Не мои глаза

Надежда прекрасна в своей хрупко-романтичной красоте. Но она идет рука об руку с отчаянием; а мы не понимаем, сколь губительно оно для нас...

Утро следующего дня казалось Саманте наилучшим из всех, какое у нее могло быть. Наверно, даже просыпаясь в день своего рождения, она не чувствовала себя так радостно. В животе порхали бабочки, да и, казалось, у нее самой скоро отрастут крылья, и она воспарит; может, невысоко, но тем не менее. Точнее, началось утро вполне обычно: так и не поспав нормально, Саманта оделась в одно из своих строгих закрытых красных платьев с ненавистным корсетом и спустилась на завтрак. Сначала Брайт волновалась, от чего ей было немного тошно, из-за того, как восприняла ее поведение ночью хозяйка замка; можно сказать, не находила себе места от внутренних терзаний. Но Альсина выпила свой утренний кофе, съела кусочек лимонно-творожного пирога, который подали к завтраку, и сказала, что на первый раз готова закрыть на инцидент глаза, в силу недавнего пребывания гостьи в замке. У Саманты камень с души свалился. — Чем планируете заняться днем? - вдруг поинтересовалась Альсина. — А вы? - машинально переспросила Брайт, тут же мысленно хлопнув себя по лбу, что вообще-то невежливо отвечать вопросом на вопрос, в данной ситуации - крайне. — У меня есть кое-какая работа, которую я бы хотела закончить до обеда, - ничуть не обидевшись, ответила Димитреску. — А после? — Свободный досуг, полагаю. Чтение или игра на рояле, как душа прикажет. Вот оно. Это, казалось бы, незначительно сочетание трех слов, считая предлог, пронзило Саманту в самое сердце. — Вы... играете...? Шепот, которым была произнесена эта фраза был так мягок и нежен, точно тихо шуршащая тонкая бумага; Димитреску подняла взгляд на гостью: «Да, верно». В карих глазах Саманты промелькнули искорки задорного любопытства, а на лице ее расцвела улыбка такая малозаметная, но прекрасная - изящная, точно хрупкая незабудочка на тоненьком стебельке. И Альсина почувствовала, как у нее в груди действительно что-то расцветало. — А вы? - осторожно спросила она, боясь любым лишним вздохом переломить цветочек пополам и больше не увидеть его вовсе. — Я... - Брайт собралась было ответить, как вдруг отвернула голову в сторону, и ее лицо сковала серьезность и задумчивость - ничего необычного, - много слышала игру прежде. Просто скучаю. И она не соврала. Ну, почти. Ответить-то ответила, но своими словами, по сути, не сказала ничего. — В таком случае, - протянула Альсина, откинувшись на спинку стула, - я сыграю вам что-нибудь. Сегодня вечером, - она скрестила руки на груди и посмотрела так, будто этим приглашением бросала вызов. Саманта не ответила, лишь коротко кивнула, прикусив изнутри губу, и в карих глазах снова промелькнули задорные искорки. — До обеда я хотела бы побыть в библиотеке, - несмело сказала Брайт, накалывая кусочек пирога на вилку. - Может, посоветуете что-нибудь к прочтению? — А что бы вы хотели почитать? - поинтересовалась Альсина, отпивая кофе и не сводя глаз с собеседницы. «Может, стихи...» — пролепетала Саманта, потому как, когда эти голубые с желтыми прожилками глаза смотрели ей в душу столь изучающе, пронзительно, ей становилось странно не по себе — вроде приятное смущение, но мурашки по спине пробегали какие-то холодные. — Попробуйте взять сонеты Шекспира, - ответила хозяйка замка. - Мне кажется, вам может понравиться. Да и думаю, романтизм вам придется по душе, так что можете взять еще, ну, скажем, Лермонтова. — Спасибо, я прочту. — А вы сами, - поинтересовалась Димитреску, - пишете стихи? — С-с чего вы так решили? - вопрос ни много ни мало застал ее врасплох, и в груди Саманты все сжалось. — Просто интересно. — Нет... - и отвела взгляд. - Это не для меня. Альсина вопросительно посмотрела на собеседницу из-за чашки, допивая кофе, но вопроса все-таки не задала. Саманта вернулась к остаткам своего пирога на тарелке, а женщина про себя вспомнила слова Фрейда: «Ни один смертный не способен хранить секрет» - и едва заметно усмехнулась. После завтрака она осмотрела раны гостьи и перевязала их чистым бинтом. Девушка же во время процедуры отвернулась, чтобы не видеть свои пальцы, исполосованные глубокими темно-бордовыми царапинами, которые ко всей своей уродливости еще и болезненно ныли. «Вам больно?» - спросила Димитреску, невесомо проводя подушечками пальцев по ним. «Нет, не больно». На том они и расстались, по крайней