Не потеряно

Костюм, как оказалось, был впору. Украина просит Федерацию, стоявшего у зеркала, покрутиться пару раз, после чего кивает сам себе, и выносит короткий вердикт: — На саммит сгодится. Еще бы не сгодился. Обошелся тогда этот костюм чуть ли не в целое состояние. Заставший их врасплох неловкий факт о том, при каких обстоятельствах он был куплен, оба, конечно же, решают позабыть и проигнорировать. Украинец молча отходит на кухню, позволяя ему переодеться снова в повседневку и убрать костюм в портплед. России, растегивавшему рубашку, это почему-то кажется смешным и ироничным — за столько лет совместной жизни они друг у друга успели увидеть и не такое, а сейчас даже переодеваться стесняются друг при друге. Тогда они, конечно, отнюдь чужими не были и военных конфликтов меж собой не имели, но иронично это было все равно. На часах четверть шестого. Магазины электроники открываются только с девяти, саммит и того вовсе начинается в двенадцать. В запасе уйма времени, а поскольку обеим странам этой ночью было не до сна, единогласно решено было использовать имеющиеся пару часов чтобы хоть ненадолго вздремнуть. Правда, возникает одна проблема. Квартира у младшего однокомнатная и на гостей явно не расчитана: в его спальне наблюдалась только одна кровать, без диванов и шезлонгов. Да, та была двуспальной, но перспектива делить ее с Федерацией не особо Украину радовала. Отчасти потому, что брал он в свое время именно двуспальную из-за привычки ворочаться во сне. — Чего застыл? — спрашивает как ни в чем не бывало русский, обходя его и разваливаясь на одной стороне кровати. Россию, видимо, риск быть скинутым с нее ничуть не волновал. — Я, пожалуй, постелю себе на полу, — тихо произносит он, глядя на то, как брат уже устроился себе удобно, скрестив руки за головой на подобие подушки и прикрыв веки. — Хочешь, чтобы почки отмерзли? — не открывая глаз, лениво доносится от него в ответ. Украинец вздыхает. Отчасти, он был прав. Балкон был открыт почти все утро, и даже исправно работавшее отопление не могло сейчас согреть квартиру как следует. — Пеняй на себя, если буду пинаться, —ворчит он, но все-таки сдается и ложится на свою сторону, спиной к старшему. Ответа от РФ не следует. Через время Федерация открывает глаза и внимательно вслушивается тишину, улавливая дыхание Украины и пытаясь по его звучанию определить, спит тот или нет. Собственные глаза горят и щиплют, моля о заслуженном отдыхе, но он лишь жмурится на пару секунд, дабы унять в них боль, и снова силится не заснуть. Он не станет упускать этот шанс. Спустя минут пять, украинец переворачивается на спину и выдается возможность более точно убедиться в том, что он действительно в отключке. Русский ложится на бок, лицом к нему и начинает пристально следить за движением ресниц и век. Не притворяется. Он тихо пододвигается ближе, приподнимается немного и опирается головой о левую руку, чтобы малость возвышаться над братом. А затем… наблюдает. Личико у Украины безмятежное, такое умиротворенное, что он даже невольно напоминает себя из тридцатых — еще юного, любознательного и очаровательно наивного. Копна отросших русых волос раскинута по подушке, и только некоторые лезли ему на глаза, вынуждая еле заметно хмуриться. Россия аккуратно, еле касаясь лба, убирает их. Чувствует легкое покалывание в кончиках пальцев, вызванное желанием прикоснуться к брату снова, более настойчиво, но РФ этот порыв игнорирует. Не хочет нарушать его покой. Что уж скрывать, Федерация тоскует и безумно сильно. Тоскует по Украине как по человеку, с которым провел бок о бок почти всю свою осознанную жизнь, к которому привязался неописуемо сильно и которого вряд-ли сможет отпустить. Чувства — может быть. Его самого — ни за что. — Прекрати, — слабо, отчаянно вдруг шепчет украинец сквозь беспокойный сон. РФ выныривает из размышлений, вновь возвращая все свое внимание брату. Ресницы его слабо подрагивают, бровки сложены домиком, на лбу начинает выступать холодный пот. Русский озадаченно хмурится. Что ему там снится? — Отпусти, хватит, — хрипло, надрывно доносится от него снова. В гробовой тишине отчетливо слышно, как сбивается его дыхание. Россия, не долго думая, запускает руку в русые волосы, поглаживая их и диву даваясь тому, какие они у брата мягкие и шелковистые. Он успел позабыть, каковы они были на ощупь. Украина хмурится сквозь сон, но, кажется, начинает дышать ровнее, и к счастью Федерации, просыпаться не собирался. Старший продолжает пропускать его волосы сквозь пальцы, приятно их оттягивая и периодически мягко массируя голову. Знает, что это всегда украинца успокаивало, и этот раз не становится исключением — вскоре, безмятежность и расслабленность снова отражаются на его лице. Сонный, ничего не осознающий, тот даже ворочается немного, подставляясь под ласку и закидывая руку на РФ, в итоге оказываясь с ним чуть ли не нос к носу. На такую его выходку Россия улыбается удовлетворенно, ощущая тепло — оно, подобно жидкой карамели, тянущее, такое сладкое и родное, заполняло его изнутри, окрыляло и радовало. Он не прекращает гладить младшего по волосам, потому что ему самому это занятие приносило одно лишь удовольствие, и не замечает по итогу, как проваливается в царство снов. Позже украинец просыпается от того, что ему стало вдруг отчего-то душно, и причина сему выявляется быстро: русский, пока спал, ревностно сгреб его в охапку, горячо опаляя дыханием щеку. Заспанный, до невозможности ленивый от окутывавшей его пелены сна и истомы, он не находит в себе ни сил, ни желания спихнуть с себя тушу брата, а потому решает забить болт на такое допущение с его стороны, и, прикрыв глаза, быстро засыпает снова, не обращая внимания на то, что и сам охотно обвивал руками чужое тело. Кошмары Украину больше не тревожат.

