Танец висельников

Том, 19:43. Как говорил великий, в моем понимании слова, классик Оскар Уайльд: «Общество испытывает поистине ненасытное любопытство ко всему, любопытства не заслуживающему». И я каждый день убеждался в этой простой истине, притом её подтверждали разные люди. Они были каждый по-своему глуп, каждый по-своему любопытен. В обыденной жизни я закрывал глаза на этот недостаток современного общества, но стоило этому любопытству хотя бы косвенно коснуться моей жизни, как оно становилось очередной иголкой под ногтем, очередной занозой. Мне особо не мешающей, но той, что хотелось бы вытянуть, избавиться в ближайшее время. Именно сейчас. Не стоит ошибочно полагать, что подобные мысли роятся в моей голове от пустого желания пофилософствовать. Для каждой мысли и помысла есть свой повод, свое место и время. Я люблю порядок везде и во всём. Чем-то этот принцип походил на идеологию фашистов, несущих раздор по Польше и территории СССР. В целом, происходящее за пределами магического мира меня не заботило, вероятно, если бы маггловская Британия не сунулась на рожон, я бы и не знал об этом «грандиозном» событии. Противный, задушенный голос глубоко во мне попискивал: «Узнал бы о войне, о, как узнал бы. Вероятно, и прочувствовал бы на своей шкуре. Подожди-подожди, и узнаешь о всех её “прелестях”». Заткнуть этот голосочек крайне легко. Исходя из его слабости на фоне «основных мыслей». Более важных, глобальных, значимых, чем бессмысленное самокопание под вечер. Изящным, столь полюбившимся мне движением, стряхиваю пепел в округлую пепельницу. О, да, в этой прогнившей школе есть ещё одно место, в котором можно предаться этому маленькому пристрастию. Тем более, что тут меня точно не найдут «незваные пташечки» в раздражающе цокающих каблучках. На стене, пустовавшей до этого, начал вырисовываться силуэт двери. Лениво перевожу глазами на новацию, не предвкушая ничего необычного. Через сотню лет, наконец, приперлись эти остолопы Лестрейндж и Малфой, в следующий раз будет куда умнее связаться с Эйвери и Ноттом. Прошу прощения, я ошибся! О, как я ошибся! Вечер ещё может быть весёлым! В комнату зашло трое. Малфой, Лестрейндж и Фимс, собственной персоной. Я явно ощутил, как лицо постепенно искажается в злорадствующей, хищной ухмылочке. — Неимоверно, неимоверно приятная встреча, Фимс! — голова, содрогаясь, склоняется на бок. — Только боюсь, тебя не приглашали, — перевожу взгляд с Эдгара на подчиненных, лицо сразу же становится беспристрастным. — Вы хотя бы платок ему предложили, сейчас заляпает мне кровью весь паркет, учитывая, то сколько я вас ждал, могли бы его и в лазарет сводить. О, нет, более того, вы, криворукие сквибы, могли научится самостоятельно останавливать такие незначительные кровотечения с помощью магии. Лестрейндж сжал челюсти, Малфой, подобно провинившемуся котенку, насупился и отвел взгляд. Лестрейндж также не поднимал взгляд. При общении с такими элементарными людьми не составляло труда читать их, как книги. Взгляни на них, сразу поймёшь, кто не вылезал из-под мамкиной юбки до одиннадцати, а кого за провинности спускали вниз головой с лестницы. Взмах волшебной палочки разрезал воздух, двое из присутствующих съёжились. Но вместо ожидаемого «наказания», у всё ещё присутствующего в этой комнатушке Фимса перестал кровоточить нос. — Вы, двое, возьмите конверты на столе. Содержимое рассказать остальным. Обговорим, раз такое дело, завтра. И в следующий раз замечайте за собой хвост. — лицо вновь расслабилось, скупое проявление эмоций исчезло.