Не потеряно

Украина растерян. Он какое-то время смотрит на брата удивленно и ошарашенно, силясь привести в действие все имеющиеся шестеренки в голове. Россия хочет вывести войска? Положить конец войне, которая продолжалась все эти семь лет? Почему только сейчас? Русовласый опускает расфокусированный взгляд с брата на пространство перед собой. В следующее мгновение в мыслях его будто что-то щелкает, и он криво усмехается, снова переведя взор на русского. Неужто его совесть соизволила проснуться лишь спустя семь лет? — И с чего вдруг тебя осенило это сделать? - младший недоверчиво выгибает бровь, одаряя собеседника недобрым взглядом. — Только не говори, что из-за внезапно пробудившейся, - он рисует в воздухе кавычки. — Братской любви. Мы оба знаем, что это не так. Русский, и бровью не поведший, кажется, отнюдь не удивлен таким ответом украинца. Вполне ожидаемая реакция для человека, который видит виноватым во всем лишь его одного. — Это имеет значение? - Россия отвечает вопросом на вопрос, увиливая от лишних разъяснений. (Может быть, и от ответственности в том числе.) — Я надеюсь, этот вопрос был риторическим. Украина, скрестив руки на груди, сидит и постукивает пальцами по локтю, будто бы наглядно демонстрируя свою неудовлетворенность таким уклонением. Однако РФ не видит смысла пытаться оправдаться или вымаливать прощение у брата сейчас, когда он явно раздражен и видит в нем лишь корень всех своих бед — он ведь попросту не поверит ни единому его слову. Каждый аргумент будет восприниматься как лицемерие или хитрость перед очередным ножом в спину, и потому Федерация предпочитает промолчать о своих мотивах, которые, тем более, заключались уже в том, что самим украинцем было упомянуто и высмеяно. Россия тоскует по брату безумно, но никогда и ни за что в этом ему не признается — тот просто воспримет это как злую шутку и станет видеть подвох там, где его в помине нет. — Эта война экономически и политически мне не выгодна, - ровным тоном наконец заявляет он, на что получает очередное насмешливое хмыкание. Не верит. Разговор, по видимому, обещает быть напряженнее, чем РФ изначально предполагал. — Это не мешало тебе вести ее все эти годы. Интонацией младшего, казалось, можно было резать воздух. Твердый, как сталь, не принимающий возражений или отрицаний, он даже невольно напомнил Федерации их отца, так украинцем ненавистного и презираемого. Удивительные параллели. — Считай, дошел до точки кипения. Я просто… - старший, неожиданно для Украины, вздыхает как-то удрученно, потерев переносицу, и продолжает слегка надломленно: — Я так больше не могу. В следующую секунду младший замечает сквозь полуопущенных ресниц взгляд малахитовых глаз, отражавший одну лишь муку, моральное истощение и сожаление, вместо привычной холодной отстраненности, и... тушуется. Украина подвисает на мгновение. Злость отнюдь не испарилась, но вкупе с ней республика ощущает нечто непонятное, такое липкое и неприятное, будто бы смесь двух противоречивых чувств. И абсолютно не знает, как на это реагировать. Жалость, сочувствие и неостывший гнев. Ядерная смесь, которую младший никому не пожелает испытать. Россия замечает, как тот внешне смягчается из-за собственной вырвавшейся слабины, и, будто опомнившись, снова возвращает бесстрастное выражение лица. Произносит сухое «извини», поднимаясь внезапно с места, после чего шагает к выходу. Украина подавляет в себе желание окликнуть и остановить брата, лишь проводя взглядом до двери, и резко отводя его тогда, когда тот мельком оглядывается. — Я просто хочу мира. Опомнился поздно, признаюсь, но надеюсь, ты хочешь того же. После этих слов Федерация покидает кабинет, оставляя после себя лишь шлейф запаха сигарет, смешанных с его собственным. Видимо, курил совсем недавно, чтобы настроить себя на этот разговор. Украина роняет голову на ладони. Из груди вырывается полный усталости и безнадежности выдох. Остается надеяться, что все действительно ведет к миру и ни к чему иному.