***

Зима тоскливо завывала свою песнь, пока за окном мимо проплывал пейзаж городских бетонных джунглей; мелькали люди, высотки, дома. Россия, из-под надоедливо спадавшей на глаза челки, вяло провожал их взглядом, подстрекаемый сном и обомлевший от окутывающего тепла в салоне автомобиля. Через сидение, справа от него, сидел Украина, сосредоточенно заучивавший что-то в телефоне и от усердия закусивший нижнюю губу. Русскому бы взять с брата пример, ведь ему тоже предстоит выступить сегодня, но он как всегда решает повторить свою речь за пять минут до начала. На часах пол-одиннадцатого утра. Они уже успели поспать пару часов (стоит, пожалуй, упустить, в каком неловком положении они застали друг друга спросонья), заехать за телефоном в магазин электроники, вернуться домой, чтобы переодеться, и сейчас ехали в резиденцию, где ровно через полтора часа должен начаться саммит. Россия чуть ли не кожей может почувствовать волнение, исходившее от Украины: тот действительно заучивал и репетировал с особым усердием, шепотом проговаривая текст и даже жестикулируя; многократно кусал губы и зачесывал волосы назад; и с частотой примерно раз в минуту можно было услышать его протяжный вздох, полный то ли отчаянья, то ли усталости, то ли всего разом. — Думай тише, — бросает вдруг Федерация, параллельно пытаясь удобно улечься на сымпровизированной подушке из шарфа и ушанки. — Заткнись, — уныло прилетает от него. — Не всем дано быть глыбами, как ты. — Нервами себе не поможешь, — пожимает плечами в ответ русский и отворачивается к окну, удобно пристроив голову. На том диалог завершился. В конце концов украинец, то ли прислушавшись к старшему, то ли утомившись от этого бесполезного занятия, все же прекращает, откинувшись на сиденье и прикрыв глаза. РФ боковым взглядом замечает, как дрожат чужие ресницы, и приходит к выводу, что тот пытается лишь расслабиться, а не заснуть. Тишину между ними разбавляет радио. Русский, от нечего делать, вслушивается в транслируемые песни, находя забаву в том, чтобы разбирать их слова и смысл. Раньше он отлично понимал украинский, хоть и не особо говорил на нем, а сейчас, за счет отсутствия практики и применения, давалось сие дело не так-то просто. Но от этого было даже интереснее.

Як тобі сказати? Без тебе не можу спати. І місяць по кімнаті Розкинув сатин.

