история афганских теней или спасти мир за девять жизней.

       Яку ненавидел вспоминать военное время на Афгане. В гуще жестоких боевых событий ты теряешь абсолютно все. Но есть всего две самые страшные вещи, которые ты теряешь на войне. На войне ты теряешь своих близких, и самое главное — на войне ты теряешь себя. Ты уже не знаешь кто ты есть на самом деле, машина для убийств или что-то все-таки живое? Личность растворяется среди тонн мертвых гниющих тел и рек крови. За беспричинную агрессивность бывших военных многие уже перестали обижаться, а смысл? Человек ведь не виноват в том, что его запихнули на самую горячую точку в гущу событий, сломав всем произошедшим там психику. Все всё понимают. Ты теряешь на войне себя и своих близких, взамен обретаешь ночные кошмары, галлюцинации, эмоциональное онемение и перманентную тревогу. Теперь они твои новые друзья.        Когда человек находится на войне, его психика начинает перестраиваться под ее потребности. Поэтому когда он снова попадает в мирную обстановку, его сознание оказывается неприспособленным к ней. Прежде всего психика солдата после войны не хочет воспринимать спокойствие, стандартные ценности общества становятся бессмысленными. После боевых действий у многих остается желание при помощи оружия решать свои проблемы, так как психика не может за краткое время перестроиться.        Война всегда с тобой. Война остается с человеком навсегда.        Реджинальд Баттерсби, когда-то самый молодой английский офицер Первой мировой, уже в предсмертном забытьи, в возрасте семидесяти семи лет, кричал: «Боши идут!». В свои последние минуты он вернулся в давнее прошлое, в так и не отпустившую его войну. Мориске читал это в одной газете. Мориске тогда выкинул эту газету за спину, раздраженно цокнув языком. Правда всегда кажется ему не особо приятной, потому что хорошей правды в его жизни попросту никогда не было. Кажется, что никогда и не будет.        Яку ненавидел вспоминать Афган, и на то были явные причины. Да, он не отрицал, что бывали и веселые вечерочки со сослуживцами, когда они надежно запрятались в палатках и травили часами какие-то смешные байки, хихикая не то от того, что реально смешно, не то от с головой поглощающего страха, но все же хихикая. Негромко, чтобы не нашли. И медальки-то после войны у него остались. Медали, кстати, выдали вместе с посылом сходить нахуй. Никаких обещанных премий, помощи и лучшей жизни. Повоевали и хватит. Мориске эти медали в тот же день выкинул, как и все афганцы. Не стоило оно того. И чего только дед все время за эти медали говорил часами, сам же воевал и знает, каково это. Все видят в медалях повод гордиться собой, Яку в медалях не видел ничего кроме чудовищных воспоминаний, и как он убивал таких же солдат, как и он. Как терял близких.        С ним вместе воевал его друг детства. Он умер на глазах Яку. Мориске смотрел на падающее тело словно в замедленной съемке остекленевшими глазами. Хотел подбежать, подхватить, но не мог. Ноги вмиг стали ватными и приросли к земле. Будто какой-то шутник приклеил подошву к поверхности на клей-момент. Вокруг свистели пули и гремели взрывы, а Мориске просто стоял. Его тогда буквально в охапку схватил Лев, увёл за какой-то холм и обеспокоенно сказал: «Вы чего прям под пулями-то, а?». Воевали они со Львом в одной воинской части, капитаном которой была сестра Льва — Алиса Хайба. Куроо тогда был капитаном другой части, но они успели познакомиться.        И со Львом они неплохо сдружились. Яку если и раздражался на него, да и шутил частенько, то не со злобы. Все же, Хайба спас ему жизнь. И после войны, Яку тогда вздохнул с облегчением — неужели домой отзывают, все закончилось! А потом пришло осознание, что и возвращаться-то ему не к чему. Он поэтому и ушел так легко из пустой квартиры на фронт, потому что терять было нечего, а так хоть пользу Родине принесет. Вернулся он к сожженному дому. Окна выбиты, стены закопченные. В управлении пожали плечами, мол извините, но где вы были целых три года. Мориске со злости харкнул под порог.        