— Фимс, прошу, останься, разделишь со мной бокальчик крапивного вина? Сегодня, увы, нет столь излюбленного вами гриффиндорцами сливочного пива, или что вы там пьёте? Лестрейндж и Малфой покинули комнату, осталяя Эдгара на мое истезание. — Ну же, проходи, чего боишься? Меня? — Боюсь всё вновь забыть. *** Жизнь, как говорится, ничему не учит таких умалишённых, как он. И люди продолжают наступать на те же грабли, при тех же обстоятельствах и людях. Сегодняшняя беседа прошла просто замечательно! Мы побеседовали, выпили бокальчик вина, я ответил на все его вопросы, утолил его любопытство и, в конце концов, согласился даже рассказать, где мы были, что же это за интереснейшее место. Несмотря на то, что давать интервью торчкам, смахивающим на психически больных, в мои планы не входило. Шаг, да два, шаг, да два… Сумерки уже легли на землю, и липкая, пахнущая березами, жара начинала спадать, уступая вечерней прохладе. Эдгар был насторожен, ожидал удара в спину столь сильно, что иногда непроизвольно вертел головой во всех направлениях и заламывал пальцы. Источал тревогу. — Куда мы идем, не подскажешь? — косо глядя на меня спросил он. — Я не верю, что ты милостиво решил проводить меня, — смешок сорвался с его разбитых губ. — Мы? Какой вздор! Я патрулирую школу, как прилежный староста, а ты просто плетёшься вслед за мной. Разве я ответил не на все твои вопросы? Ты волен идти. Он вновь принялся судорожно оглядываться. И ждать. Ждать, что хотя бы одна душа появится среди сотни коридоров. Кто-то, кто мог бы помочь ему избежать кары, которая с каждым шагом всё приближалась и приближалась к глупому мальчишке Фимсу. О, как близко было его спасение. — Ты веришь в астрологию, Фимс? Он остановился рядом со мной у окна первого этажа. Из него был виден дворик, умирающие деревья и фиолетовое небо с редкими пятнами звёзд и яркими точками планет. — Это собачий бред, — угасшим голосом промямлил он, силы постепенно отступали. Никогда не пей с врагами. — Нуу, вглядись в них, услышь их шепот, их пение. Звёзды поют, они говорят с тобой, — в таком состоянии он покорно вглядывался в небо, пошатываясь из стороны в сторону. Этих тридцати секунд, пока разум его не заподозрил неладное хватило, чтобы сделать три шага назад и проговорить столь созвучное и умерщвляющее рассудок «Обливиэйт». Стоило этому произойти, как Фимс ощетинился, глаза широко распахнулись, рывком он прижал меня к стене, подцепляя рубашку. Он весь содрогался, костяшки рук побелели. — Что ты, черт, сделал!? Что? — вдалеке послышался едва различимый стук, но Эд в припадке этого не слышал. — Я тебя спрашиваю, кто тебе, черт побери, разрешал вновь дурачить меня!? — О, да, он был зол. Очень зол. Внутреннее осознание того, что он всё знает, что, то к чему он долго шел, то, ради чего «рисковал», рухнуло. Эмоциональная нестабильность, что с неё взять… Крик Фимса был четко слышен в пустынных коридорах, но куда делся стук? Услышав взволнованные возгласы, слушатель должен был начать стремительно перемещаться к нам, а тут, наоборот, утих. — Надеюсь, ты высказал всё. Гриффиндорец отлетел к противоположной стене. — Рrocidat deceptionem mortiferum!* Мученик принялся извиваться, капилляры на щеках начали синеть и лопаться. Ему не хватало воздуха. Мне неизвестно, что он видел. Единственно, что я знал наверняка: удушение будет недолгим, он не сдохнет. Убивать и истязать бесполезных людей не приносит никакого удовольствия. Оставляя его, я был полностью уверен, что хотя бы на время умертвил его любопытство. А сейчас — вперёд, на поиски свидетеля. С Фимсом слишком много проблем, в следующий раз надо случайно уронить его с башни или хотя бы со ступенек… Интуитивно завернул налево, повинуясь тихому зову интуиции. Коридор ведёт прямо к башне Рейвенкло. Интуиция не подвела. В пятидесяти шагах, впереди меня шла Вильен. В руке у неё болтались туфли, источник стука. Она ступала по холодному камню босыми ногами, шаталась из стороны в сторону (нет, она не пьяна, запах, тянувшийся за ней шлейфом, не имел ничего общего с алкоголем) Она была умна. Знала, что я сзади, но не обернулась. Даже когда по коридору разнесся запах табака, не обернулась. Знала, что необдуманные решения несут за собой наказание. *** Моргана, 21:15. Семнадцать, двадцать