***

Февральский вечер. В кабинете украинца царит синий полумрак, неприятный для глаз, и холод, пробирающий чуть ли не до костей — последствие открытых нараспашку окон. Режущий морозом воздух свободно гуляет по комнате и, кажется, никого своим присутствием не смущает совсем. Республика, одетый вплоть до шарфа с шапкой, сидит у себя за столом, пиля взглядом противоположную стену, и барабанит ногтями по деревянной поверхности, на которой, впервые за долгое время, никаких лишних бумаг не наблюдалось. Неделя. Прошла неделя с того самого треклятого разговора. Украина все эти дни максимально загружал себя бумажной волокитой, договорами и встречами, работая в режиме нон-стоп и делая буквально все условия для того, чтобы не оставаться наедине с собой и своими мыслями. Он уже завершил все запланированное на несколько недель вперед, и такая продуктивность, вроде бы, должна радовать, но почему-то нужного эффекта не воспроизводит. Украина, честно признаться, даже расстроен, что всё, что можно было сделать, он уже сделал, и теперь ему сфокусировать мысли практически не на чем. А означало это только то, что в этот вечер голову будет занимать нечто иное, чем работа.

«Я так больше не могу»

Украина, вздохнув, потирает виски и прикрывает веки, откинувшись на спинку сидения. Смена завершилась где-то час назад, но домой он не торопится. В холодной и пустой квартире давно никто не ждет, кроме одиночества, непроглядной тьмой обвивающей плечи, и тоски, горьким сигаретным осадком застывающей на губах. Украина стал курить чаще обычного. Нащупывает пачку на грудном кармане своего пальто. Полупустая. Надо будет купить еще. Республика поднимается с нагретого места, неторопливо прохаживаясь до окон, чтобы их закрыть, и задерживается ненадолго, залюбовавшись оживленными огнями города. Крутит в руке сцепку ключей, пока идет к выходу и, на прощание оглядев тёмный кабинет, закрывает его на ключ. До дома он решает пройтись пешком.

***

Слова, сказанные Федерацией, крутятся в голове украинца и тогда, когда он выбирает вино, которое будет иссушать в гордом одиночестве этим вечером; и тогда, когда он покупает ментоловый Винстон — любимые сигареты русского; и тогда, когда он, дрожа от холода из-за затянувшейся ходьбы на морозе, окунается в горячую ванну, чтобы согреться. Проще говоря, постоянно. Вода жемчужными капельками скатывается по русым волосам, капая на бледную кожу или впитываясь в белый махровый халат. Украина, лениво распивавший вино с горла прямо в нем, сильно рисковал его испачкать, но этот факт заботил парня в последнюю очередь. Желаемого расслабления добиться все никак не удавалось. Вино он купил такое, какое любит сам: сладкое и терпкое, с ягодными нотками послевкусия, однако даже оно, к удивлению, удовлетворения никакого не приносило. Вкус не казался таким уж приятным, а накатывавшая сонливость в купе с опьянением — признаками умиротворения. И дело ведь было отнюдь не в вине. Два изумруда, смотревших тогда с такой болью и тоской, что те невольно горечью оседали на языке, несмотря на приторность напитка, все никак не выходили у него из головы. И никак себя отвлечь внешними факторами от этих рассуждений, гнетущих и пробуждающих диссонанс, Украине не удавалось. К чему РФ тогда сказал «Я так больше не могу»? Говорил ли он исключительно про санкции и давление запада в связи с войной или имел в виду их оборванные взаимоотношения? Почему внезапно ушел и за что именно извинился? Что подразумевалось под тем самым его взглядом? Украина даже не знает, что лучше: терзать себя догадками или оставить эти вопросы без ответов, с учетом того, что и тот, и другой исход не оставит его душу в покое. Такая одержимость мыслями о, хоть и бывшем, но враге — ненормальная вещь, и осознание сего факта рождало плюсом еще и чувство вины перед самим собой. Полнейший