Вспомнив щенячьи-умоляющие глаза Льва, как тот зачем-то просил вернуться вместе с ними, ведь уже есть куда афганцам, Яку просто отослал ему письмо и купил билет на поезд. Мориске понимал, что если бы не война — он бы не обрел то, что есть у него сейчас.        Служить под командованием Алисы было лучшим подарком жизни. Яку думает, что ни за что бы не променял ее на кого-нибудь другого. Точно так же, как и солдатам Алисы, повезло, наверное, только солдатам Тетсуро. Они всегда давали приказы четко по делу и не отправляли на напрасную смерть, а шли туда сами, чудом возвращаясь живыми. Они дорожили каждым своим бойцом.        Как-то Яку задумался, зачем они каждый раз жертвовали собой, если могли послать подчинённых? Однажды он подумал об этом вслух при Льве. Лев грустно смотрел на горизонт и ответил, что и его сестра, и сам Куроо, на самом деле, были бы не прочь умереть, но жизнь, видимо, их сильно любила и ни за что не хотела отпускать. Алиса и Куроо правда были очень похожи друг на друга. Именно поэтому, наверное, Тетсуро сильнее всего из всех афганцев доверял только ей.        На обеденном столе у афганцев была настелена мягкая скатерть и никто никогда не стукал ложкой об тарелку во время еды.        Лев сам по себе был совсем еще несмышленыш. Такой же неопытный ребенок, как и многие другие едва выросшие парни. Когда смотришь на таких — в голове возникает вопрос: а что они здесь делают? Кто их выпустил сюда? Трудно приходилось и самой Алисе, она чувствовала над ним двойную ответственность. Давать более легкие задания ему потому что он ее брат? Бред, никто не поймет, почему кто-то должен рисковать собой вместо него? Или потому что он младше всех? Тогда уж точно засмеют. Льва было жалко.        У него были наивные зеленющие глаза, он на все смотрел так, будто видит впервые и вообще только-только познает мир. И было действительно печально, что впервые он начинает познавать этот мир в войне. Мориске отчего-то попросился в пару с ним, чтобы Алиса всегда на задания ставила его вместе с ее братом. Алиса удивилась, но слова против не сказала — ходили они теперь везде вдвоем. Яку ответственный парень, и хотя бы частичка тяжелого от сердца у Алисы отлегла. У нее всегда были какие-то странные предчувствия, да и вовсе не от балды она вдруг решила пойти на военное дело, вместо того чтобы заниматься чем-то стереотипно девичьим. Не сказать, что это была ее мечта, но в целом она была довольна своим выбором. Она любила быть полезной и незаменимой в некоторых вещах. Она с гордостью в глазах слышала «А вот если бы мы были без такого командира, как Хайба…»        Куроо, откровенно говоря, свой город просто обожал. Он находил в окружающих его вещах своеобразную красоту, то, чего не видят другие. Не всем дано такое прозрение. Ему нравилось, как растут деревья, как стоят здания, да и архитектура в целом. Когда прохожие люди идут, уткнувшись глазами в асфальт, Тетсуро наоборот — разглядывает все вокруг поверх очков и искренне восхищается видами. Он думает, что этим невозможно не восхищаться. Еще с самого своего детства Куроо мог отвлечься от очень важного дела, засмотревшись на птиц в полете. Он ценил и природу, и то, что сделано рукой человека. Это и вправду невероятно и заслуживает хоть чьего-то внимания.        Еще Тетсуро любил смотреть на людей. Каждый человек живет своей жизнью, делает что-то, что ему нужно сейчас сделать, и Тетсуро с интересом засматривался на их деятельность. Он находил в этом свою эстетику. Как подростки бегают по гаражам, молодежь пьет пиво на скамейках, бабушки собираются у подъездов, счастливые семьи гуляют по парку с коляской, на балконах кто-то что-то обсуждает. Тетсуро смотрит на это все с легкой улыбкой. Любил он еще и пообщаться с незнакомцами на улицах. По этой причине его любят все пенсионеры города.        — О, внучок, дорогой, подойди сюда, — возле одного дома привстала бабушка в тапочках и подозвала к себе рукой.        — Здравствуйте, как дела, как ваше здоровье? — Куроо искренне был рад поразговаривать, это вовсе не тяготило его.        Старушка дала ему увесистый пакет с пирожками и сказала, чтоб он еще и со своими хорошенькими друзьями поделился. Разыгралась короткая и уже такая привычная сцена «да не надо — нет, бери». И вот Тетсуро уже идет дальше. Тетсуро идет по улицам города, и видит, что люди-то особо ничего и не делают. Все, что люди делают — просто хотят жить. Жизнь прекрасна по-своему, какой бы она ни была. И Куроо очень нравится смотреть на течение жизни. Дайшо, наверное, и не сошелся бы с ним, если бы не эта любовь Тетсу к миру. Если Куроо восхищался миром, то Дайшо восхищался его восхищением. Сугуру всегда замечал это подвисание своего друга. Всего после пары раз Дайшо перестал спрашивать, что случилось. Он лишь пытался тоже увидеть то, что видит он. Но ему это не удавалось. Поэтому Дайшо лишь и восхищался восхищением.        Тетсуро заходит в дом Сугуру и видит того все в том же вечном образе домохозяйки, розовый махровый халат и накрученное на голове полотенце. Дайшо почему-то много пьет. Он всегда стоит у окна с бокалом чего-то алкогольного и задумчиво курит. Если Куроо и смотрит вокруг, то Дайшо всегда смотрит вглубь. И смотрит всегда так, будто бы он что-то ищет. А по выражению лица можно даже сказать, что ищет Сугуру ни что иное как себя. Куроо кладет пакет с еще теплыми пирожками на стол и кивает.        — Угощайся.        Куроо, если честно, и сам не знает, начерта он сюда пришел. Да, Юджи их общая проблема, хоть и касается это всегда почему-то именно самого Куроо. Но Тетсуро отчего-то хочется поделиться своими последними новостями, планами, хочется просто поговорить о чем-нибудь со старым другом, но вдруг, словно горький дым на легких, оседает осознание, что ему попросту нечего рассказывать кроме этого всего. Хоть каких-то общих тем нет. В детстве всегда было легко общаться друг с другом, но сейчас… Сейчас будто что-то поменялось. И это можно разглядеть в глазах Дайшо. В груди становится больно.        — Всю комнату задымил, — Куроо встает и выхватывает из пальцев Дайшо ополовиненную сигарету. Зачем-то затягивается ею сам.        На плече у Куроо есть рваный шрам. Еще одно уродство к комплекту. Еще перед призывом лет в восемнадцать Тетсуро захотелось проведать Дайшо и он пошел к нему домой. Сколько бы он ни стучал, дверь никто не открывал. Но это было максимально странным, ведь Дайшо никогда не ходил куда-то дальше чем в магазин ну или к самому Куроо. Запахло вонючим газом. Сначала Тетсуро поморщил нос, и только потом понял, что это ненормально, когда никто не отвечает, а из квартиры пахнет газом. Жил Дайшо на втором этаже, и у него был ужасный балкон с железными ржавыми торчащими прутьями. Пока Тетсуро лез к нему через окно, он неаккуратно напоролся на один из таким прутьев в спешке. Даже не почувствовал боли. Только тогда, когда он еле как вытащил почти бессознательного Сугуру на улицу, Куроо увидел растекающееся темное пятно на джинсовке. И сразу же забыл про плечо, потому что очнувшийся Дайшо поцеловал его.        Стоит, наверное, уточнить, что это был не последний их поцелуй.        — И в чем, собственно, проблема? — у Сугуру вечно саркастически приподнятая бровь, словно его однажды в этом выражении лица кирпичом приложили, и эмоция застыла там навечно.        — В том, что в ответственный момент потребуется твоя помощь.        — Спрашиваешь? — самодовольно усмехнулся Дайшо, дав таким образом согласие.        Куроо всегда говорил всем афганцам, что им нужно научиться заручаться поддержкой всех возможных сторон.        С утра к Акааши заходил Тетсуро и оповестил о том, что сегодня Кейджи может сидеть спокойно, от него ничего не требуется. Тетсуро как-то странно бросил взгляд на свои книги и хмыкнул, пожелав приятно провести время. Кейджи понравились принесённые Бокуто книги. Но больше всего ему понравились пометки в них. Акааши сразу понял, что эти пометки делал Куроо. Складывалось ощущение, будто бы он читает книгу вместе с ним. Когда он пробегал взглядом по карандашным строчкам, то в голове он прочитывал их голосом Куроо. Где-то были всякие шутки к происходящему, где-то пояснения к особо непонятным словам, за что Акааши дополнительно был благодарен, где-то Куроо задавался вопросом к героям, и Кейджи был с ним согласен. Какие-то строки были подчеркнуты, это означало отсылки, и если ты вдруг забыл предшествующее повествование, то мог открыть такие же подчеркнутые странички до этого, чтобы сопоставить прочитанное. К некоторым страничкам вложены листки бумаги, на которых Куроо расписывал свое более развернутое мнение. У него был ровный красивый почерк, который временами в особо эмоциональные порывы становился обрывистым и подпрыгивающим. Акааши нравилось, как Куроо излагает свои мысли и, откровенно говоря, зачитывался именно записками Куроо, а не сюжетом романов.        На «Фаусте» Гёте было оставлено гораздо больше записок. Судя по содержанию посланий «в никуда» Куроо перечитывал его несколько раз. Были даже пометки, где он сообщал о том, что наконец-то понял смысл той или иной фразы. Некоторые записки были чуть-чуть прожжены угольками от тлеющих сигарет, на некоторых был круг от кружек чая или стаканов с чем-то алкогольным. Но еще Акааши попался листочек в качестве закладки, на котором были написаны мысли уже не по содержанию какой-либо книги, а о чем-то своем личном. Как-будто бы отрывок из личного дневника. Кейджи казалось, будто он лезет носом в чужую жизнь. Но из своего любопытства все равно прочитал этот листок.

невероятно плохо я чувствую себя сейчас. не в плане того, что все худо с моим самочувствием, вовсе нет. я не ощущаю себя в обществе и в мире в целом. я словно? потерялся? не знаю. рин не желает колоть мне снова эту дрянь, но мне кажется, что я без нее уже и жить не могу. как-то я даже пытался ночью пробраться в его кабинет, но сразу же одернул себя, я же не домушник какой-нибудь, в конце концов. ушел обратно. невероятно херово. мне жаль своих ребят, что они ходят под таким предводительством, за неимением другого. я хотел бы для них лучшего. мне кажется, что я проиграл в этой игре еще на генном уровне. животные, которые не проходят естественный отбор, на самом деле не прошли этот отбор еще тогда, когда их создавала природа именно в этом месте. не в том, в котором им нужно. видимо, и меня природа сотворила не там, где мне это нужно. юджи, наверное, тоже проиграл заведомо. он тоже не такой как все. мне его искренне жаль и искренне непонятны его действия, он не подчиняется законам логики. но как бы мне не было его жаль, за свою сестру я отомщу. ха, будет забавно, если это кто-нибудь прочтет и посчитает меня психически нездоровым человеком, но я ведь и вправду неразборчиво и в этом стоит винить только меня. даже не знаю неразборчиво я ведь всю жизнь всего лишь хотел неразборчиво… 22.05.1992

