Τύχων - «судьба»

Тихон Севастьянов

      Снег к марту уже казался несвежим, затасканным, цвета воробьиных крылышек, сочился водой под ботинками и всё сильнее хотелось расковырять его до асфальта, до земли, первых несмелых росточков травы. Пока ещё голые ветви вели перестук, проклёвывались первые почки. Раздевалки уже пестрили яркими девчачьими курточками, кожанками и ветровками на смену дутым пуховикам. Всё чаще светило солнце, грело тетради, подоконники. На первом этаже — разводы и недовольные уборщицы, тягающие грязь сырыми тряпками. Времени у нас с Артёмом было всё меньше: началась усиленная подготовка, были известны даты первых экзаменов. За первые две недели мы встретились пару раз — как оказалось, секс это дело очень долгое и нервное когда происходило между решением пробников и репетиторами. В моей голове роилась туча мыслей, но думать их было катастрофически некогда. — Тём, — заговорить с ним удалось к пятнице второй недели, на дежурстве, — а ты своим рассказывать будешь о нас? — Надо? — он поднял усталый взгляд. — Нам лишние проблемы ни к чему. К тому же, ты не знаешь как жизнь сложится, а уже наговоришь лишнего. Не спеши. — Я хочу рассказать как минимум о себе, — начал рассуждать вслух, гоняя пыль по полочкам, — это моя семья всё-таки. Мне не нравится скрывать от них что-то. Я хочу быть настоящим. В противном случае… Что мне делать? Переименовывать тебя в «Анну-Тамару», ставить пятьдесят паролей… — Я могу не писать тебе ничего такого, что может вызвать подозрения… — Нет! Тогда это будешь уже ты! Я не хочу чтобы ты думал как бы написать «более правильно»! — я повернулся к нему, готовый огреть шваброй. — Разве ты не задумывался о будущем? — Пока ещё ничего не понятно, Тих, — вёл он, — давай не будем забегать вперёд. У нас есть время до выпускного, я постараюсь уделять нам больше времени, но и ты должен готовиться, сам понимаешь. — Понятно, — от меня это звучало так чуждо, что аж поплохело, — тебе у репетитору на шесть, я домою, иди сам. Волков пожал плечами, не имея сил спорить, отдал мне ведро и вышел.              Суббота неожиданно получилась слишком насыщенной: приехала Женя. Хоть и без сыновей, она всё равно занимала своим присутствием всю квартиру сокрушениями о дорожных пробках; на диване богатым ковром расстилался её полушубок, на полу под вешалкой — лаковые вишнёвые сапоги. Она расположилась на кухне, силком оторвала меня от тестов по «Войне и миру», накормила привезённым тортом и подарила Соньке очередную куклу. Мама спрашивала её про Стасика, внуков, Женя же предпочитала рассказывать о новой должности в юридическом отделе.       Севастьянова-старшая была гордостью семьи, потому что имела всё то, что считалось «успехом»: работу, заботливого небедного мужа и двоих детей-погодок; она водила автомобиль, не зависела ни от кого, жила отдельно от родителей и являлась примером для меня. Отец надеялся, что её влияние пойдёт мне на пользу, я одумаюсь, забуду про театральный институт, поступлю на прокурора и буду жить «как все нормальные люди». Женя же, на ужас родителей, давала мне, как у Остера, вредные советы: слушать только себя, плевать что думали другие если это не уголовно наказуемо, красить волосы и ногти — можно, но только не её лаком; она отдавала свои старые футболки с «Чародейками», показывала любимые «девчачьи» мультики про храбрых Барби-принцесс, с седьмого класса поддерживала моё увлечение театром и ловко перебивала папино ворчание на этот счёт. Женя была полной папиной копией, но