Не потеряно

Украина готов провалиться сквозь землю от стыда. Если по пробуждению первой его мыслью было Утро добрым не бывает из-за несильной, но ощутимой боли в голове, то второй стало Ебаный пиздец, потому что он, черт возьми, помнил в деталях все, что успел вчера натворить. И пожалуй, это одна из причин, по которой он изначально хотел именно забыться, а не напиваться: между легким опьянением, когда алкоголь развязывает тебе язык и говорит всем твоим подсознательным желаниям «да» и между «в стельку», когда ты просто получаешь расслабон и вырубаешься из-за собственной недееспособности была ощутимая разница. При втором украинец бы просто заснул, облегчив себя от бремени раздумий, и никакой ахинеи бы не сотворил, а если бы и сотворил — хрен что вспомнил бы на утро. Такой исход его явно устраивал больше, чем тот, с которым он вынужден столкнуться сейчас. Мда. Кто бы мог подумать, что шутки о звонках бывшим по пьяни могут повториться с ним в жизни, с единственным отличием в том, что бывший ему позвонил сам. И, наверное, все бы не так страшно, если бы Россия был просто бывшим, но их случай — это ебучее исключение из миллиардов, потому что все между ними было запутано просто до невозможности. Россия олицетворял собой вообще всевозможные интерпретации одного единственного бывший: бывший друг, бывший возлюбленный, бывший враг. Пиздец какой-то. От слишком активной мозговой деятельности головная боль нахлынывает с двойной силой. Украина, медленно поднявшись с нагретой постели, с такой же аккуратностью принимает сидячее положение. Опирается локтями о колени, и, надеясь, что это притупит боль — тупую и пульсирующую — беспомощно потирает виски. Руки чесались пустить себе пулю в этот самый висок. И России, за компанию, тоже. Помимо похмелья его ужасно мучило чувство стыда — оно, все такое липкое, противное, неприятным комочком поселилось внутри, до дергающегося глаза щекоча и без того расшатанные нервы. От невозможности избавиться или хоть притупить эту эмоцию украинец хотел чуть ли не выть. Казалось бы, что может быть проще: отпусти да забудь, в конце концов, что было, то было. Но безысходность из своих цепких лап Украину отпускать не желала совсем. А когда он вспомнил, что сегодня в пять у него еще и встреча с русским назначена, то как никогда прежде возжелал исчезнуть с лица земли, поникнув и вжав голову в плечи. Напился, размышляя о брате, наплел ему же несуразной дребедени, которую на трезвую голову не произнес бы никогда, а сегодня должен как ни в чем не бывало прийти с ним на деловую встречу, обсуждать серьёзные политические дела. Ничего лучше и не придумаешь. Вот Россия над ним потешится. Или уже успел потешиться. Вчера. Украина, все же не сдержавшись, сокрушенно стонет.

***

Дома тихо, мрачно, и холодно из-за не справляющегося с зимней стужей отопления. Шесть двухэтажных ярусных кроватей пустовали, были одинаковы на цвет и вид, и заправлены идеально, без единой складочки — последствие строгого отцовского воспитания и четкого соблюдения правил порядка в доме. России думается, что из-за этой щепетильности и однообразия их «детская» больше смахивает на армейскую казарму. И, по сути своей, отнюдь не ошибался. Сегодня был один из тех редких дней, когда полный шума и суматохи дом был тих и безмятежен. Старшие — на дополнительных, а младших отец уже с раннего возраста поспешил отдать во всякого рода кружки, связанные с их выдающимися способностями, и, в первую очередь, с политикой. Советы понимал, какую ключевую роль играет последнее, и старался привить будущим независимым странам стойкость и стремление к господству на мировой арене, ни больше ни меньше. Особенно это давление чувствовал Россия. Ну а что? Правопреемник ведь, как никак. Федеративная республика вздыхает. Расслабиться ему практически никогда и не давали. Такие дни, как эти — когда он, несмотря на стереотип о несокрушимом иммунитете русских на сибирские холода, умудрился простудиться — были исключением. И он этим самым исключением — а точнее, нежданным отдыхом — наслаждался от души, неспешно и с наслаждением осушая кружку с черным бергамотовым чаем и прислушиваясь к столь излюбленной тишине. Наблюдал за тем, как снежинки