Τύχων - «судьба»

Тихон Севастьянов

      Апрель — это совсем-совсем про весну. Всё цвело, жужжало, таял последний снег; девочки переходили на юбки и, со второй недели, на каблуки, стоило солнцу припечь землю. На Неве уже трещал лёд, младшие классы писали тематические диктанты, наполненными сочными описаниями ручьёв и лесов. Лучи приятно грели макушку, мы всё чаще отбивали место у окна. Света нашла репетитора по вальсу к пятнадцатому числу, и оттого, кроме дополнительных занятий по русскому языку, приходилось засиживаться в спортзале. Женщина лет тридцати пяти, стянутая в строгий костюм, брала с нас «бешенные деньги» — как выразился кто-то, и всё для того, чтобы мы два раза в неделю крутили бедных девочек до потери сознания. Ставили всё под «Christina Perri — A Thousand Years» — супер-попсово, но это ещё не худший вариант: не вмешайся Морозова вовремя — было бы под Анну Герман, или, что страшнее, под Киркорова. Хотя, второй вариант неплохой, мне он нравился. -… Сначала думала над «А» — силуэтом, потом всё-таки решили с мамой шить «рыбий хвост», во-от, — щебетали девушки, сгустившись у стенки. — А оно тебя не полнит?! — выкатила глаза Алинка. — Я вот «бэби — долл» брать буду, главное чтобы Кирюха меня ни за что не схватил, где вот это…- она исполнила пируэт*. — Ты-то с костюмом решил? — спросил Артёма, что стоял рядом и делал вид что его совсем не интересовала бессмысленная, но увлекающая болтовня. — Ну, серый, у меня с девятого класса остался. А ты? — В клеточку. Жаль нам, как девчонкам, в платьях нельзя. У Женьки было очень красивое, красное, и с шлейфом. Я мерял, оно только в груди большое, — попытался ладонями изобразить всю мощь её бюста. Не хватило ладоней. — Так только педерасты делают! — крикнул проходящий Емельянов. Я и забыл, что живу в мире гомофобов. С момента каминг-аута маме прошло чуть больше недели: это не было вечеринкой с тортом и радужными плакатами, нет. Простое застолье на троих: я, мама и Женя. Последняя сидела хитрая и до подозрительного молчаливая. — Уже совсем большие детки, — вздыхала, утирая глаза кухонным полотенцем, — годик-два и у Тишеньки свои появятся… — Кстати насчёт «появятся»… — начала сестра. — Кстати насчёт «свои»…- перебил я. Женька посмотрела на меня очень выразительно, мы долго думали кто начнёт первый. — Мам, тут такое дело, мы давно так-то сказать хотели… — я не имел за привычку разговаривать с мамой на такие темы: хоть и будучи близкими, старался обходить с ней «взрослое», для этого всегда была Женя: именно она притащила в наш дорогущие «импортные» презервативы на моё тринадцатилетние и рассказала что все мальчики — дураки. Моя мама для меня — это скорее про детство и невинность, про нелепую философию, а не про половое воспитание. — Что такое, Тишенька? — она выглядела взволнованной: на самом деле, из-за огромных глаз это мерещилось постоянно. — Внуков не жди, от него — как минимум. — сестра решила принять удар на себя, но получилось не столь элегантно. — Он как голубой щенок. Но без собаки. — Как так, Жень? Она не шутит? — мама бросила молящий взгляд на меня, я выглядел виновато, но, видимо, этого хватило. — Ой, Боже, как же ты будешь… А отец знает?! — Нет! — рявкнули мы хором. Тимка, кот, спящий на кухонном уголке, аж дёрнулся. — Ты же знаешь, Тишенька, для меня это… Непонятно, — она присела, выглядя совсем уж маленькой и несчастной, — в селе, сами знаете, чуждо всё эдакое, люди эти, что в перьях, в блёстках. — Не переживай, мама, он и так петух ещё тот… Ай, не бей женщину в положении! — мы все притихли. Женя, поняв что ляпнула, потянулась к сумке. — Точно, чтобы всё так грустно не закончилось, — она выудила белую полоску и торжественно потрясла над головой, — я чего и приехала к вам-то! Говорила же, внукам — быть! — Женечка! — мама, совсем потерянная, кинулась к сестре, обнимая, — Вань! Иди сюда, такая новость! Третьего ждём! Какое счастье! — Не благодари. Я же обещала прикрыть, — Женька подмигнула мне из-за спины матери, а я уж не знал чему радоваться больше: спокойной реакции близкого человека или появлению племянника или племянницы. Мама адаптировалась к новостям постепенно: сначала обзвонила всех родственников, посчитала что эмбрион будет, скорее всего, Стрельцом и не забывала пытаться заговорить со мной на «запретную тему»: — Тишенька, скажи, а ты уже?.. Того? С кем-то? Я читала на одном форуме, что в твоём нежном возрасте с этим бы повременить… — кажется, сама она от сказанного краснела гуще меня. — Нет, мам, ни с кем… — интересно, она же не заметила как быстро в нашем доме кончался детский крем? Про Артёма я ей тоже не говорил. Нужно было давать информацию дозированно и подождать когда она в принципе переварит концепт «твоего единственного сына могут иметь в зад, поэтому пусть лучше твои представления о геях останутся на более невинном уровне». В школе будто знали все и никто одновременно. В один из дней, на одной из перемен, я убедился в этом на собственном опыте. Как-то раз тихий (насколько это можно назвать после третьего урока) полдень разрезало громкое светкино: — Севастья-янов, это в твоей компетенции! В коридоре меня ждали трое: собственно, Морозова и двое девчонок, которых я видел пару раз. 8 -"А», если не ошибался. Короткостриженные, крашенные в бардовый и голубой, одна — чуть выше другой, обе — одинаково растерянные. — Хотели спросить за Волкова что-то, занимайся, — и зашла в класс. — Мы… Не думали, что прямо с вами… с тобой… — говорила то, что ниже. — Мы работаем над одной… Историей, хотели уточнить некоторые детали чтобы правильно всё описать, вот! — вышла вперёд та, что с бирюзовой чёлкой. — А-а, фанфик пишете что ли? — сразу стало так весело и интересно. Девочки ойкнули, залились краской и заговорчески переглянулись, наверное, думая можно ли мне доверять. Об этом новомодном слове я узнал относительно недавно: зимой, вычитывая всё, что казалось темы ЛГБТ, наткнулся на это явление. Сначала читал всё, без разбору, потом — спросил у своих одноклассниц и, на своё удивление, открыл для себя новый мир. Как оказалось, это явление жило среди нас довольно давно, но тщательно покрывалось дабы избежать насмешек. Из пятнадцати девочек литературного класса не интересовалась только Света. Все остальные начали наперебой спрашивать читал ли я то или это. — Как-то Анфисе Витальевне в сочинении три страницы исписала о тайной любви Маяковского и Есенина! — хвасталась Оля. — Она же христианка! Ты, надеюсь, без подробностей? — схватилась за сердце Варя. По взгляду одноклассницы читалось — как минимум «энцэ». После пятого прочитанного литературного чуда я научился разбираться в рейтингах и жанрах, всё ещё не до конца понимая почему их так привлекала любовь двух мальчиков, а совсем недавно появилось и желание сидеть и исправлять красной ручкой неанатомические моменты вроде «он вошёл в него без смазки и нижний застонал от наслаждения». Сколько бы денег сэкономили будь оно так. Артёму фанфики не нравились сколько бы не уговаривал — мол, это скучно, зачем мне читать то, что я могу посмотреть. Типичный зануда-технарь, не понимающий настоящей ценности словам! — Да, их, но вы не подумайте, все имена заменены, только внешность и поведение… И локация. — пропищала восьмиклассница. — Значит, вы расскажете про, ну, Волкова? — А с кем вы его, это, совокупляете? — меня уже пробирало на смех от их реакций. — Он сёме, да? — Сучара он! — встряла Морозова, вылетая из класса. — Емельянов — лох! — послышалось из глубины кабинета. — Факт! — крикнул, не глядя, а после