мере, до обеда: Альсина направилась к себе в кабинет, бросив напоследок на гостью какой-то извиняющийся взгляд, а Саманта пошла сторону библиотеки в настроении предвкушающем, что даже тупая боль в пальцах его не портила. —•••— В свое время Рогнеда говорила, не раз говорила, об опасности надежд, особенно ложных. Но такая, однако, ирония в том, что Саманта всякий раз убеждала себя следовать наставлениям матери и не ждать от своей жизни уже ничего, не надеяться, но постоянно делала противоположное. И все время, впоследствии страдая, корила себя за беспросветную глупость. К чему же было сейчас это отступление? Когда время близилось к обеду, Саманта подобралась уже к 130-му сонету Шекспира. Но не подумайте только, что читала она медленно и по слогам, так что за пол дня прочла всего-то 1806 строк. Брайт старалась вдуматься в смысл, и, надо сказать, он ей до безумия нравился, будь то сонет о любви или устройстве жизни; она смаковала шепотом вслух понравившиеся фразы: «Одна судьба у наших двух сердец:/ Замрет мое — и твоему конец!», «У сердца с глазом — тайный договор:/ Они друг другу облегчают муки,/ Когда тебя напрасно ищет взор/ И сердце задыхается в разлуке». К тому же, Саманта беспрестанно отрывалась от чтения, чтобы посмотреть на часы — так сильно ждала час дня. Каждая мысль о предстоящем мероприятии заставляла какие-то струны в душе трепетать, точно прозрачные тонкие крылышки насекомого; и эти самые крылышки, вместе с тем, будто отрастали за спиной. Так вот, дело близилось к обеду, и когда Саманта, уже практически подскакивая от нетерпения, собралась уж было прочесть 130-й сонет, в библиотеку вошла служанка. Не Илинка, какая-то другая со светлой косой за спиной. Она и правда пришла позвать гостью в столовую, но когда Брайт уже, сдерживая предвкушающую улыбку, отложила книгу и встала с кресла, добавила: — Госпожа просила передать, что, к сожалению, не сможет присоединиться к вам за обедом. Слова ударили как гром средь бела дня. Вместо улыбки Брайт поджала губы, чуть нахмурила брови, но то предвкушение, которое она взрастила в себе с утра, то ожидание, не дало ей совсем пасть духом. Девушка попросила служанку передать госпоже, что она, разумеется, все понимает и ни в коем случае не расстраивается или сердится, а затем спустилась в столовую, где отобедала бризолью с овощами. Потом опять вернулась в библиотеку к недочитанный сонетам, и к тому моменту бабочек в животе, вселявших Саманте сладостное предвкушение и легкую радость, стало гораздо, гораздо меньше. Может, осталась парочка, потому что девушка все-таки понимала — всякое могло произойти, работа — есть работа. Но Альсина не пришла и на ужин, и Брайт вовсе отказалась от него, сразу ушла в комнату и стала раздеваться, хотя было еще слишком рано для сна. Но этот ненавистный корсет точно душил ее. Она резко и неудачно за потянула шнур, от чего пальцы опять заныли и на бинтах проступили капли крови. И перед сном Саманта еще утешала себя, что, может, это все только на сегодня, может, завтра ей все-таки повезет... Нет, не повезло — на следующий день все случилось снова. Брайт позавтракала в гордом одиночестве, а остаток времени до вечера решила провести у себя в комнате. Там в течении дня она много писала в свой дневник, а когда отвлекалась, то сидела подолгу, застыв и смотря в одну точку. Впрочем, таким образом она привыкла проводить досуг дома, иногда разбавляя его чтением книг или неинтересными ей приемами, на которые ее иногда ради приличия тащил отец. Но здесь... Саманта опускала плечи каждый раз, как ее мысли возвращались к тому месту. Она позволила себе надежду, а потом все пошло прахом. Ну, вот зачем, зачем?... Девушка смирилась. Вот уж чему-чему за 17 лет она научилась хорошо, так это смирению перед разочарованием, приходившем после краха надежд. Так прошли еще два долгих дня. В течении них служанки приносили ей обеды и ужины в комнату, что окончательно дало Брайт понять степень занятости Альсины. И Саманта, конечно, ела, но без особого аппетита, иногда передавая через прислугу сообщения хозяйке, что все блюда вкусны и что она совсем не скучает. Разумеется, это была ложь, наглая ложь, но она была сродни условному рефлексу, поэтому совесть Саманту не грызла совсем. Да и, признаться, думала девушка совсем о другом: о своих ощущениях. Она чувствовала себя насекомым, которого хотят поймать стаканом непоседливые дети; она улетала прочь, но, кажется, ее все