кружатся в воздухе, и вырисовывал узоры, понятные лишь ему одному, на вспотевшем от контраста температур окне. Идиллию не нарушало ничто, кроме привычного для слуха лая соседских собак. Умиротворение да благодать. Из груди вырывается вздох разочарования, когда он слышит писк входной двери, сопроводившийся после скрипом половиц и шарканьем домашних тапочек. Без последних дома можно было попросту отморозить себе пятки. Россия молится, чтобы пришедший оказался кем-то из старших — те надоедливыми не были и любили тишину и покой также, как он сам. И судя по осторожным, робким и тихим шагам, его молитвы были услышаны — предположительно, они принадлежали Украине. Когда из-за угла выглядывает знакомая русая шевелюра, полностью растрепанная благодаря ушанке, он убеждается в этом окончательно и тепло улыбается. Сегодня однозначно один из лучших дней в его жизни. — А где все? — с толикой недоумения спрашивает младший, бегло оглядев пустующие кровати. Уж больно непривычно застать их такими, если ты третий по старшинству ребенок в семье, в которой двенадцать* детей и отец-одиночка. — На дополнительных, — отмахивается русский, и отпивает чаю, улавливая приближение брата. Тот молча подходит к нему, полу-сидящему на кровати, и, соприкоснувшись ледяными от холода пальцами с его — пылающими от поднявшейся температуры — отбирает кружку, тут же грея о нее пальцы. У РСФСР промелькает мысль, что роль обогревателя с удовольствием мог бы сыграть и он сам, но он молчит, ожидая следующих действий и будто находясь в предвкушении чего-то забавного. А Украина, так и не заметивший насмешливого взгляда, отпивает, почти сразу скривившись и торопливо всучая кружку обратно. Россия тихо и хрипло смеется. — Как вообще можно пить черный чай без сахара? Старшего смешит этот вот по-детски возмущенный тон и негодующее личико с алыми румянами. Ровно до тех пор, пока взгляд не цепляется за губы, которые тот облизывает, чтобы стереть с них горечь нелюбимого напитка. От украинца его взгляд не ускользает — Россия замечает это по глазам, резко переменившимся в настроении. В них определенно взыграл интерес. — Почему ты тогда меня поцеловал? Русский надеялся, что тот не осмелится задать этот вопрос. Или вовсе отметет его, поняв тот случай за выплеск братской любви. Но УССР четырнадцать лет, детская наивность выветривается из него уже сейчас, на замену являя завидную смышленость, и верить в это, с его стороны, было даже глупо. Он тупит взгляд вниз, боясь зрительного контакта, и активно пытается придумать более-менее логичное объяснение тому бездумному поступку. Получается, в самом деле, очень плохо. Тишина затягивается. Украина вдруг тянется к нему, бережно приподнимая за подбородок, и вынуждает на себя посмотреть. Россия под его выжидающим взором неосознанно сглатывает и чуть морщится от пронзившей горло боли. Чертова ангина. — Я не знаю, — получается хрипло и еле уловимо из-за завывающего за окном ветра. Но отчего-то РСФСР был уверен, что он и без того все понял: младший оглядывал его так внимательно и пронзительно, что, скорее всего, попросту прочел все по губам. И судя по всему, ответ Украину не удовлетворил, ведь он медленно качает головой, подобно разочарованному своим чадом родителю. — Всё ты знаешь. Просто рьяно это отрицаешь, — заявляет вдруг он, и, неожиданно, наклоняется, чтобы быть с русским на одном уровне. Притягивает за затылок и касается мягкими, но холодными губами его лба. — Ты пил что-нибудь от температуры? РСФСР отстраненно кивает, пытаясь переварить предыдущую реплику брата и его нынешние действия по отношению к нему. Получается, в самом деле, очень плохо. Украина же смотрит на него ласково, так, как не смотрит никто из остальных десяти братьев, а затем, что-то задумчиво себе шепча под нос, удаляется на кухню, чтобы порыться в аптечке. Россия медленно ложится обратно и застывшим, шокированным взглядом упирается в деревянный каркас кровати сверху. Медленно, но верно, он осторожно делает вывод о том, что, может быть, не один он начинает сходить с ума в этом доме. А если это так, то, может, не так уж и страшно будет делить это безумие на двоих? Внезапное воспоминание воспроизводится в памяти русского