Τύχων - «судьба»

Тихон Севастьянов

Репетиции начались со второй недели февраля — в магазинах только-только начали появляться «валентиновская» атрибутика и полки становились всё более пурпурно-красными. По злой иронии Свету поставили в пару с Волковым — якобы, до её почти метра восьмидесяти сложно будет дотянуться нашим недорослям. Мне ожидаемо отдали Асю, так как вровень мне по росту шёл только Егор Дёмин, друг Кирилла, троечник, «оффник» и сам по себе человек безалаберный. Наш последний разговор с Асей в прошлый раз кончился неловким признанием в чувствах с её стороны. Первые попытки вальса происходили отвратительно: сначала Зуева, одна из культактива и ответственная за все наши неловкие флешмобы, сейчас безуспешно крутила одно из жертв-мальчиков чтобы сообразить хоть какую-то пластику с его рук и каждые три минуты отбегала сверять наши трепыхания с видео, которое было образцом. — Глафира Матвеевна, как я им объясню движения, они же «деревянные», им классический танец не даётся! — наконец не выдержала она. — Мы сто раз туда-сюда, а даже минуты не выучили. Я — пас! — Надо хореографа нанять, как в частных школах! — предложила Света, скидывая с себя руки Артёма. — Только скинутся надо, они «за спасибо» не работают. И не затягивать, потому что к апрелю там спрос будет — придётся кредит на школу брать чтобы оплатить. Потому что по-другому лажа какая-то выходит. — А я чё, нанимался вам тут плясать? Ещё теперь и бабло своё тратить на это?! — плюнул Кир. — Светочка, значит так сделаем, — Глафира Матвеевна ловко подхватила пухлой рукой опешившую Морозову, — ты поищешь нам хореографа, потом мне обязательно отзвонишься, мы ещё вместе с директором подумаем, да… И за ленточки не забудь, мы их закажем, конечно, но денежки уже бы и собрать…- глазами бедная староста класса безмолвно передавала все матерные слова Великого и Ужасного. — На сегодня всё, дату следующих репетицией вам Светочка обязательно сообщит. Казалось, на секунду я увидел как именно смотрел герой Достоевского на старуху-процентщицу. — Лафа-а! — протянул Кир довольно, потягиваясь, — свобода и анархия, пацаны, до весны никто этим вальсом трахать не будет! -…Хореографа… Я гребу где их искать?! Карга…- Света, погружённая в свои мысли, уже начала доставать зажигалку, но вовремя спохватилась, — ещё и с Волковым! Вот уж спасибо, чего ж вы, сразу с Емельяновым меня ставьте! -Так давай поменяемся раз тебе неприятно. — Артём встал с мата, выхватывая у неё зажигалку и кидая мне. — Ты — с Калининой, я — с Тихоном. — Идиот. Оба! Дай сюда, — она выхватила трофей и ушла со спортзала. — Странная, я ведь со всем сочувствуем предложил. И не самая плохая идея, между прочим, — он дёрнул меня за рукав, становясь в позицию, — как там: «когда-а уйду-ут со шко-ольного двора-а»… И закружил в не очень старательный танец. Я поддался его стёбной манере, но терялся, сжимая его ладонь, большим пальцем чувствуя холод кольца. Пацаны оценили пародию, довольно гогоча. Артём мычал себе под нос, перебирая ногами и легко ведя за собой. Мы прервались ровно на той секунде, когда ещё миг — и шутка бы нехорошо затянулась бы. — Может Севастьяна и правда в бабу нарядить? Гляди как смотримся! И Морозова пилить не будет, а, Тёмыч? — хохотнул Егор. — Ты чё, Тиха не педераст чтобы в юбке плясать! — одёрнул его Кир, — хотя идея неплохая… — Это тебе не Германия. — послышалось над головой тёмино тихое, но чёткое. Я же сидел, сжимая руку в кулаке будто его прикосновение было юрким мотыльком. На литературе, читая стихи какого-нибудь героя-любовника всё чаще прогонял их строки, пытаясь для себя эту самую «любовь» объяснить. С головы не выходил наш разговор после спектакля: — Знаешь, я чувствую к тебе тоже самое, что и ты к театру, к своей скучной литературе и всему такому… — То есть, любовь? А правильно ли я назвал это чувство? Изучая Пушкина, мы много раз анализировали его любовные терзания, ревностные порывы… Но ничего из его произведений не откликалось. -«Может, они поэтому столько и писали про любовь, эти творцы «серебрянного