равно поймали. Или не поймали. Но одна единственная фраза оказалась тяжелой, как стекло стакана для насекомого — одним неверным движением сломало крылышки. И теперь не было даже нужды сажать игрушку в банку — она и так не взлетит. Так чувствовала себя Саманта, ясно представляя в голове мятые прозрачные крылышки — ее дурацкие надежды. Она рифмовала свои мысли и записывала их в дневник, но лучше от этого не становилось. Так прошла бесконечно тянувшаяся неделя. Или около того. Но должно же было это когда-то кончиться. В одно из утр, когда Саманта в очередной раз проснулась в неприятной пылью в груди, причем, на несколько часов позже обычного, к ней в дверь постучали. Эта неожиданность заставила ее подняться и удивленно воззриться на дверь. Еще неделю назад Брайт сказала служанке, которая приносила ей еду, что в помощи с туалетом не нуждается и завтракать не хочет, так что девушка не ждала никого у себя раньше часу дня. Нехотя она все же вылезла из постели, накинула на плечи теплый коричневый платок с голубыми цветочками, открыла дверь и застыла от изумления, увидев на пороге Альсину. — Доброе утро, - как ни в чем не бывало сказала та. — Д-доброе, - ответила девушка, растерявшись. Уж кого-кого не ожидала здесь увидеть. — Вы желаете позавтракать? - неожиданно спросила женщина, и теперь Брайт смогла уловить в ее голосе нотки... нетерпения? Девушка мотнула головой, но не столько из правдивости, сколько из любопытства, которое требовало сиюминутных ответов, а не каких-то завтраков. — Сколько вам нужно времени, чтобы собраться? — Минут 10, - протянула Саманта, все еще не особо понимая к чему. — Собирайтесь. Я вас жду. — Куда же? - настороженно поинтересовалась она, нахмурившись. Альсина подступила ближе к двери на шаг и, наклонившись, сказала: — Я хочу вам поиграть; я ведь обещала, - так, будто произносила какого-то рода сокровенную тайну. Глупые создания насекомые. Если выпустить их из банки и распахнуть перед ними окно, они будут рваться к солнцу, не взирая на свои сломанные крылья; и, наверняка, ведь упадут на землю, может, насмерть, но это ни за что их не остановит. Саманта собралась за 7 минут: надела рубашку цвета крови с молоком с рукавами-фонариками, красную юбку с пуговками на широком поясе, потому как затягивать корсет не было времени, красные туфельки на невысоком каблуке, которые могли бы сойти за пуанты из-за своих прямоугольных носов — но пробежав мимо зеркала вдруг замерла. А чего это она такая радостная? Наверно, очень хочет, чтобы все недавнее опять повторилось. Затянув потуже волосы в пучок и прикусив изнутри губу, она вышла из комнаты. А Альсина мгновенно подхватила свою гостью за плечо и повлекла за собой. Она просто быстро шла по коридорам, но Саманте казалось — летела; это нетерпение в голубых глазах, очевидно, передалось и ей, и сердце уже всецело следовало за хозяйкой замка, хотя мозг еще упорно продолжал сопротивляться, кричал, чтобы тело остановилось, только слишком пассивно, чтобы организм подчинился. А когда они вошли в оперный, разум заметно поутих, мол, ладно, подождем. Но не говорите потом, что я не предупреждал! Альсина усадила девушку на банкету, а сама, достав из кармана юбки небольшой золотой ключик с изумрудными капельками на плоской головке и повернув его в замке, открыла крылообразную крышку и поставила ее на опору; затем села рядом с гостьей. — Чтобы не пылился, - пояснила Димитреску и открыла тем же ключом крышку, закрывавшую клавиши. - И в избежании инцидентов. Брайт не решилась интересоваться, какого рода были эти инциденты; про себя подумала, что рояль можно повредить, как угодно: разломать корпус, перекусить струны, залить клавиши воском... Но мысли вмиг исчезли, когда Альсина начала играть. Она решила исполнить «Арабески» Дебюсси, ми мажор, о чем Саманта, конечно, не знала; пьеса началась с коротких пассажей, полившихся волнами, с хорошо различимыми диезами, благодаря которыми, мелодия приобретала какое-то восточное звучание. Пассажи эти то лились быстрее, то становились размереннее, иногда левая рука добавляла в них пунктир и вместе с ним — некоторой остроты и угловатости линиям, которые вились и складывались с симметричный узор. Басы правой руки подчеркивали звонкость и чистоту пассажей в третьей и выше октавах. Потом наступило затишье... и затем мелодия взыграла бурным, ярким форте, словно кто-то решил добавить в черно-белую арабеску из одних линий какой-нибудь