хаос. Русовласый беспомощно потирает переносицу, после чего совершает еще один глоток вина, жалея, что не купил чего-нибудь покрепче. Забыться, особенно сейчас, ему точно не помешало бы. Гробовую тишину внезапно нарушает вибрация, вызванная новым входящим сообщением. Украина, дотянувшись до сотового, без особого энтузиазма открывает строку уведомлений, заранее убежденный в том, что ничего важного там не увидит; может быть, очередное предупреждение от службы спасения о каких-то изменениях погоды. Ему редко кто пишет, за исключением деловых сообщений, а их в такое время не шлют. Но он застывает статуей, когда взглядом натыкается на имя отправителя. Россия. — У него что, телепатия? - ворчливо бормочет себе под нос, раздраженно заблокировав телефон. Любопытство фантомными иголками пронзает руки, побуждая посмотреть содержимое сообщения от русского, но Украина, будто назло себе же, игнорирует это желание, вновь припадая губами к горлышку. Кому и что он хочет этим доказать — не ясно. Может быть, отчаянно пытается убедить самого себя в том, что ему на брата плевать, что не занимает этот чертов русский так много места в его голове и мыслях, и что испытывает он к нему одну лишь неприязнь. Самообман, в котором Украина, возможно, никогда себе не признается. Парень с характерным стуком немного неуклюже ставит бутылку на столешницу — видно вино, опустошенное уже на треть, успело ударить тому в голову — и зарывается пальцами в свои волосы, сжимая у корней. Он чертовски запутался. То, что он чувствует к России сейчас, нельзя назвать отвращением или злостью однозначно, и от того же на душе было погано неимоверно. Он не должен вообще испытывать к брату ровным счетом ничего, помимо презрения. Украинец не знает, как вообще можно охарактеризовать природу его чувств к России. Да, Федерация раздражает его просто до жути. Да, он его, на самом деле, действительно презирал и ненавидел все эти годы. Украина никогда не был из тех, кто строит из себя жертву, и потому, как смог прийти в себя после такого выпада от самого родного и любимого человека, поспешил обратить свою боль и обиду в ненависть и злость. Не только ради себя, но и ради народа. Украина запер в себе все общие воспоминания и изо всех сил старался их больше не затрагивать. Обрубал каждое из них на корню и жил себе спокойно, наотрез избегая какого-либо контакта с предателем не по делу. Но в тот день русский вел себя с ним так легко и непринуждённо, будто не он воткнул ему нож в спину после стольких лет, проведенных неразлучно, и будто не он годами избегал даже зрительного контакта в моментах, когда им доводилось пересечься. Будто не было между ними бездонной пропасти разлуки, предательства и ужасающих семи лет войны. Может быть, такое нетипичное поведение России и стало причиной того, что Украину, в его присутствии, безжалостно терзали воспоминания давно минувших дней. Да и сам он ничем лучше не был: поддался порыву, впустив ненавистного врага в лице брата себе под крыло. Не чужие ведь, подумалось тогда ему. Но и родными их назвать теперь было нельзя. Телефон снова вибрирует, на этот раз, аж дважды, приковывая к себе затуманенный взор своего владельца. Украина колеблется пару секунд, гипнотизируя взглядом гаджет и, будто ведя негласную внутреннюю борьбу, судя по всему, заведомо проигранную, потому что любопытство берет над ним верх, и он, сдавшись, хватает смартфон в руки. Маскаль: Добрый вечер Прости, что беспокою так поздно, но вынужден сказать, что нам необходимо встретиться и обсудить кое-какие деловые моменты. Они в основном связаны с Северным потоком 2. Маскаль: Уснул? Маскаль: Спокойной ночи, братец. И снова. Противоречивые чувства. Пишет, казалось бы, по делу, но к чему были последние два сообщения? Украина фыркает, и начинает печатать ответ непослушными от легкого опьянения пальцами.