даже чересчур ярко и четко для того, что произошло почти век назад; тёплое, такое нежное и приятное, оно сладкой негой обволакивает тело, будто согревая заместо отопления в прохладном кабинете. РФ вертит в руках смартфон, купленный объектом его же мыслей и задумчиво щурит глаза, не сдерживая порыв расслабленно усмехнуться. Затем, легким движением руки снимает блокировку, перечитывая вновь и вновь вчерашнюю короткую переписку, и открывает журнал звонков, будто бы с целью убедить самого себя в том, что вчерашний разговор с украинцем ему не приснился. Что он реален, и действительно был. Уголки губ неосознанно приподнимаются, образуя мягкую, слегка мечтательную улыбку. — А чего это мы такие довольные? ЕР словно возникает из ниоткуда, разрушая всю магию момента и вынуждая Федерацию невольно вздрогнуть, рефлекторно блокируя телефон. Россия даже не слышал, как он вошел, и ему хочется усмехнуться с мысли о том, что этот гадёныш свой статус змеи безоговорочно подтверждает: так же тихо и незаметно крадется к своей «жертве», чтобы поразить какой-нибудь своей ядовитой и токсичной фразой. РФ, у которого резко улетучивается весь хороший настрой на текущий день, совсем не соврет, если скажет, что чертовски устал жить в ненависти и страхе перед этим ублюдком. Нехотя, но русский всё же удостаивает партию своим взглядом — с толикой презрения и пассивной агрессии; красноречиво передававший то, как он ему в действительности не рад. Озвучивать взаимную неприязнь оба, как и обычно, не видят смысла: тихая вражда между ними очевидна просто до прозрачности, но конфликтовать по заезженной вдоль и поперек теме не хочется никому. — А тебе какое дело? — отмахивается Россия недовольно. — Сегодня вообще выходной. Чего явился? — Тот же вопрос могу задать тебе. Не припомню, чтобы у тебя были повадки трудоголика. — Не переводи стрелки. Повисает напряженное молчание. ЕР не спешит вымолвить и слова, враждебно смотря на РФ. Тот, в принципе, отвечал ему взаимностью. — Знаешь, — партия отчего-то хмыкает довольно, высокомерно вскинув подбородок. Русский, уже давно выучивший, что вот эта вот зазнавшаяся физиономия предвестником хорошего быть не может, внутренне напрягается. — Я тут связался со службой ФСБ, решил из любопытства глянуть, как у тебя там успехи с уговариванием брата. Пальцы РФ сжимаются вокруг корпуса телефона с особой силой. — Тебе нужно продиктовать сто тридцать восьмую статью УК РФ, или в напоминаниях уголовного кодекса, который наизусть знаешь, ты не нуждаешься? ЕР криво скалится. На дне глаз — коварство, ликование и необузданная гордость. Замечание Федерации ожидаемо остаётся пропущенным мимо ушей. — Кстати, поёшь ты, весьма, неплохо, — обыденно комментирует он, медленно расхаживая по кабинету и по привычке складывая руки за спиной. — Только вот, — останавливается, переводя презренный взгляд на Федерацию, — Хотелось бы тебе напомнить, что напевание колыбельных и чрезмерная братская забота в наш с тобой уговор не входят. И хоть сказано всё было и без тени агрессии, Россия, тридцать лет проведший бок о бок с этим выродком, прекрасно уловил в его будничном тоне нотки угрозы и превосходства. Рука сжимается в кулак с такой силой, что ногти впиваются в кожу, но на лице у него — гримаса завидного спокойствия и холодной невозмутимости. Давно РФ понял, что вестись на провокации этого ублюдка означает опуститься еще ниже, чем он, и, кроме того, для партии вспышка злости Федерации будет только на руку. Шанс обзавестись компроматами и поводами для угроз Единая Россия в жизни не упустит. А такую честь Россия ему оказывать не намерен. — Я учту. — Прекрасно. Больше такого не допускай, — ЕР напоследок смотрит на русского сверху вниз еще раз, разочарованно мотает головой, и, к его счастью, вскоре покидает кабинет. Когда дверь за ним закрывается, русский роняет голову на руки, потирая лоб, и безнадежно, даже отчаянно, вздыхает. Осознание, что за каждым его шагом следит ФСБ, которое он сам в свое время основал, больно бьет по самолюбию: его же «дитё» уже давно как не под его властью. И невольно рождается вопрос: а осталась ли у него власть над чем-либо вообще? Отрицательный ответ на риторический вопрос комом застревает в горле, мешая сделать вдох. Змею у себя на груди РФ пригрел хоть и не намеренно, но собственноручно и бесповоротно, ибо, когда он понял и осознал, что к чему, вся его жизнь была разрушена, а власть — почти полностью прибрана под одни руки. ЕР, что уж спорить, очень хорошо умел располагать к себе и вести за нос своими сладкими речами, и делал это годами. Не отличить этого подонка от паука: ловушка его была почти невидима и неощутима, а замечал ты своё положение в западне лишь тогда, когда с ужасом понимал, что ты весь обездвижен и абсолютно беспомощен. Россия, к сожалению, «очнулся» слишком поздно.  — Какого чёрта! — РФ готов был рвать и метать. — Почему я узнаю о посегании России на территориальную целостность Украины по новостям, являясь, блять, воплощением самой России! — Меньше напиваться надо. И больше вмешиваться в политическую деятельность своей страны, — ровным тоном отвечает ЕР, будто совершенно не обращая внимания на разъяренного парня перед собой и преспокойно продолжая рыться в своих бумагах. — Кстати, — он одаряет Россию снисходительным взглядом из-под очков, — Я бы не советовал тебе разговаривать с главенствующей партией на таких повышенных тонах. И, тем более, с матерными словами в речи. Он недовольно морщит нос и вновь переводит всё свое внимание документам. Внутри русского — ядерный коктейль из недоумения, агрессии и желания снести всё на своем пути к чертовой матери. Он глубоко вдыхает и выдыхает через нос, трёт лицо, пытаясь обуздать свою бурю, и, с неожиданным холодом проговаривает сквозь зубы одно единственное слово: — Объяснись. ЕР хищно скалится. Высокомерно, очень, и очень надменно — так, словно победитель злорадствует над проигравшим — и, отложив бумаги, совершенно нагло и бесстрашно заглядывает в холодные, полные тихой ярости глаза РФ. — Ты ещё ничего не понял? — насмешливо спрашивает он, и, не получив ответа, тихо цокает, медленно покачивая головой. — Я разочарован. Не думал, что ты глуп настолько. — Ты объяснишься нормально или нет, — России хочется перейти на крик, хочется набить морду этому самодовольному уроду, но он лишь цедит слова сквозь зубы и еле держит себя в руках, чтобы не сорваться. Не имеет на это права. — Извини, просто это так забавно, — ЕР начинает тихо посмеиваться, поднимаясь со своего места и вальяжно подходя к полке с разными папками. — И горько. Для тебя, конечно же. РФ выгибает бровь и смотрит на партию как на умалишенного. — Ты и сам не заметил, как подал мне всю власть на блюдечке с голубой каёмочкой, — ЕР достает с полки одну папку, подписанную как «Национальная безопасность», — Все военные силы страны, армия, атомное хранилище и прочее, — открывает, пролистывая файлы до нужной бумаги, — Ты вручил мне власть над ними собственными руками. И с победной улыбкой показывает документ, подтверждающий объявление ЕР главой совета безопасности Российской Федерации. У страны в неверии округляются глаза, и леденеет кровь в жилах. Подписано было ещё года три назад. Им самим. — Хорош был двух тысяча одиннадцатый, — мечтательно тянет партия, — Ты был тогда более покладистым, доверчивым, наивным. И очень амбициозным. Довольно хмыкает, захлопывая папку, и кладёт её на место, пока до России медленно доходит пугающее осознание того, как же крупно он облажался. — Далее, моё любимое, — он тянется за следующей папкой, — Политика международных отношений, — деловито открывает ее, и находит нужную страницу так быстро, словно запомнил наизусть всё содержимое. — Стоит ли мне напоминать, что это ТЫ доверил мне построение политической модели поведения страны на многие года вперед, и именно ТЫ дал право принимать участие на переговорах? ЕР с нескрываемым удовольствием демонстрирует подписи, наслаждаясь остекленевшим взглядом и ступором федерации в ответ на это зрелище. Господи, какой же он идиот. — Кстати, ты поставил эти подписи впопыхах, — скучающим тоном объясняет брюнет, — Не то, чтобы я тебя оправдываю, но у тебя тогда были назначены встреча с Китаем и рейс в Киев, на день рождения Украины, в одно и то же время, — он псевдо понимающе усмехается. — Любовные дела не терпят отлагательств, верно? — Замолчи, — угрожающе велит федерация. Впрочем, для