       Тетсуро сидел на старой табуретке, за прочность которой оставалось лишь помолиться. В зубах тлела сигарета, в руках блестела беретта, которую тот заботливо начищал. На кухню зашел Кенма. Точнее заплыл, словно призрак. Он всего бесшумно ходит, а его большие глаза вкупе с бледностью невольно давали ассоциации. Куроо усмехнулся и вернулся назад к пистолету. Тусклый свет никак не помогал делу. Кенма вытащил сигарету изо рта Куроо и затушил ее в пепельнице. Тетсуро даже не стал возмущаться. У Кенмы было пробитое легкое, и ему чистым-то воздухом дышать дается с трудом, а о накуренном вообще стоит промолчать.        Кенму Тетсуро забрал с Афгана. Малому было тогда лет пятнадцать, он неизвестно каким образом очутился на поле битвы. Говорит, помчался за отцом и спрятался в военной повозке, думая, что это будет отличной идеей и он обрадует своего отца тем, что появится там как черт из табакерки. Уследить было некому, мать умерла еще при родах. Когда на его глазах умер и сам отец, застывшего от шока парня схватили террористы и забрали с собой в плен, где Козуме даже подвергался насилию. Тетсуро тогда сам выбрался из какого-то подвала и заметил почти обездвиженное тело в другой части подземки. И забрал того с собой на родину, как раз отзывали его часть. Правда, в части он остался один. Кому как ни командиру отряда может быть так стыдно возвращаться одному. С тех пор сам по себе довольно шумный парень ходит словно привидение и временами хрипит от недостатка воздуха. Легкое так и не вышло залечить. Порой ночами из его комнаты раздаются всхлипы. А Куроо даже и посочувствовать не может, эмпатии как у зубочистки, да и слов подобрать подходящих не в его силах. Единственное, что он знает, так это то, что пацан не заслужил такого. Явно не заслужил.        Сам Козуме часто роется в себе. Самокопание стало неотъемлемой частью жизни. А зачем он тут надоедает всем афганцам? От него ничего же полезного. Зачем его забрал Куроо? Лучше бы оставил умирать в подвале. А для чего он вообще здесь находится, почему позволил Тетсуро оставить его подле себя? Надо было уходить сразу же. Кенма не любит надоедать и быть бесполезным. Один раз он уже навязался и поплатился за это. Он бы не хотел сделать это еще раз. Пару раз Кенма даже порывался сбежать, правда все эти разы его как-то слишком удачно ловил Яку за воротник и отчитывал, как нашкодившего кота.        А Куроо… Он… Кенма испытывал к нему какие-то неопределенные чувства. Он видел в нем буквально своего личного бога. Что-то на грани простого обычного восхищения и уже влюбленности в свой идеал. Тетсуро и вправду идеал. Как бы он ни пытался строить из себя что-то между отцом и наставником, Кенма все равно видел в нем немножко другое. Тетсуро научил его разбирать и собирать автоматы, которые Кенма, превзойдя своего учителя, теперь собирает быстрее и лучше чем тот, Тетсуро научил его стрелять, Тетсуро научил его обращаться с ножами, да и в целом Кенма перенял почти все его умения, став маленькой копией афганца.        Козуме понимал, что это неправильно, и вообще Куроо старше его на несколько лет и вряд ли все будет так, как того хочет сам Козуме, но все равно не ощущал его как своего старшего. Порой, Кенма даже ревновал. Искренне и по-детски, но ревновал. Без разницы к кому, к Алисе, к Бокуто, да даже к Дайшо, к которому тот частенько захаживал. Бывало, рядом не находился Рин, и некоторые раны Куроо залечивал Кенма. В такие моменты Козуме чувствовал, что все идет как надо, как ему хочется, забывая про все остальное и живя только этой минутой. В своей иллюзии. И даже хотелось бы сделать что-то большее, но он резко выныривал из забвения и молча уходил.        И зря он думал, что Тетсуро ничего не замечает. Тетсуро все заметил еще сразу же и украдкой вздыхал, жалея вляпавшегося в дерьмо парня.        Яку свесился через перила крыши базы афганцев, вытягивая руки вперед. Между пальцев правой руки тлела сигарета, которую он с огромным наслаждением затягивал. Лев морщился от неприятного запаха дыма, вовсе не понимая пристрастие к такой дряни, и хватал Мориске за футболку, чтобы тот, не дай бог, не разукрасил асфальт своей свалившейся тушей. Но Яку и сам отлично справился со своим спасением и шлепнул Льва по руке.        — Ты чего свои лапищи грязные тянешь к такому прелестному и хрупкому телу, а? — он грозно потыкал кончиком сигареты Хайбе в лицо и в итоге сам потянулся в его объятия. — Знаешь, Лев, мне кажется, что мы не созданы для этого мира.        — Вы как и Ойкава уверуете в инопланетян?        — Сейчас же, хуйни не неси, — Яку затянулся. — Я тебе больше скажу, этот подросток-переросток думает, что он сам из этой расы.        И рассмеялся, так шумно и весело, откинув голову на плечо Льву. Проводить время вместе наедине всегда было чем-то необъяснимо приятным. Они могли даже просто молчать, и все равно чувствовать неописуемое наслаждение от этого. Разглядывать что-то вместе, молча делиться мыслями и впечатлениями. Это все было их неотъемлемой частью жизни. Яку не представлял себя без хотя бы одной такой встречи за неделю. После таких вечеров мысли всегда собирались в кучу, и все становилось понятным и ясным.        — Ты нахуя такой высокий, а, машина для убийств?        — Ну так, чтоб вас на руках носить, — Лев смущенно улыбнулся и почесал затылок.        — Грязный маленький врун, ты ведь еще ни разу этого не… а ну, поставь меня на место, раздолбай, иначе получишь по своей башке.        Яку называл это плановым унижением младших, и вполне себе частенько задавался вопросом, зачем Лев вообще эти унижения терпит. Сам Хайба хихикал, и думал, что пусть лучше будет так, чем в тысячный раз вытаскивать Мориске из петли. Пусть лучше шутит и прикалывается над самим Хайбой, сколько ему влезет, главное, что живой. Лев еще со времен Афгана почему-то обращался к Яку на «вы». Уважал его — мягко сказано, тут что-то больше, чем простое уважение.        — Вы что-то говорили про то, что этот мир не для нас, и все такое… — решил напомнить Лев.        — Точно, забыл. Ну, а ты разве не согласен? Как такая красота, — Яку театрально поправил свои волосы, — может жить в этом мире? Для нас, Левушка, Олимп!        И снова этот мягкий смех, который невольно натягивает на лицо улыбку. Для Льва Яку и вправду бог. Божество, которого Лев явно не заслужил. Даже с его, Яку, изъянами, в виде бледных рубцов на запястьях, следов на шее от грубой веревки, круглых шрамов от сигарет, которые Хайба нежно оглаживал подушечкой большого пальца. И даже с пистолетом средних годов из самого СССР в шкафчике. Тульский Токарев тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. У Льва и самого был один кругленький шрамик на руке. Он тогда отобрал у Мориске окурок, который тот пытался притушить об себя, и сказал: «если захотите сделать это снова, то лучше об меня». И Мориске больше не делал так.        — И за что ты такой ко мне привязался, а?        — Очевидно, за ваши хорошие поступки в прошлом?        — Нихуя себе их мало было получается.        У Мориске типичные сдвиги по фазе, и он понемногу сходит с ума, оттого и начинает причинять себе вред, пытаясь уйти из этой жизни. Ему кажется, что ему и вправду Олимп по колено, что уж говорить о Земле, которая словно надоедливая крошка на пятке. Яку отчаянно хочется почувствовать себя своим среди своих же, и почему-то думает, что непременно почувствует себя на месте только лишь в следующей жизни. Если бы не Лев. Лев дал ему понять, что Яку не нужно искать свое место, ведь он уже и так на своем месте.        Каждый вечер они проводили на этой крыше базы. Раньше Мориске свисал с перил почти полностью. Стоял на одних лишь пятках, смотря вниз, на крошечные точки внизу, которые увязали в ежедневной рутине. А сейчас Яку считает себя отличной от этих точек, ведь у него не рутина, а настоящая кипящая и бурлящая течением жизнь. Сейчас Мориске свешивает ли ноги сидя на крыше, а сзади его прижимает к себе Лев. Становится тепло с ощущением такой надежности рядом.