семь, сорок. Поднимаясь по винтовой лестнице нужно себя хотя бы чем-то занять. Сорок восемь, пятдесят. И вот наконец показалась старинная, деревянная дверь, посередине которой находился бронзовый молоток в форме орла. Из пустоты раздался вопрос: «К черному озеру вышло двое. У берега лодка, которая выдержит лишь одного человека. Оба переправились на противоположный берег. Как?» Загадки и задачки всегда были на логику. Эрудиция в данном случае мало помогала. Недолго думая, я выдала ответ: — Они на разных берегах. Загадки, служившие пропуском в гостиную Рейвенкло, в целом были несложными, но некоторые ученики Хогвартса судорожно боялись, что, дабы найти ответ, им придется перерыть всю библиотеку, с Запретной секцией включительно, взять десяток интервью у величайших исследователей, и возможно, тогда они смогут зайти в гостиную. Больше всех этот страх был присущ непосредственно ученикам этого факультета. Бедные, бедные дети с комплексом отличника. Бедные, бедные люди с чёрствыми сердцами и хладным умом. После того как я прошла через широкий, арочный вход, предо мной открылся чарующий вид. В гостиной было практически безлюдно, тройка студентов, собравшись у жарко-горящего камина, обсуждали очередную книгу из библиотеки факультета, и то делали это вполголоса. Впрямь как в библиотеке. Уютные, широкие диванчики и кресла пустовали. На столе все ещё были разбросаны папирусы и книги. Сбоку от кресла, в углу, рядом с камином, лежала моя сумка, ручка которой измазана в чернила. Я оставила её там ещё после уроков, намереваясь гулять до позднего вечера. Серебряная статуя Кандиды стояла в нише, напротив входа в спальню, подобно божеству в церкви. Зевая, падаю в «моё» кресло, приглушенное падение привлекло внимание компании у камина. — Моргана, позволь узнать, в твоём понимании шляться допоздна, рискуя потерять очки факультета за «прогулочки после отбоя», это нормально? Или у тебя особые отношения со старостами школы, а? — Мигель, оставь меня. У меня и без твоего голова болит. Мигель кудрявый блондин, с легкой россыпью веснушек, карими глазами, в очках и с горбинкой на носе, был старостой факультета. И несмотря на то, что он ещё тот скряга и бухтила, он пользовался весьма большим успехом среди девушек. Усевшись поудобнее, я вновь принялась любоваться живописным видом: гигантских размеров окна, обычно занавешенные пыльными, синевато-чёрными, как ночь, шторами, были сейчас открыты. Бронзовые подхваты удерживали их. Куполообразный потолок, расписанный звёздами, поблёскивали. В окно заглядывала круглолицая Луна. Десятки кратеров, подобно шрамам, увенчивали ее лицо. В голову спонтанно влетела абсурдная мысль. Луна — это он, далеко не «она», как принято считать. Всем абсурдным и безумным мыслям, рождающимся в моей голове, было выделено особое место: в практически исписанном, кожаном блокноте с серебрянной ласточке на обложке. Листая его, я натыкалась на различные записи. «...Змея, приснившаяся с четверга на пятницу, означает, что наяву придется буквально бороться за существование и мучаться угрызениями совести», страница исписанная одной единственной фразой: «Всё будет хорошо», расчерченная под нотную тетрадь, страница с корявыми линейками и нотами так же имелась. В голове сразу же зазвучала написанная мелодия. Ми, ля, си, до, до, ре, ми, фа. Эх, быстрее бы попасть домой. Вновь к своему роялю. Королю всех инструментов. Наконец-то мне попалась пустая страница. Достаю перо и выцарапываю на всю страницу одну фразу «Луна — это он». Мне никогда не нравился свой кривой подчерк. Я никогда не умела рисовать. — Вильен, смахиваешь на наркоманку, иди поспи, — Мигель, отстал от компании. Стоял и сверлил меня взглядом, наклонив голову. — Боишься, что профессор Флоренсия снимет с меня баллы? — Не особо. Судя по твоему виду, у Рейвенкло скоро будет новый призрак, — послав мне «очаровательную» улыбочку, он удалился в сторону