партии он теперь не более, чем сувенир или мебель в кабинете. Бесполезный и нужный лишь для красоты. Не правитель, а сущее разочарование. — Только жаль, что все твои подвиги ради него оказались бессмысленны. Болезненно, небось, разрыв переживаешь? — Заткнись, сукин сын! — Эй-эй, выбирай выражения, — досадно и поучающе произносит ЕР, мотая головой. — Я ведь в любой момент могу превратить жизнь твоего народа в ад. Россия с трудом держит себя в руках. Ситуация настолько абсурдная, что ему всё кажется сном, ужасным кошмаром; кажется, что он вот-вот проснётся у себя в постели, облегченно выдохнет и будет жить как раньше, позабыв этот страшный сон. Но всё происходящее вполне было реально. ЕР, с опасным блеском в глазах угрожающий жизнью его народа, руки, дрожащие от гнева и безысходности, и лёгкие, в срочном порядке требующие дозу никотина — реальность. И даже состояние войны с некогда любимым человеком — тоже плод далеко не воображения, а жестокой, беспощадной реальности. России кажется, что он вот-вот сойдёт с ума. После той роковой встречи Федерация пережил все пять стадий принятия. И самой тяжелой, болезненной, невыносимой была только одна — депрессия. Когда ты совершенно один, и весь твой мир рушится, подобно карточному домику, а земля словно уходит из-под ног, у тебя нет ни сил, ни желания на сопротивление или борьбу. Всё попросту теряет какой-либо смысл. Россия бы давно покончил с собой от натиска всего, что на него в один миг навалилось, да только умереть он не мог никак. Пока существует его страна, его люди, и память о нём, смерть для него — недосягаемая и невозможная роскошь. Да и, по правде, слишком эгоистичная. Пуститься во все тяжкие, выкуривая по двадцать пачек сигарет в день и осушая целые блоки алкоголя, ему не позволила совесть. Ведь именно по вине собственного слабоволия он позволил всему этому произойти, и да что там позволил — собственноручно поспособствовал. А посему… ему оставалось только смириться. И это же было его заслуженным наказанием. РФ плыл по течению, будучи хуже даже безвольной медузы. Не искал он никаких лазеек или способов выбраться из всего этого дерьма, не бунтовал, не придумывал оправдания, а просто взял и принял реальность таковой, какой она являлась. Выполнял все прихоти ЕР с метафорично приставленным ко лбу пистолету, который, увы, убить его не мог, и жил дальше. С одним упущением только в том, что русский теперь не жил, а существовал. Каждый новый день он с трудом поднимал своё бренное тело, изредка таскался на международные совещания, и говорил только тогда, когда спросят, и только то, что ему приказали сказать. Подписывал все документы, попадавшие к нему на стол, совершенно без разбора, и был обыкновенной марионеткой в руках искусного кукловода. Русские не сдаются, но Россия сдался. Сдался, погибая внутренне каждый раз при взгляде на быт своего бедного народа. Сдался, сгорая в агонии при виде когда-то столь любимых, сейчас же столь чужих и далёких голубых глаз, смотревших на него с лютой ненавистью, презрением, холодом. Сдался, потому что исправить уже ничего не выйдет, не получится никогда. Он внушил себе эту установку и эфемерно проживал дальнейшие дни, месяцы, годы, позволяя себе кануть еще глубже в своей бездне. Следующим этапом, после всепоглощающей безнадежности и депрессии, была злость. Психика русского, пережившая слишком много самокритики, боли и душевных травм, дала колоссальную отдачу в виде неконтролируемой агрессии. Россия злился на всё подряд. На надоедливую муху, жужжавшую прямо над ухом; на француза, что так отвратно картавил во время своего выступления; на зазнавшегося пендоса с его гребанными санкциями; и в том числе на Украину, который не удостоил его хотя бы одним взглядом за все собрание. Который даже не выслушал его толком; не поверил в правдивые убеждения о том, что война — не его рук дело, и буквально послал нахуй, повелев отныне к себе не приближаться даже на метр. РФ с того момента разочаровался во всем, и возненавидел его в ответ, подтверждая во всех красках свое звание «агрессора». Проматывая в памяти то время, Россия не представляет, как вообще смог вынести всю эту ядерную концентрацию ненависти, боли и