«Красивая песня» — успевает подумать Россия и даже хочет ее зашазамить, зарываясь рукой в бездонный карман своего пальто в поисках новообретенного мобильника. И не замечает сначала, как в полуметре от него напрягается Украина, услышав лишь первый куплет. Он эту песню наизусть знает. Прослушивал на репите так много раз, что и не счесть, ведь вышла она как нельзя вовремя — шесть лет тому назад. Вскоре после того, как его предали. Именно под нее у Украины перед глазами проносились моменты из детства, проведенные с Федерацией: как сам он порой притворялся, что ему страшно спать одному, лишь бы залезть под одеяло к брату и прижаться теснее; млеть от того, как тот успокаивающе гладил по волосам и как порою целовал в нос, успокаивал шепотом в ухо. А сколько же было подобных эпизодов из жизни, щемящих сердце до невыносимой боли одним лишь своим напоминанием? Порой он жалел, что стереть себе память не в силах, а в иной раз корил себя за такие мысли, ведь дорожил этим всем неимоверно. Парадоксально, с учетом того, что ранили общие воспоминания невероятно сильно, будто насмехаясь и измываясь над ним, они возникали каждый день, каждую ночь; провожали каждый его выдох и вдох, ни на мгновенье не позволяя хоть слезы иссушить. Украина молчит уже про то, как вонзались они особо сильно и метко тогда, когда возобновлялись военные действия со стороны России. — Переключите, пожалуйста, — вдруг слышится со стороны русского. Водитель бросает нечитаемый взгляд через зеркало заднего вида и послушно меняет волну. Украинец ловит себя на том, что буравит спинку переднего сидения взглядом и что поотрывал только начавшие заживать кутикулы. Ебучая привычка. Краем глаза он замечает, как Федерация поглядывает на него: с примесью беспокойства и нерешительности, будто сомневается в том, нужно ли младшему сейчас хоть какое-то вмешательство с его стороны. Отчего-то в груди болезненно колит от одного лишь ощущения его взгляда на себе и от осознания того, что русский вообще рядом — так близко, буквально на расстоянии вытянутой руки. Украина отворачивается к окну, так ничего ему и не сказав, но вытаскивает телефон, напечатав немногословное «и что это было?». Россия, прочитав входящее сообщение, мельком бросает настороженный взгляд на брата, но затем, будто поняв, что от пытливого взора тому лучше не сделается, переводит все свое внимание на переписку.

Российская Федерация: что именно?

Украина: зачем попросил переключить? Хороший вопрос. Следующий. Русский вздыхает. Невозможно было не заметить состояние брата, замершего подобно статуе и пустыми глазами уставившегося перед собой. Старший сначала не понял, с чего вдруг украинца так переклинило, а затем прислушался к песне, которая ему и самому понравилась, и, кажется, все осознал. Ему она, по правде говоря, тоже о них напомнила. Федерация не решался не то, что окликнуть или тормошить брата, а даже корпусом повернуться в его сторону. Выглядел он таким отчаянным и до невозможности хрупким; столько боли в голубых глазах отражалось, что русский будто ее и сам в полной мере ощутил, через себя пропустив без остатка. В этот момент ему почудилось, что даже неаккуратно брошенный взгляд на украинца может его разбить вдребезги, да рассеять по воздуху мелкие осколки подобно вздымающимся при свете пылинкам. Но говорить об этом самому Украине он, конечно же, не станет.

Российская Федерация: да безвкусица какая-то. не хотелось слушать.

Периферическим зрением старший замечает, как на него с пары секунд смотрят подозрительно, с недоверием. Украина: я ненавижу когда лгут. До чего же пытливый-то, а?

Российская Федерация: я не вру.

Украина: я видел, как ты шазамил эту песню. Россия вздыхает обреченно, но крайне тихо, так, чтобы Украине слышно не было. Хрустнув пальцами, дабы выместить на них свою нервозность, он печатает:

Российская Федерация: ладно, окей. не хотел, чтобы в твоем подавленном состоянии все обвинили меня.

Пусть уж лучше так, чем «я за тебя испугался». Русский даже права не имеет на подобные реплики. Ответа от украинца не следует, но старший, хоть и не видит выражение лица брата, почему-то уверен, что тот закатил глаза и явно ему не поверил. Они слишком хорошо друг друга знают.