Вы: Я тебк говррил о том, что думаю о Северном потокк еще на саммите.

Нажимает "отправить", наплевав на опечатки, и специально игнорирует пожелание спокойной ночи, заранее предполагая: русский, прочитавший сообщение почти мгновенно, наверняка заметил это и усмехнулся будучи где-то там, в сотнях километрах от него. Маскаль: Ты что, пьян? Россия не был бы Россией, если бы не счёл нужным это подметить. Украинец недовольно цокает и решает проигнорировать смс точно так же, как предыдущие. Просто на основании того, что оно к делу никак не относится. (Зато относится к слабой, еле заметной и неосознанной улыбке младшего, несколько раз перечитавшего ответ брата.) Украина блокирует телефон, отодвинув его в сторону, но заинтересованного взгляда все равно с него не сводит, словно с предвкушением ожидая реакции русского, которая, он был уверен, должна вот-вот последовать. Ненадолго отвлекается на бутылку вина рядом, допивая то, что было на дне, без остатка и, закончив, с ноткой веселья усмехается очередным вибрациям. Не прогадал. Уведомления звучали один за другим, с интервалом, возможно, в полминуты. Неужто распереживался? Русовласого эта мысль забавляет, и он хмыкает насмешливо, будто ему доставляло удовольствие так издеваться над нервной системой Федерации. А возможно, ему просто нравилось думать, что тот о нем в самом деле печется и волнуется. Впрочем, малость помутневшему разуму не до выяснений было — Украина просто знал, что ему весело, и этого было вполне достаточно. Умиротворение и душевное спокойствие, так им желаемое, наконец дало о себе знать, в то время, как разрывавших его противоречивых чувств и рассуждений о них же будто и не бывало. Конечно же, догадку о том, что все тревоги улетучились именно в тот момент, когда он начал переписываться с братом, Украина безоговорочно отгоняет. В какой-то момент, поток смс'ок прерывается. Парень берет телефон, смахивает пальцем по экрану вниз, чтобы прочесть все по панели, не открывая диалог, и ухмыляется, довольный собой. Маскаль: Украина? Маскаль: Не игнорируй, ты же только что был в сети Маскаль: Если не ответишь сейчас, снова начну называть хохлом и укропом Маскаль: С тобой все ок? Маскаль: Ты дома хоть? Маскаль: Украина, черт возьми, ответь Республика ловит себя на мыслях о том, что выводить русского из себя ему чертовски нравится. Однако злорадство его долго не продлилось: уголки губ задумчиво и озадаченно опускаются, когда звучит очередная вибрация и высвечивается новое входящее сообщение. Маскаль: Я волнуюсь Россия, видимо, опомнившись, мигом его удаляет — оно исчезает из строки уведомлений так же быстро, как и всплыло. Ему же не почудилось? Русский только что чистосердечно признался в том, что волнуется о нем? Опомниться и обдумать ничего ему уже не дают — в следующий момент тишину в квартире прерывает рингтон звонка, а на экране высвечивается насмешливое и язвительное "Маскаль". Украина буравит взглядом телефон пару мгновений, силясь осознать происходящее со своей-то заторможенной реакцией, а после, слегка неуверенно, но принимает звонок. По ту сторону линии звучат тихие шорохи вместе с еле слышным, будто бы облегченным выдохом. — Я думал сбросишь. Голос РФ звучит хрипло и устало. Так, будто он собирался ложиться спать после тяжелого рабочего дня, а Украина только что бессовестно прервал его планы. Но на деле-то было все с точностью до наоборот. — Думаю, надо было так и сделать, - младший хмыкает тихо, немного иронично, словно идея о том, что так вообще можно было поступить только пришла ему в голову, причём с подсказкой от самого России. Может быть, отчасти, так все и есть. — Почему же поднял трубку? - интересуется Федерация совсем ненавязчиво, с малой ноткой любопытства. Республика над ответом долго не раздумывает. — Не знаю, - вырывается почти мгновенно, легко и непринуждённо, а ведь главное — честно. У Украины, кажется, в принципе много "не знаю" во всем, что имеет отношение к русскому. Россия издаёт короткое "м-м-м" и ненадолго замолкает. Украинцу, нервно растиравшему веки, не вовремя снова вспоминается их последний разговор, ставший причиной его сегодняшней пьянки и меланхоличного настроения с самобичеванием. Когда тишина растягивается, а он убеждается в том, что РФ, вроде как, не собирается ее прерывать, он вдруг невозмутимо спрашивает: — Ты в порядке? Диалог начинает обретать все более странные обороты. Вопрос, кажется, немного обескураживает русского, потому что тот молчит пару секунд, вероятно силясь понять, не подводит ли связь, или не шутит ли с ним его воображение, вызывая слуховые галлюцинации. Хотя из них двоих пьяным был явно не он. — Да, - звучит все так же неуверенно и отчасти вопросительно. Будто Россия не до конца убежден, что вообще правильно расслышал сказанное братом. — Лжец. Украина не обвиняет. Просто констатирует факт: человек, всю жизнь привыкший скрывать свои истинные эмоции от чужих глаз под маской безразличия, не от хорошей жизни оголил бы их перед тем, перед кем стал бы делать это в последнюю очередь. Не потому, что они враги, и не потому, что родные — тоже. Россия всей своей сущностью ненавидит жалость, любое ее проявление, а о том, чтобы намеренно или