Танец висельников

Эдгар, 22:11. — От тебя несёт, — стоит мне подойти, как она кривит нос и недовольно зыркает на меня. — Что, прости? — вдыхаю глубже, пытаясь понять, что ей не нравится. Не понимаю. — От тебя несет туберозами*. Было бы забавно скажи она прямо: «Ты пропах духами Анитры». При этой мысли закрадывается малейшая надежда: «Ревнует?». Но, к сожалению, нет. Ревность в её исполнении — это чувство нежное и страстное, а далеко не раздраженное и грубое. Она уже давно не смотрела на меня нежно и трепетно, как раньше, когда мы общались больше, когда я мог без сомнения сказать, что она считает меня другом, что она мне доверяет. — Мне кажется, ты уже можешь перестать на меня злиться, я же извинился! С десяток раз или тебе того мало? — смотрит на меня широко распахнутыми глазам. Недоумевает, что я от нее хочу. — Хорошо, я идиот, придурок и был не прав, всё время не прав… — готов продолжать, пока она не отреагирует хотя бы как-то. Она жестом показывает мне замолчать, обрывая меня на полуслове. — У тебя из-за меня, походу, начались проблемы с самооценкой, Эдгар. Тем более пора уже прекратить эту клоунаду. Никакого самолюбия. Поднимается и, взглянув на меня с толинкой грусти, покидает столовую. Она сегодня опять в сером платье. Мне оно безумно нравится. Хотелось бы, что бы и у Анитры было похожее, хотя нет. На ней даже такая закрытая вещь будет выглядеть вульгарно, из-за её повадок и манеры общения. Тем более по телосложению с Морган они сильно отличаются. Анитра — низковата и с более выпуклыми формами, Морган — полная ее противоположность. Высокая и более аккуратная, более утонченная. Хотя это странно и подло сравнивать двух девушек, когда одна из них прямо сейчас вырисовывает у тебя на груди замысловатые рисунки, лежа рядом совсем нагая. — Ты задумался, Эдди, — сладко протянула она. — Все в порядке? — Да, милая, всё супер. Попробуй уснуть, выглядишь уставшей. И Анитра повинуется. Вскоре её дыхание выровнялось, она тихо посапывала. Сон окутал её тело тонкой пеленой. Спи, спи, пока спит Солнце. Спи, пока звезды наблюдают. Спи. Ночь умеет хранить секреты. Так же, как она хранит наши тайные мечты и потерянные воспоминания. Теряя их я не по воле, терял больше, чем надо, чем хотел. И во снах я искал малые намеки, полупрозрачные напоминания об утерянном. А по утрам вставал с живым ощущением утраты, утраты части меня, которую я вряд ли верну. Мы начинаем ценить, когда теряем, и я всей душой желаю вам этого никогда не осознавать. Но, боюсь, в мире с жестокими людьми это невозможно. И, прошу, запомните: не мир жесток, а люди. Разумные создания рождённые, чтобы умереть, рождённые разрушать и нести хаос. А затем, как и все, гнить в сырой земле. И тогда, погруженные в вечный сон, каждый видит своё. Новую жизнь, семью, друзей; ад или идиллию рая, а для кого-то смерть — это пробуждение, новое дыхание, глоток свежего воздуха дождливым осенним утром. Но всё зависит от вас; от того, кто во что верил. Кто на что надеется. Как не грустно, осознаю, что для меня это будет сон, бесконечно долгий сон. После которого я проснусь опять в своем доме, почувствую запах блинов с ягодами и не спеша спущусь по ступенькам в столовую, рассказать вечно деловитым родителям о своем интереснейшем сне с грустным концом. Пробуждением. Мама улыбнется и, поправляя салфетку на коленях, пообещает выслушать всё потом, не сейчас. Не за завтраком. А отец, листающий Пророк, выпьет обжигающего кофе и назовет «мечтателем». А после я забуду сон, как и сотни тех, что снились мне ранее. Тех, которые при пробуждении, я считал незабываемыми, легендарными, вещими. А теперь смутно помню, если и вовсе не забыл. — Ты хотел рассказать сон, верно? И мир завертится заново, начнется моя новая жизнь. В ней смогу допустить меньше ошибок, сохранить больше столь ценных при пробуждении воспоминаний. *Тубероза благодаря пьянящему, одурманивающему и покоряющему аромату является символом запретных удовольствий и страсти. Запах очень интенсивный, подобный сладкому меду, с оттенками жасмина и апельсина, тяжелый и чувственный. Моргана, 5:25 Воздух… Дайте мне воздух! Дайте мне вздохнуть, хотя бы раз, хотя бы немного! Я ослабеваю, тону, тяжесть собственного тела тащит вниз к истокам, предкам. В забытие. Отпусти, отпусти! Я не хочу оставаться здесь! Оставь меня, мое тело, разум и душу! «Нет, нет, нет», — слова становятся ощутимыми, слышу хриплый голос. Мой голос. И тогда вздыхаю. Я дышу! Дышу! — Морган, Морган, тише-тише! — холодные руки удерживают меня, прижимают к себе. Нежно, успокаивающе. — Всё в порядке, тебе приснился плохой сон, вот и всё, дай я тебя распутаю, — руки отпускают меня и принимаются раскручивать простыню. Постепенно моё дыхание выравнивается, пелена сходит с глаз. — Э-эмбер, пусти, я сама. Мне становится неловко от происходящего. Я на полу, вся взъерошенная и лохматая. А Эмбер не уходит. Она сидит рядом и с тревогой наблюдает