переиначила его черты в грамотное бунтарство. В полдень она запихнула меня на переднее сидение машины, сообщив что «хочет выгулять выпускника и «выветрить стресс». В салоне пахло чем-то ягодным, задние сидения вмещали в себя детское кресло и кучу мягких игрушек. На самом деле, я любил ездить с ней куда-либо, это были совсем другие эмоции нежели путешествия с отцом: больше свободы, можно включать дурацкую музыку, выкручивать громкость пока стёкла не начнут стучать в такт биту. Я без умолку рассказывал ей про школу, сложные пробники (Женя говорила, что мы дураки и там всё легко), как Кирилл выбил дверь в кабинете биологии, про новую учительницу русского языка с картавой «р». После, когда закончился воздух, посмотрел на сестру, невольно думая что сказанное сейчас будет похоже на прыжок с моста. — Жень, как бы ты отнеслась окажись я… Не таким? — Ты и так не такой, Тишенька, — она вдавила газ, выезжая на зелёный, — прости, руки заняты перечислять: театрал, пиццу с ананасами любишь, веришь в светлое будущее… — Не такой в том смысле что не буду как ты, ну… — я чувствовал себя бесконечно глупым и растерянным. Наверное, так оно и было. Она, не выдержав, резко свернула с дороги на первую попавшуюся парковку, заглушила музыку и мотор. — С такими виноватыми глазами сообщают про ориентацию или гонорею. Так что? — Первое. — Тиш, понимаешь, это пока возраст такой, можно легко спутать мужскую дружбу с любовью, я тоже в твои годы… — видимо, этот разговор она репетировала для своих сыновей. — Мы целовались, — я чувствовал как горели уши под шапкой. — Трезвые? — голос Жени стал серьёзнее. — И трезвые тоже. Так что думаю это надолго. Я знаю что это рискованно, мы в обществе расистов-гомофобов-неонацистов, где таким лучше не показываться и ты разочарована во мне и всё такое… — я постарался вылить все аргументы которые успел вычитать в статьях по этому поводу и уже был готов к гонению. Но вместо этого Женя лишь пожала плечами: — Это такие вещи где я тебе не указ, толку мне пугать, ты и так прекрасно всё понимаешь. Маме потом скажем, если хочешь. А вот папенька будет, мягко говоря, разочарован. Но вопрос с внуками, благодаря мне, решён, так что сильно переживать старикам утрату рода не придётся. — она повернулась и сквозь густо накрашенное лицо на меня смотрела уже не Евгения Ивановна, а Женька — та взбалмошная девочка-подросток с не унимающимся бунтом против всего «правильного», — Я в тебе не разочарована, если что. Расскажешь хоть с кем? — в голосе проскользнули лисьи нотки. — А сама не догадаешься? — я сощурился, подражая её выражению. — Думала, Артёму девочки нравятся…- задумчиво сказала сестра, заводя мотор. — Значит по-твоему я так не выгляжу?! — Ты слушал Кадышеву и Витаса на дисках, какая уж тут…- она лихо завернула за угол. — Гетеронормативность. Маму мы решили обрадовать позже, ближе к выпускному. Женя уверила, что с ней должно всё пройти гладко, ведь несмотря на имевшиеся стереотипы, она «желает деткам только добра даже если они педики». Отца побережём, у него больное сердце и ключ на пятьдесят в гараже, поэтому пока в их семье заднеприводным будет только папина вишнёвая «Копейка». Едва успев скинуть ботинки, я уже писал Артёму о признании, захлёбываясь в своих орфографических ошибках и смайликах, что успевал ставить о ходу. Он прислал мне три весёлые скобки, поздравил («пзд» — я расшифровал для себя именно как «с принятием семьи, мой дорогой и хороший»), а после написал, что завтра ему нужно кое-что рассказать.