вернулся с писательницам. — В коллективе главное — поддерживать неоспоримые вещи. Так с кем? — Мы когда увидели вас тогда, на выступлении… К Новому году, то, это, типа вдохновились, поэтому… — осторожно начала голубоволосая, отходя от двери. — Со мной что ли? — хотелось расхохотаться. То есть, все давно всё знали?! — Ну вы просто постоянно вместе-вместе. Мы сначала хотели с ОМП, а потом увидели как он к вам тогда, на концерте, подошёл… Само как-то придумалось. Только самого персонажа прописать осталось, ну, знаете, характер… Ваш класс, и вы нам очень нравитесь, если честно… Очень… — Харизматичные, — закончила за неё подруга. Боже, храни молодое поколение! Конечно, я рассказал им всё, что могло понадобиться: о привычках, основных чертах, старался не гиперболизировать, но получалось паршиво. — А вы… Ты не знаешь, может он рассказывал, какой он, ну, в постельных сценах? — начала низенька, хищно блестя глазами. — Настя, блин! Нельзя такое спрашивать! — взвыла другая, краснея за соавторку. — Мне его девушки рассказывали, что неплох, о-очень неплох, — я невовремя понял что ляпнул детям. — Девушки?! — почти с ужасом переспросила Настя. — Я думала он и правда того… — Он — нет, а я вполне да! — успел сказать в аккурат звонка. — Чао, девчонки, обязательно покажите что там вышло! — Подружек по уму и возрасту нашёл? — Артём развалился на парте, смотря на меня одним прищуренным глазом. — Спрашивали как ты трахаешься, — я с трудов вытянул тетрадь из-под его локтя, — сказал честно: импотент и скорострел. — От такого слышу. — прогудел он, пряча лицо в рукав. Когда он начнёт высыпаться? — Родители вчера до вечера долбали меня поступлением. Выбрали Калифорнийский университет. В Сан-Диего. — Сан-Диего? Что может быть хуже Сан-Диего? * — вспомнил ибо совсем недавно пересматривали. — Без шуток, это окончательное решение? — Ещё не знаю. Думаю пока, время есть. — Остаться совсем нельзя? — я всё-таки не унимался. — Если любишь — отпусти. Тих, — почувствовал как чужая закольцованная рука скользнула под парту, сжимая ладонь, — есть вещи на которые мы мало влияем. — Так только слабаки говорят! Всегда нужно бороться! — я почему-то до последнего не принимал факта что учёба была для Артёма важнее нас. Хотя и сам лукавил — любил бы так, как просили меня — рванул бы за ним, не глядя на мечту и не просил от него того же. — Добрый день, дети! — раздался голос географички. Мы на автомате подорвались, так и не расцепив рук. К концу месяца дни становились всё ярче, но ощущались как финал сериала — масштабно и по-особенному: всё казалось до щемящего сердца родным и тесноватым — я, будто та Алиса, чувствовал как стремительно вырастал из своего кабинета, школьной формы и, казалось, собственной несовершеннолетней кожи. Я приучал себя к мысли, что скоро Артём уедет, что ещё немного — и сам стану учеником совсем не-этой школы и частью совсем-не-этой жизни. В мае мы выехали за город: пахло солнцем, зеленью, краснели тяжёлые бутоны тюльпанов; отец вместе со Стасом, мужем Жени, говорили огонь на шашлыки и оттого всё становилось каким-то огненно-малиновым; Соня с племянниками бесились в импровизированной песочнице, отчего воздух гудел от их голосков, перемешиваясь со звоном чистой посуды — мама накрывала на стол. Я же растворялся в этом моменте, хотелось заиметь шестое чувство чтобы впитать свой последний школьный май. Его я люби не меньше зимы, но не больше лета. В классе большими меловыми буквами выведены были первые даты экзаменов. Тёмин — второго июля, наш общий, по русскому языку — девятого. И пока те, кто сдавал информатику и географию, потихоньку сходили с ума от приближающихся дат, меня и ещё нескольких с литературного кружка выцепили для организации «тайного флешмоба» — с уст Глафиры