Танец висельников

Моргана, 12:43. Если вы читаете это — значит я победила, значит, это было взаправду. Теперь в королевстве снов я не заключена. Я выиграла! Выиграла! Пять долгих дней мигрень не давала мне спуску. Пять долгих дней я умирала, не будучи уверенной: сон ли это? А потом, просыпаясь в мокрой от пота постели, с облегчением выдыхала. На ладони уже вырисовывались красноватые следы ногтей. Как страшно — не ощутить боль. Подтвердить, что сплю… Последние дни я особенно сильно ощущаю недостачу сна, что накопилась за все эти недели. Но каждый раз зевая, я чувствую ликование. И полуулыбка остается на моём лице ещё долго. — У тебя очень красивая улыбка, почему ты так редко улыбаешься? — Эмбер. Наклонила голову вбок и игриво смотрит на меня. — Повода нет. Оборвав диалог, продолжаю с упоением думать о своей заслуге. Зыркаю на часы. Прошел час с прошлой «проверки». И я вновь щипаю себя, пересчитываю пальцы и прислушиваюсь. Вдруг музыкальная шкатулка завелась? Где-то вдалеке льётся мелодия, она ласкает слух, успокаивая всё тело, но я ей не поддаюсь. Она затуманивает разум. Тяжко вздыхаю. Поднимаюсь, оставляя всех вокруг. Выбегаю из библиотеки и бегу изо всех сил, пока впереди не появляется черная дверь с золотой резьбой. Сзади всё теряет цвет и очертания, мир, созданный для меня, рушится. Позолоченная ручка, как всегда, пламенная. Очередной ожог. Пробуждение. Поднимаю голову над руками, в кабинете темно. Учащиеся скучающе переглядываются. История магии. Полупрозрачный профессор парил над партами, монотонно диктуя материал. Обмеченная рука вновь пульсировала и болела. Ладно, это не страшно. Главное — я теперь знаю, как спастись. Знаю, как найти выход. И отныне я могу спать спокойно. Не боясь, что когда-то прыжок вниз станет роковым. Зеваю и верчу головой, пытаясь уложить взлохмаченные волосы. Через несколько минут, когда сонная дымка покинула меня окончательно, я начала слышать и ощущать вновь. На стол прилетела записка. Прекрасно знаю от кого. Дарре… Нет. Не его почерк. Нет этих резких завитков — вместо них мягкий, с сердечками вместо точек шрифт. «Ты такая красивая, когда улыбаешься». Без подписи. Но я машинально перевожу взгляд на Эмбер. Она щурится и кротко улыбается. Дежавю. Я никогда не была сторонником вещих снов, но, учитывая последние события, поверишь во что угодно. Слегка приподнимаю кончики губ в полуулыбке — буквально на секунду, — но этого хватает, чтобы Эмбер довольно кивнула и вернулась к своим конспектам. Джеремия Смитт, сидящая рядом со мной, цокнула языком. Мы с ней две «хорошие девочки», которые ненавидят друг друга. И каждый за свое. Я невзлюбила её безликость. Отсутствие собственного стержня, пускай и тонкого. Она была действительно оболочкой, не имеющей цвета и масти. Но, найдя эталон, она полностью пыталась скопировать и украсть личность другого. Не столь уж и заурядную или особенную. Мою. И с тех пор моя неприязнь пробудилась. И даже сейчас, когда общение сведено на минимум, она умудряется подражать мне. И даже сейчас, когда она зевнула, с точностью повторяет мой алгоритм действий. Размять спину, едва заметно улыбнуться и стряхнуть волосы. А ведь она даже не знает, что за страдания стояли за улыбкой, недавно осветившей мое лицо. Том, 14:31. Я в ловушке. Я не знаю, что со мной. Еще недавно за шаг до величия, а теперь — растерянный, как брошенный котенок. Я потерян в реке времен. Я не имею уверенности, что происходит во сне, а что — наяву. И даже сейчас, когда сижу и сверлю взглядом абсолютно спокойную Вильен за блестящей, новенькой книгой какого-то современного писателя детективов. Она кусает губы и более не выглядит разбитой и потерянной. Теперь таким стал я. Потираю переносицу, надеюсь, что