Артём Волков

Идя вечером после репетитора, я с каждым новым шагом в промокших кроссовках ненавидел март, его сырость, подтаявший снег и грязь; ненавидел профильную математику после трёх дополнительных уроков её же в школе. Родители уже были дома: полоска белого света в коридоре, две пары обуви. Не мог понять чего мне хотелось больше: разбить голову об стену от усталости или кофе. Выбрал второе. Шум машины успокаивал мигрень, погружал в блаженный белый шум, но всю нирвану нарушила мать. — Будешь? — спросил, скорее, из вежливости. — Мне достаточно на сегодня, — она села. — Как в школе? — Норм, — я остался рядом с кофемашиной, пытаясь всем видом показать, что не готов к переговорам. — Мы с папой подумали, — началось: ничего хорошего это не предвещало, — тебе важно сдать экзамены как можно лучше, чтобы не загубить аттестат… — Вы это уже говорили, — я допил единым глотком, кинул чашку в посудомойку. — Глафира Матвеевна говорит, что я иду на золотую медаль, так что зря переживаете. — Глафира… — Классный руководитель мой, мам. — Точно. Так вот: тебе стоит рассматривать иностранные ВУЗы для поступления. Нужен аттестат и знание языка. В этой стране особо развития не добьёшься, не хочу чтобы ты губил свой потенциал. Отец уже подыскал несколько вариантов, это действительно шанс на лучшую жизнь, пойми… — Рассматривается вариант, что я не хочу? — конечно, ожидал чего-то подобного, но иногда такая подача информации раздражала. — Не рассматривается. Ты уже не маленький и должен понимать, что уже сейчас нужно думать о будущем, — отец вошёл, но, в отличии от матери, не стал садится, а лишь буравил взглядом. Я был похож на него кроме дрянного характера. — Только там у тебя есть шанс добиться чего-то в экономике, раз уж ты выбрал её. — «Вы выбрали, » — хотелось одёрнуть: уговорили идти в математический класс, заверили что экономист — это работа будущего так твёрдо, что я сам в это поверил. Тихон на это всегда говорил, что наша семья похожа на стереотипных ситкомовских бизнесменов. — Я подумаю, — не нашёл что ответить, лишь бы уйти от них. В комнате -несобранная кровать, в рюкзаке -кипа черновиков и экзаменационных тетрадок. Завтра — суббота, что означало как минимум пятнадцатичасовой сон, если начать прямо сейчас. Разделся, отложив душ на завтра — встречаться с матерью или отцом опять не хотелось. В телефоне: пятнадцать процентов, полсотни сообщений от чата «Зашкварный 11-В», ещё сорок — в «Храм имени святого Пифагора (11 мат. класс)», три — от Тихона. Странно. Обычно он обгонял всех по количеству. «Извини, я ответил грубо. Надеюсь, ты не в обиде.» — было в первом. «Я правда хочу, чтобы у нас было будущее.» — во втором. И три грустных смайлика отдельно, отправленные двадцать минут назад. До появления Тихона в качестве моего партнёра я как-то забивал на так называемое будущее: шёл по этому миру под диктовку родителей. Танцы? Окей, если уже записали — буду ходить. Математика как основной предмет? Без проблем. Экономика? Пусть будет она, это хорошая профессия. Севастьянов считал, что это неправильно. Всегда так было. С класса седьмого пел песни про «я пойду в театральный институт, и плевал с высокой башни что это «непрестижно» и «нестабильно». Его глупая храбрость вдохновляла меня. Смешно звучало, но ему будто было уготовано быть геем: таким, как на плакатах — свободным, лишённым рамок даже в том гомофобном дерьме, в котором мы росли все семнадцать лет. Так и не написав ничего вразумительного, я уснул под какой-то бубнёж на Ютубе, свято пообещав что завтра всё расскажу Севастьянову. Как и ожидалось, утро моё началось в пол двенадцатого дня. От меня плохо пахло внутри и снаружи (зачем-то я в этом ещё дополнительно убедился, отчего теперь тошнило), головокружительно хотелось есть и пропорционально спать дальше. Родителей дома не оказалось, еды -тоже. В зеркале — жертва системы образования: немытые волосы крысьими хвостами нависали на лицо, отёкшие веки будто я плакал, а не пытался доспать свои положенные девять часов. После душа от меня пахло ментолом и углём (будьте прокляты мужские гели), на сковородке одиноко лежала яичница, в чашке остывал кофе. Я просматривал статьи. От «плюсы учится заграницей» до «список экономических вузов в США». Проскролил десяток сайтов университетов, доедал завтрак под тематические видео и всё думал о словах Тихона про «совместное будущее». Может, и его забрать