несправедливости; как смог выбраться из бездны, под названием «абсолютная безнадежность» и найти в себе силы хоть на какое-то подобие сопротивления, которое из себя представляет сейчас. Что касается обид на брата, то те, с годами, утихли, являя вместо себя понимание, раскаяние, чувство вины за своё скотское поведение, и желание хоть что-то в этих отношениях исправить, если то вообще было возможно. С двух тысяча четырнадцатого Украина успешно справлялся с задачей не пересекаться с русским даже при случайном стечении обстоятельств, а переговоры, если те были нужны — а они были нужны при текущей ситуации с ЛНР и ДНР — проводил только с ЕР. Конечно, не имея ни малейшего понятия о том, что ЕР и является следствием полностью разрушенных отношений между ними. 2013 год. Зима торжественно заявляла свои права на город, щедро заваливая улицы снегом, и морозом рисуя свои искусные творения на окнах. Колючий мороз вынуждал жителей мегаполиса кутаться в шарфы плотнее, а шапки натягивать ниже, торопя дойти до ближайшего оснащенного теплом укрытия, пока темень заполоняла собой всю вечернюю Москву. РФ изнеможен. Они с ЕР сегодня столько договоров и документов разгребали с утра, что последние силы были готовы покинуть его хоть сейчас: шея и спина ныли, глаза горели от двенадцатичасовой работы нон-стоп, голова нещадно гудела от информационного перегрева. Но несмотря на то, что всё перечисленное могло быть причиной разве что к ебеням испорченного настроения и нежелания проживать этот день дальше, русский вполне был доволен сегодняшней продуктивностью. И он не соврет, если скажет, что больший вклад в этот мало-мальски позитивный настрой внесло именно знание того, что сегодня ночью к нему прилетает Украина. Прерогатива провести с любимым человеком все предстоящие выходные однозначно стояла его сегодняшних страданий. На часах десять вечера. Самолет приземляется в полночь, но с учетом московских пробок, Федерации следовало бы начать собираться сейчас. Он еще пару секунд греет пальцы о кружку с горячим кофе, который приготовил для него Единая Россия; отпивает пару обжигающих глотков; а после, оставляет её на подоконнике, дабы напиток поскорее остыл. Аккуратно поднимается, чтобы боль не пронзила спину, и выпрямляется, расправляя плечи, да только позвоночник его в тот же миг смачно заливается серией хрустов. ЕР, сидевший поодаль, даже не предпринимает попыток как-то скрыть свой вырвавшийся наружу издевательский смешок. — Стареешь, русский, — Федерация одаряет его недобрым взглядом, а ЕР, не сдержавшись, снова смеется, вытягивая кисти рук перед собой и передавая невербальное «сдаюсь я, сдаюсь». Страна качает головой, изо всех сил стараясь сохранить свой серьезный и рассерженный вид, но видя чужое веселье, всё-таки заражается им и беззлобно усмехается. — Куда собрался? Посидел бы, пришел бы в себя после такого объема проделанной работы. — Да я бы с радостью, — РФ начинает складывать все бумаги по стопкам, приводя в порядок полностью засранное рабочее место, и берет в руки папку, занимавшую большую часть пространства на деревянной поверхности. Проходит мимо партии, попутно зевая, и кладет ту на место в одну из многочисленных полок. — Но мне Украину встретить надо. Он погостит здесь все выходные. Стоя к Единой России спиной, держава совершенно не замечает, как тот кривится от отвращения, и лишь кое-какими усилиями заставляет себя подавить эту гримасу. — Вот как. Приятного времяпровождения, — лживо, с натянутой доброжелательностью произносит он, и, после чужого «спасибо», задумчиво тянет: — Ты, кстати, знал о намерении Украины стать членом НАТО? Россия давится воздухом в тот же миг. — Если это шутка, то ничуть не смешная, — откашливаясь, раздраженно рычит Федерация, вернувшись к подоконнику за своим кофе. Отворачивается от партии всем корпусом, и всё свое внимание переводит на зимний пейзаж за окном, чтобы успокоиться, и заодно дать понять — к дальнейшему разговору он не настроен. — Не шутка, Россия. Но лучше тебе спросить об этом его самого, — безразлично бросает ЕР, прекрасно зная, что ответа на свою реплику уже не дождется. Однако не это уже было главным. Партия, незаметно для страны, довольно