плотный насыщенный цвет. И так дальше контрастно развивался мотив: то громкие статичные аккорды, как закрашенные пятна, а то все успокаивалось, и левая рука тихонько перебирала клавиши в высоких октавах, добавляя в общий узор мелких деталек, и разливала их потом в широкие пассажи. Закончилась пьеса, можно сказать, рефреном — триолями как в начале. Они все затихали и затихали, и завершилась «Арабеска» на пианиссимо нежной протяжной целой терцией ми-соль-диез третьей октавы; последний такт — тоника первой октавы, четверть. Альсина убрала руки с клавиш, переплела свои пальцы, поставив на них подборок, и посмотрела на гостью. Саманта молча сидела, опустив плечи, склонив голову к клавиатуре, сложив руки на коленях и сжав их почти в кулаки; замерла так неподвижно, что была похожа на каменное изваяние. Димитреску осторожно поинтересовалась, что случилось, и меж бровей ее появилась едва заметная морщинка. Медно-рыжая прядь, которую Саманта в спешке упустила из рук и не собрала в пучок, закрыла собой лицо девушки, что не было видно ее глаз; Альсина было протянула руку, чтобы заправить волосы за ухо, но Брайт коротко отвернула голову, тихо сказав: — Прошу, играйте еще. Прозвучало даже немного хрипло. Хозяйка замка, обеспокоено взглянув на девушку, решила пока не спрашивать ничего об этом и исполнить просьбу, хоть и невыносимо ей было смотреть на какую-то напряженность гостьи. Будто даже надломленность... Когда Димитреску вела Саманту в зал, она хотела сыграть что-нибудь подвижное — рассчитывала, что сможет таким образом уж точно вновь вызвать ту улыбку, которая ее так тронула. Но сейчас женщина даже несколько растерялась, хотя по лицу ее, конечно, никогда такого не скажешь, и не знала, что бы сыграть; но веселого теперь исполнять не хотелось. И Альсина вспомнила вдруг «песню Тайного Сада» — несложную пьесу, неспешную, тягучую, но легкую по звучанию. Она начала играть, даже несколько медленнее, чем нужно, краем глаза поглядывая на Саманту. Медно-рыжая прядь все так же закрывала лицо, руки сильно сжали ткань юбки, что побелели костяшки, и с каждым тактом Брайт, вдавив голову в плечи, сгибалась сильнее... И когда, наконец, она согнулась, насколько только возможно согнуться живому телу, Альсина прекратила играть, и тогда только точно разглядела, что Саманта вся нервно и мелко дергается, услышала тихие короткие судорожные вдохи; — Пожалуйста... играйте... - выдавила девушка — Нет. Брайт замерла; и все в тот момент, казалось, замерло вместе с ней: пылинки, кружившие в воздухе и оседание на поверхности, время. Девушка медленно разогнулась, но головы не повернула. — Тогда... позвольте... идти... - прошептала она дрогнувшим голосом. — Нет. Это прозвучало не как строгий приказ, а просьба, мягкая просьба остаться. Воздух будто стал плотнее, если не удушливей. — Посмотри на меня, - Альсина просила, не сводила глаз с гостьи в надежде увидеть ее глаза. Брайт вздрогнула от фамильярности; но сердце затрепетало от страха и благодарности; а когда она попыталась снова отвернуться, женщина развернула ее за подбородок к себе и убрала наконец с лица эту чертову прядь. И увидела карие глаза, блестящие от скопившихся в них слез, которых было так много, что одна из них покатилась по щеке, только девушка моргнула. Брайт торопливо растерла пальцами влагу по коже, слегка подмочив бинты, судорожно сглотнув, извинилась. Альсина сжала губы в тонкую линию, процедив сквозь зубы, что если она хоть еще раз попросит за что-нибудь у нее прощения, она на сдержится и ударит ее. А ей бы этого очень не хотелось. Саманта хотела было вскочить с банкетки и, очевидно, убежать, но хозяйка замка крепко держала ее за подбородок и руку. Карие глаза испуганно забегали и заблестели вновь. — Вы расскажете, что с вами, - теперь Альсина утверждала, и ее тону должно было безоговорочно подчиниться. Саманта нервно, почти истерически, усмехнулась, и улыбка получилась уж очень натянутой и острой — опять это дурацкое «вы»; мне больно, нестерпимо больно, призналась она, как всегда больно. — Почему вы не сказали? - спросила Димитреску. - Я бы не стала играть... — Нет! Дело не в вас! - Брайт покачала головой, остро улыбаясь. И тут же улыбка сошла с лица, и она горько сказала: - Я просто вспомнила... Судорожный вздох. Пустые, уставшие глаза. Слеза скатилась по щеке. Вторая. Они раздирали ей горло, а Саманта не прикусывала губ — пусть сорвутся уже! Но всхлипы будто нарочно