с собой? Хотя, если он не пройдёт, то каково будет разочарование. Ещё и ему поступление загублю. Часов до трёх дня, под аккомпанемент разбора очередного номера по ЕГЭ, я представлял предстоящее будущее: одинокое, в чужой стране, но зато с великими перспективами. Все ли американские студенты добивались успеха? Откуда эти сто процентов надёжности, что там точно будет всё гладко? Подумав ещё немного, я пришёл к мысли, что скорее пытаюсь придумать аргументы «против» чем рационально рассуждать. Бунтарство Тихона явно имело на меня влияние. После репетитора я возвращался уже затемно. Телефон мой разрывался от тучи сообщений Севастьянова: написанные «капсом», сбивчивые, прерывающиеся на полуслове. Но из всего этого я успел выцепить одно: «Я признался, Тём!!! Жене признался!!!» Что-то такое и ожидал. Надеюсь, он не попросит от меня ответных откровений с матерью, или, что хуже, с отцом. Переписки я не любил, поэтому, отписав короткое поздравление, добавил, что хочу завтра поговорить. О чём он мог подумать? Мне так не хотелось его расстраивать после принятия семьёй, но больше рассказать было некому. В воскресенье я постарался не только не проспать, но и даже застелить кровать. Тихон позвонил в дверь когда на часах едва было девять — его любовь к «кто ходит в гости по утрам» иногда убивала. — Салют! Ты чего, только встал? — он буквально светился, в одной руке размахивая кульком. — Я так долго автобус ждал, весь озяб. И не позавтракал. Ты тоже, судя по зубной пасте на моське. У меня есть печенье! Севастьянов скинул ботинку, чудом о них не навернувшись. А после, наконец выпутавшись из шарфа, посмотрел на меня, зачем-то выдав: — На самом деле, Тём, я капец как раз тебя видеть. — Мы виделись в пятницу. Он махнул рукой мол «ничего ты не понимаешь». — А где твои родители? — спросил Тих, распивая приторный латте: в этом доме он признавался в любви двум вещам — мне и кофемашине. — Не знаю, уехали куда-то, — я грыз печенье, пытаясь заесть постоянное недоедание из-за занятости. — О чём ты хотел поговорить? — Тихон набил себе рот, всем видом показывая что перебивать ему меня нечем и он весь во внимании. — Отец хочет, чтобы поехал в другую страну учится. Мол, Петербург, конечно, город большой, но стоит брать выше, да и система образования там лучше, — начал осторожно, внимательно следя за тихоновскими глазами: когда он не говорил, то выражал эмоции ими. — Я пока думаю, это не окончательное решение, если что. Но логика в этом есть: во — первых, у меня все шансы… — Ты сам-то хочешь? -он с трудом проглотил то, что жевал. — А то у тебя со всем так: отец захотел, отец решил… — Идти против родителей, по-твоему, правильно? Обязательно делать всё наперекор? Они же далеко не глупые люди, знающие…- я уже не понимал кому задаю эти вопросы: себе или Тихону. — На меня намекаешь? — спросил с гаденькой улыбкой в голосе. — Да, о, Боже, я страшный бунтарь-максималист, который не захотел становиться мастером сварочных работ! Идти наперекор и иметь своё мнение — немно-ожечко разные вещи. Знающие, но в плане понимания желаний своих детей — полные бестолочи. Я без претензий, если это было твоё решение изначально, и начиналось с «я хочу». — Почему всё должно начинаться с «я хочу»? Может, я захочу чего-то неправильного и перепорчу всю жизнь? — Это ж как надо умудрится… Смотри, — Тихон подтянулся на локтях, — как пример: я хочу поцеловать тебя. Неправильно, согласись? Но принесёт мне радость. — Это не даст тебе заработать на жизнь… — Аллегория, друг мой, когда же ты их понимать начнёшь! — взвыл Севастьянов, разрывая зрительный контакт и рушась на стул. — У тебя они спермотоксикозные. — Зато я перед тобой до конца честен! Короче, зануда, — Тих смотрел уже искоса, пряча лицо под кудрявую завесу, — как бы мне не хотелось, за тебя решать не могу. Хочешь знать моё мнение? Если ты прямо-таки взвесил всё для себя — езжай, поступай, для меня главное чтобы был счастлив. Даже в своих Америках дурацких. Да, мне будет тяжело без тебя и я правда думал, что всё закончится не как в «Гравити Фолз». — Пока рано расстраиваться. Может, мы ещё увидимся, — я встал, не в шутку испугавшись, что Тихон может расплакаться. — See you next summer? — он смотре исподлобья, улыбаясь до того грустно, что хотелось плакать уже мне. — Ты не поедешь со мной? — осторожно спросил, садясь перед ним на корточки. — Не-а, — глаза у Тихон всё-таки