века», потому что никто нормально объяснить не мог? — как-то подумалось мне на эссе. — Любовь — это что-то настолько деструктивное и неподдающееся логике, что никто за время существования письменной грамоты не смог охарактеризовать её едино. Для кого-то это — поцелуй Бога, пение нимф и муз, для кого-то — «ну, прикольно». И каждый окажется прав ибо любовь — то чувство субъективное и личное». Нимфы мне ничего не пели, музы -тоже. Артём — мой друг, в первую очередь. С большой витиеватой буквы. С которым у нас не заканчивались темы и всегда вовремя пересекались ехидные взгляды когда кто-то косячил. Моя симпатия к нему — не замена тех отношений, что мы строили с младшей школы, это — чудесное их продолжение. Мне нравилось сидеть с ним на переменах и просто наблюдать как он в последний момент решал домашку репетитора и объяснял какие-то математические штуки, рисуя одни лишь ему понятные схемы; нравилось вместе не любить географию, обсуждать какой-то сериал, который обязательно кто-то из нас не досматривал до конца и бессовестно раскрывал все твисты сюжета. Мне нравилось с ним целоваться, думать о его руках на себе по ночам и балдеть как всё сжималось внутри при одной лишь постыдной мыслишке. Нравилось представлять его имя на языке — как в конце, с грубой «ар», она скатывалось в мягкое «тём». -«Дружба — это когда ты не хочешь наяривать на кого-то. Влечение — это когда ты понаяривал и попустило, а вот любовь — это когда три ночи подряд дрочишь, а из головы эта тупая Маринка не идёт всё равно!» — как-то изрёк порядком налакавшийся Емельянов. Я с неприкрытой нежностью посмотрел на свою «Маринку».

***

Календарь отсчитывал последние февральские дни: давно были съеденные даренные на четырнадцатое число шоколадки и конфеты, отгремели поздравления «мужского дня», про носки и гели для бритья было традиционно пошучено и подарено. Снег лежал белой надоевшей коркой, в воздухе, сквозь шарф, мерещился солнечный весенний воздух. Сегодня у меня был свой редкий праздник: Артём, лениво отталкиваясь носком от пола, раскручивался на моём компьютерном стуле; подсыхала румяная домашняя пицца, пахло столовой — этот запах мы принесли на форме и в портфелях; со старенького монитора транслировался ролик — это некто вещал про обновления в мире видеоигр. Я же, аккурат между артёминой рукой и тарелкой, переписывал его алгебраические пояснения. Изначально мы собрались для разбора определённых интегралов — Волков, голодный и злой после двух дополнительных по английскому, первый час добросовестно объяснял мне тему, исписал десять страниц черновика. После вошла мама с выпечкой, шепнула: «ешьте, мальчики» и так же тихо испарилась. Последняя мотивация быть гением точных наук испарилась. Артём, набив рот, смилостивился и разрешил переписать все его старания, оставив надежды научить меня уму-разуму. — Как у Светки с поисками хореографа? — поинтересовался он, вливая в себя газировку из банки. — «Завтраками» Глафиру Матвеевну кормит, думаю, к апрелю только кого и найдёт. А чего спрашиваешь? — Думал подучить тебя, — буднично пожал плечами Артём, отпивая ещё. Я от его слов аж писать перестал, глянув на него с неподдельным изумлением: — Меня?! Ты?! Я — человек кино и театра, на курсы вокала хожу, со спектаклей не вылажу!.. — Вы с Калининой как две подружки на продлёнке крутитесь, — он отставил банку, — она тебя ведёт будто. Никакой мужественности. Глаза мои округлились сильнее. Конечно, то что Артём быль «нулём» в вальсе — это я преувеличил. В пятом классе его отдали в какую-то жутко дорогую секцию бальных танцев в центре, куда он ходил до седьмого класса, пару раз выступал на городских праздниках, а потом бросил, посчитав «несолидным». — Ну а что, я её как Кирюха зажимать должен? Тискать за что попадётся? — Я не про это. — он закатил глаза и решительно встал, протягивая мне руку. — Потом допишешь, давай я покажу где ты лажаешь. — А что-то поприятнее предложить не можешь?! -скривился, но руку всё-таки дал. — Тебе уверенности в движениях не хватает… — Это мне не хватает?!.. — Я тебе рот чем-нибудь