спальни. Гостиная окончательно опустела, что означало, что призрачные мысли, доныне отвлеченные, поглотят меня с головой. Нет, нет, нет! Я им не позволю! Открываю первый попавшийся учебник на столе. Все уроки на завтра давно сделаны. Мантии выглажены. Единственный недочет завтрашнего дня — мешки под глазами, хотя я их легко скрою, всего на восемь часов, но всё же. На странице, перед первой главой, был напечатан пафосный пролог: «Эти знания помогут вам изменить свою жизнь к лучшему – достичь взаимопонимания в семье, добиться успехов в работе, укрепить здоровье и улучшить благосостояние. Прочитав нашу книгу, вы узнаете, что представляет собой классическая европейская нумерология, откроете тайны каббалистической, а также познакомитесь с китайской нумерологией. Это издание рассказывает о древней эзотерической науке нумерологии, с помощью которой каждый человек, оперируя датой своего рождения, именем и некоторыми другими данными, может узнать о себе много нового и даже предсказать свою судьбу.» Я никогда не была скептиком относительно прорицания и нумерологии, но, если пролог написан столь вычурно, это свидетельствовало лишь об одном: её писал не специалист, далеко не специалист. Но всё же перевернув страницу, я принялась читать. Мерлинова борода, кто учил его писать? Как это выпустили в тираж? Полная недовольства, я отвела взгляд от блекло освещённых страниц на огонь в камине. Деревяшки тихо потрескивали. По спине пробежали мурашки, в горле пересохло. Я принялась судорожно «ощупывать» комнату глазами. Создалось призрачное ощущение, что тень в противоположной стороне, рядом с первым окном, отделилась и начала плавно, до жути медленно приближаться. Шаг, второй, третий. Перед глазами восстала спиральная лестница, шлепки босых ног по камню, бесконечный путь вверх. Галлюцинации развеялись. Тень распахнула глаза, глядя в самую душу, крик вырвался из горла. *** Широко распахнутые глаза, взъерошенные волосы, бледная кожа, помятая блуза и вновь лопнувшая губа. Вот что увидела я утром, в полупрозрачном окне в гостиной. Пять утра, светало. *** Эдгар, 6:10. — Милый, милый Эд, как я рада тебя видеть! — Анитра? Знакомьтесь, Анитра Тукьен — натуральная брюнетка, низкого роста, с помутневшими карими глазами и вздёрнутым носиком. Слизеринка, без особых магических способностей, но обладающая весьма хорошими внешними данными. Слизеринка, которая уже на протяжении двух лет считалась девушкой причудливого гриффиндорца. — Я так соскучилась по тебе, Эдди! Добежав ко мне, она притулилась ко мне со всей силы, заключая в объятия. — Эдди, милый, почему ты такой блеклый? Ты исхудал, милый мой! — Разве тебя интересовало мое самочувствие на протяжении, — я задумался, Анитра глядела на меня подобно щенку. Такая невинная, — четырех месяцев? — Эдди, не было и дня, чтобы я не думала о тебе, — чушь собачья, — я очень скучала… по нам. Это мог быть крайне «романтичный» момент. Пустой коридор, утреннее солнце плавно поднималось ввысь, где-то далеко щебетали птицы и… — Пошел к дракклу, Лестрейндж! Я не горю желанием вступать с тобой в дискуссию! — Вильен, я бы на твоем месте был повежливее, а то... — Напоминаю: Я. Не. Сквиб.— герои спора стали видны мне и Анитре. Моргана, чем-то походившая на фурию, приставила к горлу Даренна Лестрейнджа палочку. Брюнет стоял натянутый как струна. Его одновременно забавляла и настораживала эта картина. Чем он мог так ее разозлить? — Эдди, пойдем отсюда… Я жутко не люблю крики, — романтичное настроении Анитры утихло. Глаза утратили свой блеск. Ей скучно. Ручка Анитры вцепилась в мою мантию, и мы удалились прочь. Я старался не оборачиваться. *** Две новости. Хорошая и плохая. С Морганой всё в порядке. Плохая — она подвесила в воздухе до ужаса раздражающего её Лестрейнджа. Тем самым начав на себя охоту. Отныне «им» можно «стрелять» без предупреждения. * Боевое заклятие, создающее миражи и ощущение удущья.