блестели. — Родители? — Мечта. Глупая, но моя-собственная. Я её не брошу. — Понятно, — я не нашёлся что ответить. Севастьянов сполз со стула, повторяя мою позу. На его лице уже начинали накапывать первые сезонные веснушки. Он открыл было рот, но несказанная фраза так и застыла неразборчивой гласной; вместо этого Тихон просто обнял, сжимая футболку так отчаянно, что, казалось, вместо печки за моей спиной был поезд «Петербург- Злая-Далёкая Америка». — Не ошибись в своём выборе, пожалуйста, — он клюнул меня в лоб губами, спустился сначала на одну, а после на вторую щёку. Отстранился и посмотрел с такой нежной грустью, что я едва узнал его. Мы целовались на полу кухни и он, пользуясь моментов моих закрытых глаз, тихо точил слёзы. В такие моменты я думал о правильности своего выбора вообще и стоило ли оно того. Больше эту тему не поднимали: доели печенье под какую-то дурацкую мелодраму, Тихон всё тыкал в местную доярку пальцем и хвастал, что когда выучится — будет играть таких же; после показал штук десять видео на Ютубе, с три десятка мемов, фоном пересказывая всю вчерашнюю беседу со своей сестрой. Ближе к трём часа дня он ушёл, оставив после себя звенящую тишину прохлорированной квартиры. Мне часто говорили, что из-за сниженной эмоциональной реакции людям сложно понять что именно у меня на душе. Как оказалось, это работало и в обратную сторону, с людьми, чья энергия била ключом и одни переживания перебивали другое так быстро и густо, что распознать мог только самый внимательный. Тихон был этому ярким примером: он почти никогда не плакал, но иногда умел улыбаться так, что я понимал — что-то не так. — Поль Верлен! — объявил Севастьянов на перемене после физкультуры: ещё не обутый, сиганул на первую парту справа, за что получил по пятке от Светы, которой он наступил на тетрадь. — Подруги юности и молодых желаний! Лазурь лучистых глаз и золото волос! Калинина, сидевшая через парту, почему-то залилась краской. — Объятий аромат, благоуханье кос, — вёл дальше отчаянный поэт, занося ногу на другую парту и я вовремя сообразил подойти ближе, — и дерзость робкая пылающих… — следующий стол, на который он перенёс вес, встал на дыбы, мне в последнюю секунду удалось поймать Тихона, дёрнув в проход, — …лобзаний! — грохот приземлившихся на место железных ножек. — Что ты творишь?! — взвыла Морозова, подскакивая. — У меня настроение просто хорошее. В восьмом классе вроде выдерживало, парты прохудились, — как ни в чём небывало пожал плечами он, выпутываясь из моих рук. — В голове у тебя что-то прохудилось! — не унималась староста класса. Тихон поменялся и нет: разве что был резче, шире и безрассуднее в движениях, говорил на надрыве. Первую неделю такого поведения я думал, что кажется. Мало ли, перенервничал на уроках. К второй неделе — уже понимал, что что-то не так. На все попытки разговаривать — отнекивался мол «всё нормально», вёл себя странно: то отталкивал руку под партой, старался быть с кем-угодно, но не со мной, а потом резко переменялся: лип, чуть ли не висел гроздью, и вид имел до чёртиков несчастный. К концу четвертой неделе марта нас выгнали на улицу — убирать и озеленять двор. Глафира Матвеевна куталась в пушистую кофту, распиналась про «важность оставить частичку себя в родной школе на многие года» — после чего всем выдали хилые саженцы, а особенно умелым — грабли и мусорные мешки. Морозова, как самая высокая (Матвеевна была ей чуть ли не по талию) и злая — следила за всем, держа наготове метлу для избиения Кирилла и Емельянова с их «йоу, давай пульнём лопатой в Илюху, а то чё он как лох». «Пульнуть», конечно, хотелось и Свете, но нужно было держать лицо. Севастьянова я нашёл по уши в грязи: не жалея ботинок, он яростно копал лунку для деревца с таким рвением, что все отошли метра на три. Бардовый от напряжения, Тихон рассказывал самым смелым о том, " как они с Женькой три абрикоса посадили» и «представьте, один даже прижился!» — Мягче бери, что ты творишь? — я зашёл за его спину, перехватывая руку с лопатой: та дрожала. — Садите, мы отойдём. — Куда это вы?! — даже отсюда голос Светы был противнее истребителя. — Отлить! — подыграл мне Севастьянов. — Вдвоём?! — Так у мальчиков же это, как у баб течка, болты синхронизируются, вот чё! — встрял Емельянов, занося «копьё» точно в спину товарища, тем самым переводя весь гнев на себя. Я, не теряя времени, уволок Тихона с собой, за гаражи.