застревали, словно хотели, чтобы она подавилась ими. — Что со мной?... - слова шли туго, не только из-за слез, которые, к слову, продолжали течь, обжигая кожу, но и из-за того, что девушка не знала, что говорить. - Я... скучала. По игре на рояле. И вспомнила... то, что причиняет боль. До сих пор, - она снова остро усмехнулась, но вместе с тем с губ сорвался всхлип, и голос дрогнул: - А время не лечит! Дешевый пластырь... Последнюю фразу Брайт почти выплюнула. Так не должно быть, продолжила она. Это должно было быть теплое воспоминание — так и было; но его испортил, испоганил человек, сжег и оставил только ожог, который болит, болит... Мерзавец! — Кто он? - поинтересовалась Альсина, подразумевая своим мягким тоном, что на этот вопрос она может не отвечать, если ей тягостно. Но Саманта опять растянула на своем лице острую улыбку, но губы дрожали от слез. — Неважно, - прошептала Брайт, пытаясь держать улыбку, но она предательски сползала. Тошнило от слез и мысли об этом человеке. Наконец, девушка глубоко выдохнула. Димитреску молчала все это время, внимательно внимая словам и жадно впитывая эмоции собеседницы; и только она собралась что-то сказать, как в дверь оперного зала постучали. Это была Илинка, пришедшая сообщить, что их дожидается господин Брайт. Альсина вопросительно вскинула бровь, а Саманта перестала дышать — клубок всевозможных чувств не давал разобраться, что делать. — Проводи его в гостиную, мы скоро будем, - дала ответ хозяйка замка и, как только Илинка скрылась за дверью, обернулась к собеседнице. - Я не ждала визита от вашего отца, признаться. Девушка покачала головой — она тоже не ждала, не знала причины, но сердце бешено билось от страха и прочего. Альсина встала, намереваясь выйти встретить гостя; Саманта вскочила вместе с ней, схватив за ее за запястье, возможно, поспешно, резко и крепко, и выпалила: — Только, прошу, пообещайте — мы вернемся сюда, - Димитреску выжидающе, мягко смотрела. - Умоляю... И женщина пообещала. В гостиную Саманта вошла, держась позади Альсины, и сердце колотилось в груди лишь сильней. Она бы хотела взять женщину за руку, чтобы, может, хоть на миг успокоиться, но не могла позволить себе. Ровно как и поднять глаза на отца. — Милора Димитреску, - поприветствовал он, учтиво склонив голову, - рад видеть вас в добром здравии. — Взаимно, господин Брайт, - прохладно ответила хозяйка замка, хоть и не забыла улыбнуться. - Но что же привело вас сегодня сюда? — Простите, что без приглашения, но я не займу много вашего времени, - объяснился он. - Я бы хотел переговорить с дочерью. Альсина обернулась к своей гостье. Тогда я оставлю вас, сказала женщина и, невесомо коснувшись плеча девушки, шепнула ей на ухо, что будет ждать в оперном зале; и ушла. Саманта тихо поздоровалась с отцом, не поднимая глаз. — Перейду сразу к сути, - холодно начал милан Брайт. - Насколько ты, надеюсь, помнишь, ты должна была выйти за старшего Лурра в будущем году. Саманта коротко кивнула. Но Лурры разорились, сообщил отец, и теперь не могли бы выполнить часть договора, об условиях которого, впрочем, дочери знать необязательно; и новость заключалась в том, что теперь наследница Брайт должна была выйти некоего Фриццела Фриз. — Пришлю письмо, когда улажу все дела, - холодно отчеканил милан, поглядывая на часы на цепочке, будто каждая секунда лишних объяснений могла бы его убить. — Но... можно ли не выходить за него? - несмело, совсем робко возразила Саманта. Отец посмотрел на нее так, словно только что она сморозила величайшую в мире глупость, например, что земля плоская. — Я ведь все равно умру здесь, - попыталась убедить его девушка, - так не все ли равно... Тук! Саманта получила удар металическим набалдашником трости по голове и тут же, пискнув и прикусив губу, схватилась за ушибленное место; в глазах слегка поплыло. — Почему я должен объяснять такие простые вещи? - тяжело и разочарованно вздохнул милан Брайт. - Мне нужно переписать наследство, как же ты не поймешь! — Я понимаю... — Нет, не понимаешь. И он замахнулся, чтобы хлестнуть тростью дочери по рукам, но та невольно воскликнула: «Только не рукам!» — Ах, не по рукам? - приторно изумился милан, и Саманта тут же сильнейше пожалела о своих словах и прикусила язык. Отец вытащил из трости потайной клинок. Длиной с локоть, тонкий как игла, заточенный будто бритвенное лезвие. Ших. Клинок с яростным свистом рассек воздух и ударил Саманту по тыльной