Матвеевны современные слова всё равно звучали неестественно-смешно. И я был рад. Несмотря на всю нечеловеческую занятость, это отвлекало. Репетитор, подготовка программы на поступление в театральное, репетиция вальса, а между ними, тайком, в актовом зале — и флешмоба, после- домой, к основным урокам. С Артёмом мы успели лишь перемигиваться на общих занятиях, о «в гости» и речи быть не могло. К двадцатым числам я чувствовал себя уже не Алисой, а настоящим Белым Кроликом, что шнырял из кабинета в кабинет, с них — на танцы, оттуда — домой, ужинать и учиться, подтягивать забытое и есть осталось время — повторить басни, стих и прозу. Волкову тоже было несладко — он не терял возможности выспаться на всём, кроме математики и английского, забывал завтракать (поэтому старался таскать в школу побольше бутербродов и попутно отгонять от них голодающих одноклассников) и, по его словам, «не успевал даже думать». Последнее было особенно опасно — на некоторых уроках он делал это за двоих, потому что если начну «думать» я — прогорит тёмкин аттестат с отличием. К двадцать пятому числу всё было готово. Я юлил между учениками от мала до велика, помогал таскать колонки, Аксёнов с трудовиком Сергеевичем оборудовали для директора во дворе постамент для выступления, подводили краской «линейку», девочки украшали шариками арку, а две десятиклассницы дрожали с планшетами — наши новые ведущие. До этого такие мероприятия вели мы с кем-то из литературного класса — Свету мне не ставили в пару из-за роста, а Артём старательно изображал аутизм чтобы его не трогали по поводу публичных выступлений. Во дворе ярко светило майское солнце, предсказывая дневную жару. Подтягивались первоклассники — уже второклассники; ближе к восьми уже готовили к вручению пионы, проверялись микрофоны, сражались с булавками чтобы закрепить гордо «Выпускник — 2017»; согнутая в три погибели Морозова в кружевном переднике копалась в ноутбуке между директором и завучем — со стороны воистину Змей — Горыныч получался. Артёма я не увидел до самого начала праздника — он едва успел вовремя и выглядел вконец несчастным. Я было рванул к нему, но Оля вовремя схватила меня за воротник: — Держись рядом, когда начнём — чтобы не потерялись потом. Зазвучала торжественная музыка. — Школа к проведению торжественной линейки готова! Встречайте наших выпускников! — во всю мочь трещащего микрофона объявила директор. Из динамиков загремели фанфары и мы не особо стройным рядом вышли на круг почёта. Глафира Матвеевна слёзно просила не вертеть головой, но я не удержался: держа за руку дрожащую Асю, окидывал взглядом разномастную толпу: мама с Сонькой, родители моих одноклассников, приятели с десятых и девятых классов, девочки — белочки, с которыми познакомился на выступлении — все они мелькали как в титрах перед концом чего-то супер-масштабного. — Тоже сейчас как будто расплачешься? — шепнула мне Калинина, сжимая ладонь. — Хоть сейчас готов, — шепнул в ответ, не отводя взгляда от толпы. Мои мысли напоминали калейдоскоп: думалось о великом, о будущем своём и всех этих людей, об Артёме — хотелось восхищаться им как младшие классы, смотрящих на него. А может это только я на него так смотрел — разделённый десятком затылков, думал о его взгляде цвета осеннего преддождевого неба, о линии челюсти, пяти, ровно пяти кольцах, спадающих пепельных прядях… Волков был красив в понимании художников-академистов и через мои розовые очки. И от одной мысли, что мы идём в одной шеренге — становилось гордо. После — по стандарту: классные руководители одиннадцатых классов говорили свои речи, потом — директор, но это, как и все прошлые года подряд, никто не слушал: «ашники» перемешались с «вэшниками» чтобы потом, на выступлении младших классов, мы и ещё