Тихон Севастьянов

      Мы завернули за главный вход школы, скрываясь от учеников, от окон; ближе к ржавым домикам, где только залежавшийся мусор. — Что с тобой происходит? — спросил Артём, разворачивая меня к себе лицом. Мои руки ещё горели от лопаты, в голове — шум, похожий на быстрый ручей или волну, разбивающуюся о скалы. Густой и шипящий, как пчелиный рой. Я чувствовал так много! Хотелось переродиться художником, исхлестать холст вязким маслом -таким, какие были мои мысли; взять самый-самый красный цвет и написать пузатыми «А» и «О» всё, что на душе. — Я ощущаю что-то настолько большое и масштабное…- начал, стараясь не спешить. — Я влюблён до какой-то первобытной одури, и вместе с тем очень расстроен, что мой… Ты уедешь если не навсегда, то очень-очень надолго, и из-за этого мне хочется постоянно быть рядом потому что это только кажется, что времени много, но в месте с тем и слишком близко — тоже больно потом отпускать. Я чувствую так много и одновременно, но не успеваю всё проживать, дышать, хотя и делаю вдох, до боли в носу, но лёгким всё мало, и говорить хочется до онемения, но уже конец марта, а на следующей неделе апрель, а там май, и экзамены, хотя Женька говорит это не сложно — я взволнован до потери сознания, и взбудоражен, и так много прочитал… А ведь ещё две недели на дворе лежал снег, а сегодня уже пролески, це-елый синий ковёр, и у меня нет свободной минуты насладится всем этим, впитать… Ещё этот субботник, это ведь не просто так, деревья эти, мы посадим их и даже когда не будет нас — они останутся. Я хочу быть деревом, Тём, закопаться в землю по колено, хотя это и не правильно, нужно учиться… Понимаешь? — Сейчас только март. Сугробы под домом у меня ещё. — он опустил руки мне на плечи, мягко сжав. — Мы пока посидим тут, никуда твои деревья не денутся. Я тоже. — Давай тебя тоже посадим около школы? Чтобы ты рос как дуб и никуда не уехал. — Нет, Тиш, это уголовно наказуемо. Закрой глаза. — Сколько времени? Матвеевна говорила, что к двенадцати уже нужно заканчивать… — Закрой. Я нехотя послушал. Всё: огрызок весеннего неба, тёмино серьёзное лицо, обшарпанная спина гаража — погрузилось в махровую тьму. Вспомнил детский стишок, что учил в саду:

*Вот мы видим: желтый мотылёк Раскачал зелёный стебелек, Видим мы, как шмель влетел в окно, И опять, опять вокруг меня темно…

Чужие руки накрыли уши. Шум моря — как из огромной ракушки, что сестра привезла с летнего лагеря давным-давно. Я покачнулся назад, врезаясь макушкой в грудь Волкова. Теперь я ощущал его сердце — мерная пульсация, не потревоженная ни единой лишней мыслью. Выравнивал дыхание в такт его ритму, чувствуя как отпускало напряжение. Май — это ещё так далеко. Июнь — и того дальше. Впереди — целый апрель. И пока Артём держал меня так — становилось легче. — Помнишь как мы с тобой наблюдали за «старшаками»? С класса окна на двор выходили. Спорили, кто на кого похож будет. Тебе ещё сказали, что в того, с дебильной стрижкой, вырастешь. Нескольких сантиметров не хватило, — я покачивался на носках, едва слыша собственную речь. — В каком месте не хватило? — даже сквозь ладони уловил его гаденькую ухмылочку. — А мне говорили, что на Никиту Лопоухого, того, с мелированием. Всё-таки красивыми выросли, скажи? — Пошли, — он отпустил руки и я снова погрузился в привычные звуки: пение птиц на местной груше, вопли однокашников, шелест ветра. И никакого моря.

*Снова видим: выбивают кресло, Видим: приближается гроза, До чего же это интересно - Закрывать и открывать глаза.

Пока возвращались — встретили цепочку из первоклашек: пухлощёкие, во главенстве с учительницей английского; они задирали головы, рассматривая трудящихся, открывали молочнозубые клювики — их явно увлекали игрища, что по всем протоколам нужно было называть «уборкой территории». — Емельянов, где лопата?! Кто за лопату отвечает? Лопата была у тебя в руках! Иди ищи лопату! Собственность завхоза, как можно было?! — голос Морозовой я мог различить с любого расстояния. — О, писающие мальчики! Где вас носило?! Мы вернулись к посадке дерева. Артём пошутил что-то про построить сына и родить дом.