стороне ладони, оставив после себя тончайшую полосу алых бисеринок крови. Раз. Два. На седьмой раз милан успокоился и спрятал клинок в трость уже совершенно хладнокровно. — Теперь запомнишь хорошо, - сказал он. - Передай милоре мой нижайший поклон. Саманта коротко кивнула. Милан начертил в воздухе портал и, бросив напоследок суровое: «И оденься нормально!» — ушел прочь. —•••— Пока Альсина дожидалась своей гостьи, гоняла какие-то неопределенные пассажи по клавиатуре, вспоминала мотивы разных пьес. Когда Брайт тихо вошла в зал, она закончила играть и обернулась к ней; девушка села на свое прежнее место на банкетку и попросила сыграть ей что-нибудь. Хозяйка замка, однако, прежде, чем начать, поинтересовалась, все ли прошло хорошо; Саманта, впрочем, ответила, что ничего особенного и не произошло, потирая руки, на которые уже успела надеть белые перчатки. И Альсина сыграла еще. Ре. Ре... Затем трели, которые забирались все выше и выше, нагоняя тревожности... Уменьшенные квинты, звучали будто некий диссонанс, пугавший и завлекавший одновременно... А затем основной мотив, и руки поменялись местами — левая играла статичные четверти, терции и кварты, а правая — мелодию в басовом ключе, разбавляя ее форшлагами. Пьеса лилась торопливо, в темпе алегретто, и вместе с тем тревожно, будто было в мотиве что-то неестественное, но и еще с тем — напоминало танец. Каждая фраза — поворот, форшлаг — маленький шажочек. Старинный пугающий танец в темном зале. И пусть бывали иногда моменты в высоких светлых октавах, тревожности это не сбавляло. Слушая игру Альсины, Саманта вспоминала все приемы, на которых она побывала; эта пьеса идеально их описывала, хотя стены, в которых они проходили, всегда были идеально белыми... — О чем вы подумали? - тихо поинтересовалась Димитреску, помолчав пару секунду после того, как завершила игру. — О балах, - честно ответила девушка. - Но мне на них тревожно. — От пьесы или... — Нет, вообще. Саманта положила руку на клавиши и провела по ним кончиками пальцев. Ей хотелось, как раньше, мягко нажать аккорд и начать играть... Неважно что. Она положила на клавиатуру вторую руку. Альсина молча наблюдала; женщина еще тогда, тем злополучным утром, заподозрила, что гостья ее опять умолчала о правде — об этом, привычно, можно было судить по паузе в ее словах. — Так вы играете? - снова спросила Димитреску, но уже с некоторыми нотками лукавства, вопросительно дернув бровью. Саманта сначала округлила глаза от удивления и хотела, верно, что-то сказать, но потом коротко улыбнулась. Мать тоже знала, когда я лгу, подумала она, всегда знала. Говорила, что я отвратительно скрываю правду(отметим, однако, что Рогнеда никогда не говорила подобного с ненавистью, а скорее с каким-то тихим беспокойством). — Если позволите... - тихонько начала Саманта; но Альсина выжидала, хотела, чтобы девушка сказала полностью, что задумала. - Да, я могу сыграть. Можно? Уверенность и твердость в голосе заставили Димитреску невольно и мягко улыбнуться: «Конечно». Когда-то давно Рогнеда учила дочь играть какие-то не самые сложные песни — это было одним из их немногочисленных, но таких любимых обеими увлечений. Правда, с последнего такого занятия прошло уже примерно 4 года... Но попробовать все же стоило. Наверно. Коротко выдохнув, Брайт начала играть. Песню, которая первой пришла в голову и которую, как девушке казалось, она помнит лучше всего: Любовь, ты — муза мне, Вовлекла меня ты в песнь; Вливаюсь я в мелодию К мирам далеким. Колокольчики звенят, Так ухожу я, ухожу я, ухожу я, Колокольчики звенят — Я слышу, как они поют. И растворяюсь я вновь в поле голубом... Альсина слушала, будто в трансе, смотрела на тонкие пальцы Саманты, скрытые белыми перчатками, бегло перебиравшие клавиши. Но больше, конечно, женщину поразила не игра, — ведь песня была проста, — а голос девушки. Будто звон серебряных колокольчиков, звонкий, чисты, пусть и тихий, что его иногда заглушал рояль; но как она вытягивала но в верхней октаве... Как вольюсь в мелодию я, Так не вернусь я — уйду, Превратишь ли мне в цикаду, Чтоб завершила песню твою? Как вольюсь в мелодию я, Дашь ли крылья цикады мне? Я завершу мелодию, Когда придет пора жаре, В летнем зное. — Это... поразительно... - благоговейно прошептала Альсина. - Но, честно, у меня нет слов. Саманта лишь коротко улыбнулась, зардевшись от похвалы, и сложила ручки на коленях; она и сама была рада вновь играть