за всем. — Который час? — Пол шестого… Слушай, честно тебе скажу: ты вся красная. Ты себя хорошо чувствуешь? — Замечательно, крайне живо, — нет, нет, нет, врешь! Тело налито свинцом, голова болит, морозит. За окном раздались первые раскаты грома. Дождь шёл уже второй день. В перерывах, когда не лило как из ведра, всё равно продолжало моросить. Осень лучше некуда. И это далеко не сарказм. Эмбер никак не уходит. Выспалась, что ли? Пол шестого, пусть идет спать. — Ага, я вижу, — мягкость и взволнованность переходят в подобие раздражённости, — ты горишь вся! Тебя лихорадит, мне это невооруженным глазом заметно. Одевайся, мы идем в лазарет. «Что ей неймется?!». Но, несмотря ни на что, я поднимаюсь, беру полотенце и первое попавшее под руку платье и плетусь в душ. Меня провожают взглядом, в котором читается лишь одно: «Мало того, что у тебя скверный характер, ты ещё и повыделываться любишь». — Эмбер, думаю, твоему невооруженному глазу видно, что я вся обливаюсь потом, — криво улыбаюсь. — Я недолго, и вообще, я пойду сама. Ложись спать. Она протестует. Сил возражать и спорить нет. Спустя пятнадцать минут огненно-рыжая медсестра поила меня какой-то отравой. Или отваром… Я не расслышала. — Ты сейчас поспишь и тебе станет лучше. Нет! Я не могу спать, не могу возвращаться! Некрополь разрушает мой кокон! Разрушает меня! Остановитесь, остановитесь. Веки становятся тяжелыми, противиться нет сил. Он победил. Я вновь попала в игру, в которой я даже не знаю, как выиграть. *** В мире, куда я попадаю, нет понятия тишина. Сотни голосов, перешедшие рубеж, шепчутся за твоей спиной. Но не вздумай обернуться! Тебя мгновенно поглотят, укутают заставят остаться. Но сегодня они смолкли. И понятие «гробовая тишина» имело сенс. Холод, царящий здесь, становился несноснее с каждым шагом. Босая, я шагаю по костям. Болит спина. В такие моменты я считаю прямохождение истинным наказанием! Впереди меня ждет он. Перевозчик. — Ты давно меня ждешь? — становится некомфортно: нагота, не смущающая меня ранее, стала угнетать. Молчит. Лишь два хищных глаза смотрят на меня из-под капюшона. Нет, сегодня мне не к нему. Мне к сущности, которую он переправил ко мне. К дымке. К туману, покрывшему сегодня весь Некрополь. К тихому зову рожденной из хаоса, богини Нюкты. Прибывшей из Тартара, чтобы разрушить меня. Сделать меня одной из её детей. Заточить душу в этих местах. И передать страшное наследие. Дар, от которого по сей день я мечтаю отказаться. *** Том, 00:47 Кто сказал, что я ничего не боюсь? Кто сказал, что смерть — это старуха с косой? Смерть — это инфантильная девушка, крайне юна и одинока. И, конечно же, она красива, если бы не это качество, сотни душ, которым она обещает покой, не пошли бы за ней. Они бы со страхом вжимались в стены больниц и домов, их последних пристанищ. А потом они бы блуждали, пока бы смертельно не возжелали вечного сна. Лишённого сновидений и воспоминаний, об их прошлом и земной жизни. Мало того многие боялись бы умирать куда больше. Многие — например, я. Человек — самое непрактичное создание творца, если такой имеется, наделенное разумом, но при этом смертно. И до жути банальные вещи могут прекратить жизненный путь. Представим, что сегодня вы великий диктатор, а завтра оказывается, вы больны. Вам никто не может вам помочь. Спасти утопающего. И вот всё, к чему вы стремились всю-всю жизнь, проваливается в бездну. Богатство, власть, слава. Мало того, вы теперь как все, неуязвимость более не окрыляет. Осознание того, что вы, как сотни, тысячи, миллионы других людей, смертны уничтожает, прожигает изнутри. Хочется кричать, биться в истерике. Но это же не поможет. И остатки своей жалкой, смертной жизни наблюдаешь, как рушится твой мир и твоя жизнь. От окружающих вещей, до тебя самого. Люди — существа, рождённые умереть. Но я не хочу быть таковым. Я хочу сам контролировать свою смерть. Я хочу привязать, влюбить в себя девицу Смерть. Обмануть и разбить её сердце, хрупкое, детское сердце. Для которого ласка и любовь — невиданные вещи. Как и для меня. С возрастом я осознал и признал этот факт. Так же, как и осознал, что любовь — это что-то уж очень человечное. Она рождается и умирает. Бессмысленная вещь! Не думаю, что когда-то осознаю и прочувствую всю её прелесть. Жизнь научила относится к вещам практичнее. Окурок летит с забытой всеми башни вниз. И утопает в тенях, окутавших её подножие с наступлением вечера. Хочется прыгнуть следом и узнать: как это, когда тени поглощают тело. Отбрасываю эту навязчивую мысль и плетусь в башню. Распогодилось, завтра обещают знойный день. Надеюсь, всего лишь день, а затем ливни вернутся. Вернётся слякоть, прохлада и свежесть мыслей. Уже находясь в своей спальне, я почувствовал всю усталось и тяжесть тела. Завтра начнётся новый день, хотя по часам уже завтра. А если смотреть на мир глазами любого человека — завтра наступает, когда ты проснёшься ото сна. 2:19.