случайно вызывать ее самому и речи быть не могло. Тем более у того, кому он сам причинил вред, и перед кем провинился неописуемо сильно. Насколько это он "дошёл до точки кипения", что даже десятилетиями отточенная непробиваемость вдруг начала покрываться трещинами? Старшего его слова выбивают из колеи. Слышно, как тот усмехается нервно, а потом спрашивает с ноткой сарказма: — А что, волнуешься? — Нет, - вырывается почти автоматически. — Лжец, - у России, впрочем, тоже. Но того факта, что он попал в точку, это не отменяет — Украина даже не пытается опровергнуть его слова, отчего-то смиренно замолкая. И это сбивает РФ с толку даже сильнее, чем тот неординарный вопрос. — В чем повод? - он решает тактично соскользнуть с неловкой для них обоих темы. Судя по шорохам и устало-облегченному выдоху, Украина, укладывавшийся на постель, против такого расклада отнюдь не был. — Ты о чем? Младший включает громкую связь и кладет телефон рядом с головой, на подушку, раскидывая конечности по кровати и разваливаясь в позе морской звезды. — О твоем решении выпить и побаловаться, игнорируя мои сообщения, - звучит с упреком и даже почти обиженно. На такое заявление республика лишь фыркает. Как по-детски. — Сегодня пятница, Россия. Как там у вас русские говорят? Пятница-развратница? — Ты пьешь один. И, судя по всему, еще и дома. Пятница-развратница, как ты выразился, представляет из себя нечто другое. — Мне обязательно нужно разделять с кем-то пойло, чтобы просто отдохнуть? - украинец раздраженно цокает, закатывая глаза. А затем возмущенно дополняет: — С хуя ли я вообще перед тобой оправдываюсь? Я взрослый и самостоятельный человек. Если некого поопекать, заведи наследника, что ли. Негодование Украины, впрочем, способно разве что веселить Федерацию. Тот посмеивается тихо и хрипло, вынуждая республику пододвинуть мобильник ближе, чтобы получше расслышать его смех и, несмотря на легкую раздражительность, непроизвольно улыбнуться самому. — Ты не уснул там? - русский спрашивает это тихо, словно боясь, что разбудит, если брат действительно задремал. Украинец, опровергая его предположение, отрицательно мычит. — А колыбельную тебе спеть, взрослый и самостоятельный человек? — Ты щас допиздишься, - тот пытается звучать угрожающе, но Россия улавливает в голосе республики нотки азарта и веселья, так активно им же подавляемого. Однако испытывает судьбу все же не рискует, смиренно проговорив: — Молчу, молчу. Украина, довольно хмыкнув, беззвучно зевает. — Ты же, кстати, действительно дома? И необдуманно, из-за накатывавшей сонливости и нетрезвости, насмешливо выдает: — А что, папочка волнуется? Россия ожидал услышать все, что угодно, но явно не это. Он тушуется и второй раз за все время их разговора пытается понять: ему послышалось или нет? Не то, чтобы в их отношениях вообще когда-либо имел место быть дэдди-кинк, — они оба предпочитали равные роли практически во всем — но такая двусмысленная шутка все равно воспринимается им в штыки. Что там выпил его младший братец, раз может ляпнуть подобное? — Повтори? Надежда о том, что ему все же почудилось, кажется, хотела умереть последней. И она-таки умирает. Украине невдомек, что с его словами не так, и он, по просьбе Федерации, дословно озвучивает их снова, совсем не догадываясь о контексте. Россию от его наивного и озадаченного тона пробивает на смех. — Чего ржешь, мудила, - недовольно ворчит республика, все еще не осознавая то, в чем прокололся. Сама невинность, ей богу. — Забей, - с улыбкой в голосе снисходительно просит тот и продолжает, явно проигнорировав оскорбление: — Ладно, братец, лучше отоспись. Назначаю деловую встречу на завтра в пять, не опаздывай. Адрес пришлю в личку. — Россия? На удивление РФ, тот окликает его без малейшего намека на раздражительность. Он вопросительно мычит, параллельно удобно пристраиваясь на своей кровати. — Колыбельная еще в силе? Судя по голосу, осипшему и тихому, Украина действительно собирается уснуть. Такая необычная просьба русского удивляет, но по сравнению с другими потрясениями, полученными от брата за один телефонный разговор, она еще не такая шокирующая. Россия усмехается. Надо бы почаще звонить младшему, когда он напивается. — Конечно, - отвечает он, даже не пытаясь скрыть улыбку в голосе. Украина, засыпавший под тихое и убаюкивающее пение Федерации, на утро явно пожалеет обо всем, что успел сказать и натворить этим вечером. Но сейчас он наслаждается голосом брата: бархатным и нежным, подобно шелку, предназначенным лишь для него одного. Звучавшего словно из далекого, общего прошлого, успокаивая и позволяя забыть обо всех тревогах, навязчивых мыслях и заботах. Словно за окном еще двадцатый век, а он греется у русского под боком, зарываясь носом в ямочку меж ключицами, пока тот гладит по волосам и шепотом, обжигающим ухо, поет ему колыбельную. Когда по ту сторону линии слышится еле уловимое сопение, Россия мягко улыбается, малость жалея, что не находится сейчас рядом. Спящий вид украинца — одна из милейших картин на земле. Но он обещает себе, что это далеко не последний раз, когда он будет усыплять брата таким образом. И один из последних, когда их будут разделять сотни километров.