несколько человек из параллели, слиняли переодеться. Наверное, так быстро я переодевался в последний раз тогда, когда родители Волкова решили прийти раньше. Едва сунув ноги в шорты, мне в три руки завязали пионерский галстук. Радовало, что много танцевальных движений у меня не было, почти за всё отвечала «бэшники». Я выбежал на середину площади с бутафорской трубой под «Взвейтесь кострами, синие ночи», открывая флешмоб. Попрыгал, нырнул ближе к центру — изображать игру в «Классики» с девочкой, имени которой не помнил. После музыка перетекала в «Пошлую Молли» — по задумке нужно было сбросить галстуки и предоставить всё девушкам — вступала в дело группировка «мы пять лет танцами занимались». Когда «Нон Стоп» сменился на Коржа — я не чувствовал ног и искренне радовался что стеснился в массовку. В противном случае, вальс уже не выдержал бы. По окончанию мы рассыпались в разные стороны — эстафета развлекать была передана пятому «А», потом должны были выступить родители, некоторые из «ашников» со стихотворениями и, наконец — вальс. И пока мелкие скакали под «Опэн Кидс», мы галопом мчались на третий этаж школы переодеваться. — Я потная как… Кобыла какая-то, — сдувала пряди с лица Оля, меняя сарафан на платье — было решено, что танцевать будем в одинаковых, чтобы если кто залажает — не так было видно. — Сейчас сдохну, потом воскресну чтобы ещё раз сдохнуть… — задыхался курильщик-Емельянов, поверженный лестницами. — Я в туалет, ополоснусь, — сказал, скомкав рубашку с брюками под мышку. — Десять минут — максимум! — вдогонку крикнула Света, вытряхивая ногу из туфли. В уборной — необычно тихо, только приглушённый шум с улицы и одиночные вопли одноклассников. Белая плитка давала ощущение прохлады, вода, как и одиннадцать лет подряд, отдавала ржавчиной, но при жажде — и это сгодилось; в прямоугольном забрызганном отражении — бардовощёкий потный мальчик, с прилипшей ко лбу кудрявой чёлкой. Пока умывался — слышал как зашёл ещё кто-то, и в следующий момент кто-то твёрдо взял меня за бёдра. — Хотел успеть пока ты не снял эту мечту педофила, — Артём —прямо над макушкой, с мягким, чуть уставшим голосом. — Что ты тут делаешь? — я упёрся в раковину, размазывая ладонью мыло по белой поверхности. — Пришёл помочь. — Тём, время, и нас заметить могут… — На защёлке, — его руки спустились к ширинке шорт, расстёгивая, — не думал, что тебе так идёт форма пионера. — Это потому что ты дед старый и на СССР наяриваешь… — широким жестом он развернул моё лицо вбок, цепляясь за губы, второй рукой стягивая их до конца, ведя пальцами вниз, очерчивая колени. — Садись. — К тебе на член? — На крышку унитаза, придурок. Чуть не споткнувшись о шорты, послушно сел, Артём подал мои брюки. Я одевался, продолжая следить за Волковым: — И что это было? — Сегодня нам некогда больше пересечься. Считай, удачи пришёл пожелать. В дверь настойчиво постучалась партия «писающий потных мальчиков». — Вы чё тут, трахались, падлы?! — сощурился Емельянов, без стеснения расчехляя ремень. — Время, — Артём кинул взгляд на часы и, не дав мне толком застегнуть рубашку, схватил за руку. Мы бежали так быстро, что, казалось, ступеньки превращались в единую литую ленту, гремели по коридорам лаковыми туфлями и спёртый воздух бил в наши замученные лица. Успели в класс аккурат к выходу: Асенька, нежный лепесточек нашего класса, поправила мне ворот; Света, платье которой из-за роста доставало едва до колен, молча взяла того под руку. — Сегодня войдете в последний раз, окинете взором ваш класс, кружится весна в головах у вас, последний прощальный вальс! — читала ведущая. — Пошли! — Морозова с Артёмом первые вышли из тени. За время репетиции меня уже конкретно мутило от этой песни, но сейчас, слыша её в последний раз, даже успел