что-то, и, хотя в душе очень волновалась, что ошибется, была рада, что сыграла кому-то еще, кроме матери... — Что еще вы играете? - живо спросила Димитреску. — Песни, в основном... - скромно ответила Саманта - она не привыкла к такой похвале. Рогнеда, конечно, не была скупа на похвалы, но никогда не говорила только их. - Мать пела, я повторяла и разучивала. — Так это она вас научила? — Да... А потом ее не стало. Как и возможности практиковаться самостоятельно. Остались только щепки... — Правда, я уже года четыре не играла, - оправдываясь, добавила Саманта. — Почему? — Отец... он сломал рояль матери, - сглотнув, ответила она. Впервые Брайт произнесла это вслух, кому-то. - И все, что я могла — играть на столе или подоконнике, будто это клавиши. — А ваша мать...? - крайне осторожно поинтересовалась Альсина — она понимала, насколько нежные и болезненные струны может задеть. — О, она... умерла. Четыре года назад, - это тоже впервые прозвучало вслух. Брайт хотела было поднять руки, чтобы положить их на клавиши и сыграть что-нибудь еще — разбавить атмосферу, но по неосторожности своей, по чистой случайности, стукнулась тыльной стороной ладони о нижний бортик рояля; зашипела. На правой перчатке проступили красные пятнышки. — Что это? - взволнованно спросила Альсина. — Пустяк, - быстро ответила Саманта и машинально спрятала руки в складках бордовой юбки. И тут Димитреску поднялась с банкетки и строго велела ей идти в гостиную, на что Брайт, конечно, попыталась махнуть рукой, мол, все хорошо, но тону и взгляду хозяйки замка пришлось подчиниться — он резал воздух тонкой закаленной сталью. —•••— Саманта сидела на диванчике в гостиной. Напротив нее потрескивали дрова в камине; и она наблюдала за тем, как искры взвиваются в воздух и гаснут, не долетев до верхней стенки. Заслышав шаги на лестнице, Брайт нервно потерла тыльные стороны ладоней, обтянутых белыми перчатками; обвела подушечками пальцев темно-красные пятнышки на правой. — Не нужно, - тихо сказала она куда-то в сторону, когда Альсина спустилась и подошла к ней. - Почти не болит. — Нужно, чтобы совсем не болело, - женщина села напротив нее, разложив у себя на коленях бинты, вату и обеззараживающее. Саманта выдохнула, поджав губы, и, поняв, что Альсина не отступит, нехотя палец за пальцем стянула с правой руки перчатку; на тыльной стороне ладони красовались тонкие поперечные царапины, которые теперь слегка кровоточили. Отец бы не одобрил, подумала девушка. Тем временем Димитреску бережно взяла ее руку в свои, чтобы ближе осмотреть царапины: покрасневшая кожа и легкая дрожь говорили за себя. — Откуда они? - спросила Альсина и, открутив крышечку от пузырька, начала промывать царапины. — Отец говорит, что это для того, чтобы уроки лучше запоминались, - ответила Саманта, пробегаясь глазами, по каждому увечью. - Считает, так я быстрее научусь. — Только не говорите, что привыкли, - Альсина строго посмотрела на нее; поджав губы, Брайт отвела взгляд, словно провинившийся котенок. — Так я быстрее научусь... - словно мантру тихо повторила она. Царапины были не очень серьезные, хоть и длинные, и болезненные, судя по всему, но осознание того, что кто-то оставлял их на человеке, чтобы чему-то научить, вводило Альсину в ярость. Но такому нежному цветку, как Саманта, ей хотелось только сочувствовать. Интересно чему на самом деле ее учат эти раны, спросила себя женщина. — Я прочла сонеты Шекспира, - вдруг, как бы невзначай, сказала Саманта, так тихо, словно стеснялась этого факта. — И как вам? - тут же живо поинтересовалась Димитреску, отставив обеззараживающее на стол и закрутив крышечку. Девушка удивленно посмотрела на нее, будто не верила в то, что ей сказали. — Они... необычны, - ответила она, чуть помолчав - подбирала слова. - Никогда бы не подумала, что можно заключить столько смысла в четырнадцать строк... Красиво. Альсина кивнула с довольной улыбкой: не зря посоветовала; но поймала за хвост мысль, что в воздухе снова витает какое-то чувство недосказанности, такое же, как в их первую личную встречу. Она начала бережно заклеивать царапины пластырем. — Сто тридцатый сонет... - Саманта перевела взгляд на сосредоточенное лицо Альсины; та подняла глаза, слушая. - Мне кажется, он о вас. — Сомневаюсь, что Шекспир писал обо мне, - женщина усмехнулась, не сводя глаз с собеседницы; здесь, в полумраке гостиной, освещенной теплым светом огня ее волосы отливали жидкой карамелью, а