***

Украина глубоко вздыхает, уткнувшись лбом в замок из пальцев. Саммит завершился минут пять назад и прошел, если не отлично, то как минимум нормально. По крайней мере, на его памяти встречалась организация и похуже. Все страны разошлись, кто куда: кто-то удалился к себе в отель, стоило только объявить о завершении; кто-то обсуждал свои дела в кабинетах, на коридоре или перекуре; а кто-то, кто Россия, мигом воссоединился со своей родней, даже прощальным взглядом младшего не окрестив. Русовласый не сомневается, что русский попросит казаха или беларуса об одолжении приютить у себя в комнате до ближайшего рейса в Москву, и что ему он больше не повстречается, за исключением деловых встреч. Мысль эта вырывает очередной выдох облегчения, и парень откидывается назад, к себе на кресло, полностью расслабившись и прикрыв глаза. Бессонно проведенная половина ночи сказывалась снова, будто свинцом наливая веки и даря ощущение подобно тому, что гравитация вдавливала его, безвольного, в кожаную мягкую обивку особо сильно. Измотался как физически, так и морально, пока возился со своим драгоценным братом. Однако не успевает Украина толком насладиться долгожданной тишиной и мгновением отдыха, как к нему кто-то стучится в дверь, нарушая только обретенный покой. — Come in, — произносит устало, но тут же выпрямляет спину, растирая руками лицо и прогоняя остатки сонливости. Велика вероятность, что Канада или Штаты решили вдруг почтить своим визитом украинца. — Уже даже говоришь на пиндосовском языке. Не считаешь, что это звоночек? России хочется рассмеяться с выражения лица младшего. Тот мало того, что сонный и растрепанный будто, так еще и смотрит на него так потерянно, что русский не поленился бы заснять его прямо сейчас — в умилительной растерянности и отрицании происходящего. — Ты разве не с Беларусью и Казахстаном? — любопытствует немного нервно тот, пока РФ обходит длинный стол для переговоров, за которым сидели страны во время саммита, и плюхается рядом с украинцем. — Был с ними, — подтверждает его догадки федерация, и, опережая череду вопросов, что молчаливо отражались в голубых глазах напротив, дополняет: — Я улетаю через пару часов, не переживай. — Оу… Эм. Удачного перелета, наверное. «Наверное». Белобрысый хмыкает. Прозвучало так, будто «я как бы пожелаю тебе удачного перелета, но это не значит, что я не обрадуюсь, если ты разобьешься». Старший хотел было сказать о чем-то еще, но прерывается, когда замечает, как украинец прячет руки под стол. Он мягко перехватывает чужие запястья под вопросительный взгляд, невозмутимо возвращает их на деревянную поверхность и свои действия объясняет вкрадчивым: — Ты вырываешь кутикулы, когда волнуешься. Пусть лучше будут на виду. До чего же наблюдательный-то, а. Украина решает промолчать, демонстративно сложив руки на груди и откинувшись к спинке кресла, всем своим видом показывая не озвученное «говори, за чем явился и проваливай». Россию этот его вид забавляет пуще прежнего, и он давит в себе усмешку, чтобы не испытывать терпение брата. Не ему ли знать, чем это чревато будет. — Собственно, пришел поблагодарить за купленный сотовый и оказанную помощь… — Считай, уже это сделал. Можешь идти, — раздраженно обрывает его республика, тщетно надеясь, что тот послушается. Украинца компания брата напрягает. Ему сполна хватило проведенного с ним времени с самого утра. Сейчас он может мечтать лишь о том, чтобы снова остаться одному и не сталкиваться с ним ближайшую вечность. — Так стремишься меня выгнать. А я, вообще-то, хотел серьезно поговорить, — почти с упреком звучит со стороны Федерации. — После две тысячи четырнадцатого нам говорить не о чем, — сказал как отрезал. — О сегодняшнем инциденте просто забудь. РФ вздыхает. Братец, очевидно, на переговоры не настроен, но русский решает рубить с плеча. — Я хотел сказать, что вывожу войска. Украина, застывший в ступоре после этих слов, отчетливо чувствует, как выветривается всё недовольство и заменяется ошеломленностью с неверием. Это последнее из всего, что он ожидал услышать.