соскучиться. Наша хореография была простенькой и больше касалась девочек: у тех и руки, и ноги, и повороты. В остальную часть мелодии — выписывали «четвёрки», на припеве — встать на колено, а потом подорваться на высокой ноте, поднимая партнёршу. Поднять Калинину — раз плюнуть, не намного тяжелее Соньки. Слышал как щёлкали телефоны родителей и краем глаза даже выцепил как нам подтанцовывали маленькие девочки в «линейке». Удивляли Морозова и её партнёр: позабыв вражду, два медалиста держали лицо, выглядя, прямо сказать, органично — высокие, поджатые, длиннорукие, светлолицые, воистину Ленский и Ольга. Конечно, под конец танца Емельянов, видимо, ещё не до конца воскресший, едва не уронил бедную Алинку в кульбите, а Кирюха, засмотревшись на это действо, и вовсе забыл движения, за что получил незаметный, но точный пендель от партнёрши. В конце мы поклонились и обратно влились в толпу. — Всё?! И за это — пять тысяч?! — не выдержал кто-то из выпускников. Потом нас выстроили перед входом в школу, выдали шарики и маркеры для желаний. Успел увидеть, что у Калининой заканчивалось на слове «…любовь», у Светы — «…поступить», у меня же — пузатое, расписанное на весь шар «Остаться навсегда с А.В.». Что у самого «А.В. я не разглядел, пора было отпускать их вверх. На счёт «три» полсотни подростковых мечтаний рванули ввысь, к голубому майскому небу. К нам подвели будущих второклашек с маленькими золотыми звоночками. — Будет дождь или солнце, но в положенный слок, снова майской весною плозвенит последний звонок! — девочка с огромными белыми бантами зазвенела в колокольчик, стоя позади Светы, будто большой копии. Это перебили аплодисменты, после — фонограмма песни «Когда уйдём со школьного двора»; «линейка» рассыпалась по всей площади, замелькали блестящие ленты, размазанная тушь на девчачьих лицах, бутоны роз и пионов в крафтовой бумаге и много-много всего. — Тишенька! — сквозь общий шум различил голос мамы. Рванул к ним, выхватывая Соньку, поднимая её на манер Симбы. — Смотри, Сонь, скоро это будут твои владения! — перекрикивал я толпу. Сестрёнка отвечала мне что-то, но её забивала музыка.       Взобрался на лавку с ногами чтобы не быть растоптанным: народ постепенно рассасывался, всё чаще на глаза попадались знакомые пудровые платьица и белые пятна рубашек; гам стихал, сматывали провода, уносили парты, учителя с тяжёлыми охапками букетов медленно уходили с территории школы. Мы постояли пока не стало совсем пусто: Соня заскучала и они засобирались домой. — Твой братик уже совсем взрослый, Сонька, — вздохнула мама с какой-то тёплой грустью — примерно такое же ощущал сейчас я.       Мне не верилось, что это место будет так же жить и после ухода одиннадцатого «вэ», так же проводить первые и последние «линейки», что сегодняшние десятиклассники станут «старшаками» и, наверное, попробуют походить на нас, взрослеть не по возрасту, пугать мелких «прошлым выпуском», как это делали мы, передавая байки про петарды в туалете и выломанную дверь кабинета биологии. Скорее всего, у Матвеевны мы последний класс — судя по тому, как крепко для своего возраста она обнималась со Светой и та даже пустила скупую ледяную слезинку. Я точно остался в школе во всех архивах со школьных выступлений, глупой нацарапанной надписью под партой, какими-то забытыми пластилиновыми поделками и бесконечными историями про «неугомонного неусидчивого ребёнка». Артём, был уверен, оставил отпечаток во всех почётных грамотах и олимпиадах, паре-тройке фотографий и инициалами где-то на стуле в кабинете географии. Аккуратная, каллиграфическая «А». Надеюсь, это останется так и до того момента когда мне захочется вспомнить о нём снова. Главный вход учебного заведения захлопнулся, разрезая звенящее майское утро.