ухмыляется, внутренне ликуя и предвкушая свою скорую победу над их отношениями и якобы вечной любовью. Он в курсе, что ссоры в их паре в последнее время стали довольно частым явлением (конечно, не без его косвенного участия) — далеко не раз доводилось ему волочить Россию, в стельку пьяного, из какого-нибудь второсортного бара; как и не раз приходилось маскировать его синяки с кровоподтёками тональным кремом перед собраниями. Что-то ему подсказывает, что в понедельник ему предстоит в лучшем случае сделать либо одно из двух, либо, в худшем, и то, и другое. Россия и сам не догадывался о том, где крылся камень преткновения их с Украиной отношений, пока внимательно не стал анализировать причины и первоначало всех ссор, драк, конфликтов. Как итог, всех их объединяло то, что вели они к какой-нибудь невзначай брошенной Единой Россией фразе: «Представляешь, Украина на одном из интервью заявил, что он против реализации Северного потока», «Ты слышал, что Украина собирается выйти из СНГ?», «Представляешь, Украина выступил против нашего политического взгляда», «Ты видел, как Украина курил в компании Соединённых Штатов?». ЕР, в действительности, был как змея, своим ядом отравляющая чувства и разум Федерации. Конечно, доля вины России во всем произошедшем, несомненно, есть, была, и будет: он ведь мог догадаться об этом с самого начала, приструнив партию и укротив тому язык; мог быть на чеку и раскусить все попытки по захвату власти, не позволив этому произойти. Да только при первом РФ настолько был ослеплен собственным гневом, что никаких из вышеперечисленных «звоночков» попросту не замечал, а власть… русский слишком доверял своему подручному, чтобы уличить его в чём-то зловещем, или даже просто подозревать в том, что партия ему не верен. Федерация трет виски, стараясь хоть ненадолго приостановить хаотичный гул своих мыслей. Впереди — встреча с Украиной, и, по совместительству, шанс оправдаться перед ним хоть на какую-то ничтожную долю. Упустить этот благополучный шанс Россия попросту не имеет права. Обладатель серебряных волос напрягается хуже прежнего, порывисто постукивая ручкой по костяшкам пальцев и несдержанно вертя ту в руке. Клочок бумаги, на которой он собирался излить всю свою душу, накалял обстановку своей девственной чистотой; думы становились тяжелее, обременяя своего хозяина головной болью, а функция подбора правильных слов как никогда становилась всё дальше, словно почти недостижимой для него, отличавшегося искусным талантом выражать свои мысли через язык письма. Россия отчаянно упирается ладонями в виски, зарываясь руками в волосы. Ему срочно необходима месячная доза никотина, горький темный шоколад и эспрессо без сахара.

***

У Украины забинтованы и пластырем заклеены основания ногтей всех пальцев без исключения. Губы беспощадно истерзаны в кровь, волосы совершенно растрепаны и запутаны из-за частых манипуляций республики с ними — он то и дело оттягивал их, зарывался пальцами, несчетное-количество-раз небрежно откидывал назад, собирал в хвост и, психанув, снова распускал. Из отражения зеркала смотрят пустые, бездонные, бесконечно утомленные тягостями жизни голубые омуты; кожа бледнее обычного, а веснушки — тусклые, блеклые, будто не принадлежат ему вовсе. Украина, честно признаться, сам себя узнать оказывается не способен. В гробовой тишине слышен лишь томный вздох и еле уловимое ритмичное тиканье часов, отсчитывающих то самое неизбежное событие, которое его до такого нервозного состояния и довело. А именно — первая деловая встреча, на которой он столкнется лично с Россией, и это — впервые за минувшие семь лет войны. Ему думается, что он не должен так переживать и нервничать перед встречей с предателем, но Украина переживает. И нервничает. И возможно, совсем чуточку допускает мысль о том, что он и его чувства — совершенно безнадежны. Может, и не совсем. Может, и не чуточку. Украина, сдавшись, и будто смирившись с неотвратимостью грядущей встречи, открывает шкаф, чтобы взять полотенце с полки и отправиться в душ. Отрезвляющие и бодрящие прохладные струйки воды явно пойдут ему на пользу — вытеснят ненужные мысли из головы и позволят освежиться. До встречи оставалось ровно три часа.