вдумчивые глаза блестели так, как если бы фундук окунули в тягучий прозрачный мед. «Ее глаза на звезды не похожи». — Мне так показалось... Может, потому что я думала о вас... Альсина вопросительно посмотрела на нее и Саманта тут же отвернулась, смутившись; отмахнулась, мол, такую чушь всегда несу! Отец говорит, мне стоит почаще держать язык за зубами, раз я не умею его контролировать. Хозяйка замка лишь тихо усмехнулась и продолжила заклеивать ей руки, так же бережно, как и прежде. — Знаешь, - Альсина первой прервала молчание, как только закончила с ее руками, - тогда нам нужно найти стихотворение о тебе. На этот раз фамильярность никак не застала Саманту врасплох, ей наоборот даже показалось, будто она испытала от этого какое-то странное облегчение. Странное, но приятное. — Не думаю, что кто-то пишет о глупых девочках. — Если бы я выбирала, - продолжила Димитреску, будто бы не слышала фразу о глупых девочках, - то это было бы стихотворение о... зимней розе. — Зимней розе? - удивилась Саманта. - Ах, бросьте, я ведь на нее совершенно не похожа! Я не умею бороться - слишком слабая... так мама говорила... - она на секунду улыбнулась, словно вспомнила о чем-то хорошем, - К тому же, я не знаю таких стихов. — Не страшно, - ответила Альсина, лукаво прищурив глаза, и многозначительно посмотрела на нее, - мы всегда можем сочинить свое. Повисла пауза, в течении которой Саманта кусала губу изнутри; раздумывала над ответом. — Я ведь уже говорила вам, - тихо сказала она, - это не для меня. Да, подумала Альсина, тогда ты ответила то же, но опять после ее ответа в воздухе осталось чувство недосказанности, которое преследовало ее каждый раз, когда Саманта отвечала на вопросы о себе. Она вздохнула. — Извините. — Нет, что ты, милая, я думаю... - ответила Альсина с улыбкой; взгляд упал перебинтованные ладони Саманты; а у та вздрогнула от мурашек, пробежавших после слова «милая». Медленно подбирая слова, женщина произнесла: - Что раны зимней розе?... Так - одни слова, - Брайт обернулась и посмотрела на нее, - на лепестках остались шрамы... — И пускай!... - воодушевленно продолжила она, но стихла, поймав на себе заинтересованный взгляд Альсины. - То лишь следы, что зарастут опять...? — И думаю, что будет много раз пышней она. Нет, лучше - и станет... - задумчиво поправилась хозяйка замка себя, а затем вернула воодушевленный взгляд собеседнице: - У тебя прекрасно получается! — Возможно... — Продолжишь? - она лукаво посмотрела на нее. - Все-таки это о тебе. Саманта вздохнула и поджала губы; пожевала их секунду; и чуть вздрогнула, когда Альсина заправила ей прядь за ухо, внимательно всматриваясь в ее лицо, словно она произведение искусства. — Вам не найти в ней совершенных линий, - продолжила Саманта, чуть запинаясь от того, что Альсина начала гладить ее по голове, - не стоит идеальной называть. — Но то, как борется она со стужей зимней величественней, - задумчиво продолжила она, перебирая медные кудри, - чем на клумбе знать... Шипы острей кинжалов могут всех пронзать... И в кровь врагов окрасить лепестки... Их взгляды встретились: карий и голубой с желтыми прожилками, они внимательно изучали друг друга; рука, покоившаяся на волосах, скользнула вниз, очертив контур ее лица, остановилась под подбородком. Действительно, роза, подумала Альсина, прекрасный нежный цветок, раненый колючим инеем; милая зимняя роза... — Но роза здесь не чтобы убивать. Саманта изучала взглядом каждую желтую прожилку; они были словно лучи солнца на голубом небе. Если я - зимняя роза, то ты - мое весеннее солнце, подумала она, но тут же осекла себя - какая глупость, только не смей говорить этого вслух! — А солнце топит лед? - риторически спросила Альсина, склонив голову набок. Саманта прикусила язык и мысленно отвесила себе подзатыльник; и сразу додумала ответ: и лечит раны. — Я запишу это, - сказала Альсина. — Спасибо. Что раны зимней розе? Так, Одни слова, на лепестках Остались шрамы - и пускай! То лишь следы, что зарастут опять, И станет много раз пышней она. Вам не найти в ней совершенства линий, Не стоит идеальной называть, Но то, как борется она со стужей зимней, Величественней, чем на клумбе знать. Шипы острей кинжалов могут всех пронзать, И в кровь врагов окрасить лепестки, Но роза здесь не чтобы убивать...

...Но все-таки надежда - лучшее из чувств. Она идет рука об руку с отчаянием; и мы не понимаем, сколь силен ее свет в бесконечной темноте.