? Мне обязательно страдать, чтобы быть геем что ли? В зарубежных фильмах есть хеппи-энд, у нас — сплошная чернуха. Для успокоения включил порнофильм через «инкогнито» — там хотя бы никто не умирал. В своё время я насмотрелся мелодрам и комедий с романтическими линиями — и там всё ясно: познакомились, потом нарезка из прогулок, поцелуй, секс и свадьба. Предпоследнее у меня почти случилось, поэтому для себя ознакомился с ситуацией однополых браков в России. Вернулся к порно, с ним хотя бы всё яснее было. Надо в обязательном порядке оторвать Артёма от его математических геометрий и поговорить о более важных вещах: например, как он думает копить на нашу свадьбу в Германии? Пока засыпал — думал: может, я и секса настоящего боюсь, потому что в России от него все геи сразу умирают, как принято у богомолов при спаривании. Не зря же все фильмы грустные?

***

— Тём, как думаешь, я умру? — спросил, как мне казалось, ненавязчиво, когда мы остались одни на дежурстве. — Когда-нибудь — не исключаю. — хмыкнул Волков, методично оттирая мел с доски. — Нет, ты не понял, — хотя я сам не до конца понимал, — если буду геем, то умру? — Как Фреди Меркьюри? — он изогнул бровь, — ты можешь и умудриться, а так не должен. А чего ты вдруг тебе умирать? — Я ни одного фильма весёлого не нашёл, где такие…как мы с тобой счастливо жизнь как-то заканчивали. Я переживаю за наше будущее. — попытался придать голосу серьёзности. — Ты родился в России и собираешься поступать в театральное. А о будущем решил только сейчас задуматься? — его вопрос звучал риторически и обидно. — А ты будто не задумывался, ишь какой…- я надулся, борясь с желанием садануть ему тряпкой по лицу. — Мне нравится представлять будущее с тобой, Тих, — на этих словах, когда его голос чуть потеплел, я инстинктивно бросил взгляд на дверь, — но будь реалистом: мы рождены у гомофобных родителей, учимся среди таких людей и будем жить в таких условиях, скорее всего, всю жизнь. — от его слов стало неприятно. — В Европе по-другому! — на эмоциях выкрикнул я, — давай уедем, а? — Ага, в Амстердам, — прыснул Волков беззлобно и, отлипая от доски, опёрся о парту учителя, — Тих, какая тебе Европа? Там жилье дорогое, и питание, и язык учить надо. Оно тебе надо? — Ты в меня не веришь?! — я бросил мытьё полов и встал напротив, повторяя его позу, — я, между прочим, английский знаю не хуже некоторых! И учусь быстро! — Остынь, — Артём дунул мне в лицо, убирая кручёную прядь со лба, — я ценю твоё рвение, но давай пока побудем в сегодняшнем дне и без поспешных выводов… — Ты просто трусишь! Если у меня есть чувства и я хочу их показать, то чего мне себя ограничивать, бояться там кого-то?! — выдал с вызовом, наблюдая как Волков лишь улыбался: — Так показывай их мне. — Это уже интимная лирика, а я говорю про социальный аспект! — Тшш…- он приблизился, поддевая губами мой поджатый рот, заставляя расслабиться, — всё хорошо, не кричи. — Почему мы так редко видимся? — выдохнул я, теряя пыл. — Я занят репетиторами, так получается. Ты тут не при чём. — Почему всё так невовремя?! У меня ЕГЭ, у тебя, ещё и математика! Я и так её не любил… Давай в село укатим? Там учится не надо, будем на сеновале жить, как при Льве Толстом! Ну ты сам представь: красота вокруг, лесочки-речушки и ни-ко-го! — Тихон, ты дурак, — Артём засмеялся, — я никуда не денусь до лета от тебя. Только давай без эпатажа: биться в дёсны при одноклассниках не будем, хорошо? — А так хотелось! — я закатил глаза, наконец сдаваясь ему в поцелуй. С каждым разом это давалось всё легче и обыденнее. Так прошло ещё недели две, отличающиеся только цветом свитера под школьной формой и темами уроков. Праздничный пыл утихал, к концу января разбирали ёлку в актовом зале, сматывали гирлянды в тугие чёрные жгуты, кто-то начинал подковыривать ногтем бумажные снежинки на стёклах; девочки начинали оговаривать свои выпускные платья на переменах между контрольными, хотя до него ещё целое ого-го! Даже снег начинал надоедать: в декабре им прям не надышишься, а тут валил круглыми сутками, а никакой радости. Вальс нас оставили репетировать в преддверии февраля: чудом Глафира Матвеевна подействовала на физкука своим старушечьим обаянием и теперь мы, орава из двадцати с хвостиком человек, в спортивных штанах (потому что нормативны) и свитерах (потому что холодно) распространяли феромоны, незамаскированные «Рексоной». — А чё так рано?! — возмутился кто-то из галдящих. — Дети, пожалуйста, потише, я же говорю…- мягкость голоса классного руководителя тонул. — Позатыкали рты, кому сказано было?! Емельянов, я тебе!..- Света быстро нашлась, выскакивая из общей толпы. — Светочка, ты чего, прости Господи… Ребята, мы должны уже что-то думать с музыкой для вашего танца, чтобы все довольны были… — Под «Медлячок» будем, свежак! — ободрился Алёхин, нашаривая телефон, но его быстро затюкали. — А давайте под ту, красивую, из «Сумерок»…-предложил девичий голосок. — «Ласковый зверь» — классика! — Да хоть под «Бутырку», я отказываюсь! Для девок всё это оставьте, пацанам это не всралось! — кривил губы Кирилл. — А это мы ещё до распределения пар не дошли, то-то веселье будет!..- присвистнул я Артёму в ухо. — Главное чтобы не с Морозовой, остальное — мне поровну. Учи-не учи, а всё равно лажа выйдет. На то мы и 11-"В». — Ты что?! — я постарался посмотреть на Волкова так, чтобы он сразу всё понял. — Это не рядовой праздник, а целый ритуал, традиция, прощание с тем самым «светлым и беззаботным»! Алёхин в брюках будет даже, представляешь как всё серьёзно будет?! Артём не особо проникся, а лишь прыснул. — Больно ты всё романтизируешь. Ну выйдем мы, девочки своими платьями похвастаются, покружимся и всё. Только время зря тратили на репетиции, лучше бы дополнительные задания сделали. — Ты чё, Тёма, девок лишний раз потискаем! — вклинился Кирилл, подтягивая спортивки. Волков отмахнулся от него, но зачем-то ещё посмотрел в мою сторону. Репетиции обещали быть весёлыми.