заткну, умей слушать. — на этих его словах я инстинктивно глянул на запертую дверь. — Веди её за собой более широким шагом, не следуй за девочкой. Умей быть флагманом и привыкай что сначала- ты, она — за тобой. И плавно, это не чечётка. Квадрат помнишь как? — он был не намного выше меня, но сейчас, заново влезая в свой статно-балетный образ, казался недосягаемым. — Помню, не дурак. С какой начинать ноги? — фыркнул напускно-раздражительно, смотря в пол, на носки. — Я — с правой. Начали. Раз…- он вытолкнул меня грудью на середину комнаты и потащил, окончательно сбившегося, под ладный счёт. — Ты же не Ася, погоди! — я едва распутал собственные ноги. — Это нечестно! Я всё помню, дай собраться! Причём вообще мужественность в танце? — Вальс — это классика. Формула, где всё уже придумано до тебя. А ты эту классику коверкаешь. — А я виноват?! Это школьный вальс всего-навсего! Твой педантизм когда-нибудь убьёт человека, клянусь тебе… — я выпрямил спину, понимая что с его педагогическими порывами спорить сложно. — Я начинаю. Раз… На «два» я потерял счёт: Артём смотрел поверх моей макушки, собирая между бровей едва различимую морщинку. Сосредоточенный донельзя, и оттого казавшийся взрослее своих лет. — Ты будешь хорошим экономистом, Тёмка. У тебя вид такой, что сразу хочется в долг дать. — Я не этим буду заниматься. Следи за ногами, ты «восьмёрки» крутишь. — Твоей партнёрше повезло с партнёром, — думать о вальсе хотелось в последнюю очередь. — Моему партнёру повезло с партнёром. Хуже звучит, да? — он остановился, наконец смотря прямо в глаза. — Для экономиста — сойдёт. Чего встал? — Да. — У меня тоже. Дотанцевались, блин. Я заговорчески покосился на дверь. Медная щеколда пресекала всякое внедрение Сони и мама не позволила бы ей, наблюдая как мы натужно решали математику. Точнее, очень старательно списывали. — И как это будет? — задал, наверное, самый глупый из придумавшихся вопрос, но почему-то именно это крутилось в голове последнее время. — Это будет самая незабываемая ночь в твоей жизни, — он перешёл на тихий тон, едва удерживаясь чтобы не заржать вслед за мной. Я — потому что нервничал, Артём- потому что саркастичный мудак. — Пить для смелости я не буду, — сказал зачем-то, садясь на кровать. Как-то в фильмах на этом моменте героев «захлёстывала буря эмоций» и они «утопали в страсти» под Троя Сивана. Артём сел передо мной на корточки, подвергая опасности школьные брюки. — Тебе и не надо. Потом укачает. Мне на секунду поплохело от осознания физиологии такого интимного момента. У нас нет сценария. Мы с ним — два подростка, как правильно сказал Волков, взращённые в любящих, но гомофобных семьях. Он умел целоваться лучше меня, но, скорее всего, так же не до конца понимал как это работало. — Что ты чувствуешь сейчас? — задал он совсем не подходящий для его образа вопрос. С каких это пор Волков рассуждал о чувствах? — Неловко мне, — выдал быстрее чем подумал, — и волнительно. Это как с тарзанки прыгать. Я хочу, но почему-то остаюсь песок на бережку пинать. Я хочу, но мне не хватает… храбрости. Как у льва из «Изумрудного города». — Ты прыгнул тогда? С тарзанки. — Женька в почки пендель дала — прыгнул. — Хочешь, я побуду твоим Гудвином? * — Артём положил руки на мои колени, большим пальцем толкаясь между них в попытке раздвинуть шире. — Я не хочу чтобы мой первый секс был ролевой игрой по детской сказке, умоляю тебя. — Тогда просто закрой глаза. — он перекрыл поле зрения ладонью. Стало не по себе. В эту секунду я боялся много чего: постучится мама (хотя она не постучалась бы), что в комнате есть скрытые камеры (хотя семья Севастьяновых едва потянула плазму), что… — Просто расслабься. — голос Артёма звучал на уровне левого уха. И я послушал его. Волков умный и хитрый, а ещё он никогда не навредит мне. А ещё… Спиной я почувствовал покрывало, грудью — чужую руку, разделывающуюся с пуговицами школьной рубашки. Пальцами той кисти, что до этого закрывала глаза, он скользнул вниз по лицу, указательным и безымянным проталкиваясь между губ. После — поцеловал. Не так, как обычно. Сразу — и вглубь, стукаясь резцами. Я проваливался в темноту его ладоней поверх век, будоражился от мысли что сейчас это его руки. Те, за которыми я наблюдал последние несколько месяцев: запачканные в чернило ручки и закольцованные в грубое серебро. Пишущие остроносые единицы и тонкие «А», похожие на маленькие Эйфелевы башни. От него пахло каким-то дорогим парфюмом — позволял кошелёк и эго. Мне нравилось все, что было связано с Волковым. И от этой простой, но важной мысли становилось волнительнее. На этот раз я не дёргался когда тугая молния брюк поддалась; не испугался руки под бельём. — Я могу… Сделать что-то для тебя? — спросил, наконец, наконец открыв глаза: Артём сидел на коленях, между моих ног. Нестриженные с осени волосы тёмно-пепельные волосы падали на белёсый лоб, глаза — истинное грозовое небо или скорее морская вода, отражающая непогоду. Я не имел ни малейшей инструкции как делать это «правильно» — так, как у актрис с тех фильмов или его бывших девушек; не знал надо ли преданно смотреть в глаза, издавать ли звуки, а если и да, то какие… Долго не решался, приоткрывая рот точно растерянная аквариумная рыба. Возбуждение отступило, наступила полная растерянность. Член давил на нёбо, приходилось держаться на полувдохе. При этом я старался пустить его глубже, тянул носом воздух, подавляя рефлекс. Моим ориентиром служило чужое дыхание: тяжёлое, с проскальзывающими вздохами, тихими стонами на выдохе — Артём делал всё тихо и неясно: влияла так возможность спалиться или сам по себе был человеком негромким. — Я не могу…больше… — услышал над головой. После — слабая попытка отстранить за волосы. Сперма смешалась собственной слюной, отчего было слишком вязко и непонятно. Сел, растерянно подбирая в ладони всё то, что капало со рта. Он смотрел на меня, наверное, подбирая нужные слова. — Всё нормально, — я наскоро вытер лицо ладонью, попытался улыбнуться, но вышел скорее растерянный оскал. Мы посидели в тишине несколько секунд и после я сам поцеловал его, неуклюже соскальзывая на нижнюю губу из-за какой-никакой, а разницы в росте. Он попросил лечь на бок и от этого внутри похолодело. — Сам себе не пробовал? — буднично поинтересовался Артём, отвлекаясь на рюкзак. Всё начало походить на подготовке к какой-то медицинской процедуре. — Я что, педик по — твоему? — готовить это со спущенными штанами, конечно, иронично, но мне смешно не было. — Пробовал. — Кто бы сомневался, Тих. Я в тебе — точно нет, — он спустил мои брюки до щиколоток, а сам пристроился сзади по принципу «большая-маленькая ложка», — дыши чаще. — Я и так…- фраза застряла в горле на гласной: распирало. Не так, как самому себе. Ни на что не похожее. Чувствовал его дыхание на затылке: разгоряченное, тяжёлое; то, как второй рукой оттягивал собственное бельё, мазал; ощущение инородного предмета, жжение, давление изнутри, не дающее нормального вдоха. Словно тебя имели под самую диафрагму. Мне хотелось применить слово «фантастично» — потому что каждая новая секунда была тем, что я прежде не испытывал; нравился момент близости и того, что сейчас Волков как никогда рядом, что он внутри; пёрло от силы его тела, от того, что характером исходил каждый толчок; просто то, что это был он. Все закончилось не так, как полагалось в романтических фильмах: мы не проснулись в огромной белоснежной постели, не смотрели томными взглядами друг на друга, я не уходил в его рубашке на кухню, не готовил кофе. Покрывало на кровати было скручено в гнездо вместе с моими брюками, левым носком и тёминым пиджаком. Вспотевшие, с липкими руками, сначала прибирались после себя, а потом по очереди ходили в ванную смывать сперму с одежды. Волков распрощался с моей мамой, едва сунулся в ботинки, забыл у меня тетрадь и ушёл. В комнате стоял спёртый запах чужого парфюма, пота, столовой и поднятой пыли. Поспешил открыть окно — морозный ветер хлестнул по лицу, приводя мысли в порядок. «Дорогой дневник, на календаре двадцать восьмое февраля две тысячи семнадцатого года — сегодня был мой первый раз. Трындец.»