мигрень пройдет. В горле першит. На несколько секунд кажется, что мир вокруг покрывают волны. Стеллажи извиваются под действием этой силы. И вот всё приходит в норму, а передо мной — она. Стоит в трёх шагах и смотрит на меня голубыми глазами. И в этих невинных озерах плескаются черти. Как я мог не заметить, когда она подошла? Fata Morgana. Мираж. — Плохо спится, мессир? — она едва уловимо улыбается, не кокетливо, а со скрытой издевкой. Мастерски завуалированной. — Что правда, то правда. Не стану скрывать очевидного. Она и без моего знает, что происходит: на собственной шкуре почувствовала. Хотя сейчас я в этом меньше уверен. Что-то в ней изменилось. Не знаю, что именно, не приходилось ранее её рассматривать. Но эти изменения разрезали воздух вокруг. Еще чуть-чуть — и сжатый холодный кислород не сможет поступать в легкие, и я иссохну, покрывшись голубоватыми пятнами. Она будто прочитала эту мысль. Хихикнула и, наклонившись ко мне, спросила, как часто мне снятся кошмары. Не понимаю, почему я продолжал этот странный диалог, уместнее было послать её куда подальше ещё в самом начале. А сейчас она стоит и смеётся, ведь знает: как это умирать во сне. Не имея надежды проснуться. *** — Надеюсь ты меня поняла, Вильен? По пустому коридору эхо разносило слова. Взяв Моргану за локоть, я волочил её за собой. Она тщетно пыталась вырваться. Я узнаю её секреты, узнаю, как она выбралась из этого капкана. Вильен громко ахнула и съёжилась. Кидая болезненный взгляд на правую ногу. Теперь она стала более покладистей. До боли закусила губу, в глазах стояли слёзы. Но она не позволяла эмоциям выйти наружу. Дать слабину. О, как я её понимаю. И в моменты, когда я нахожу с ней что-то общее, сводящее, я начинаю думать, что сплю. Ведь в подобную ловушку я уже попадал. Она вводила меня в оману. Ещё той первой ночью, когда сон поставил на кон мою жизнь. — Больной ублюдок... — прошипела она, стоило нам прийти. Выручай-Комната, как всегда, изображала одну и ту же локацию. Я знаю, что могу изменить её, стоит мне захотеть. Но ни желания, ни потребности не было. — Знаешь ли, я не хотел начинать разговор с доисторических времен, но, пожалуй, придётся. Милорд. С чего я стал им для тебя? — Я всегда знала, кто ты. И всегда знала о второй стороне Луны. — Как вы, когтевранцы, любите метафоры. — Мы любим загадки на логику. — Тогда скажи, как мне логически поступить с человеком, знающим больше необходимого? — Бояться его так, как не боялся никого. Моргана. Каждое слово, сказанное им запечатлелось в моём сознание, каждое прикосновение отдавалось болью. Озноб сотряс тело. Мне его жаль, он потерялся, не знает, как спастись, не понимает: где правда, где сон. И почему я ему не рассказала всё? Почему не помогла спастись? Всё просто: я несу службу богине, и рассказать — равно предать её. Мерлин, я становлюсь её рабой? Или же она, как колючая роза, оплела моё сознание. Пытаясь отвлечь меня от чего-то важного? Теперь штиль пугал меня, я не знала, откуда ждать подставу. Я покинула душные стены замка и, выйдя на поляну, недалеко от Запретного леса, растеклась в расслабленной позе по желтой траве. Я как небо, которое вот-вот упадет, мечтаю вечно лежать на земле, раскинув в траве руки. Цикады и сверчки пели мне колыбельную, было так спокойно вокруг. Но тело мое горело изнутри, жгучая боль прямо-таки выворачивала меня наизнанку. Я подорвалась, спугнув светлячков. Оперлась об остывшую землю и судорожно хватала воздух ртом. Всё горело, тело ломило, голова, моя голова разрывалась. И мир перевернулся. *** На мостовой стояло двое, смотрели вниз, в воду. Я подхожу к ним, мир, в котором я пребываю, содрогается от каждого шага, как черно-белое кино. Передо мной Жизнь и Смерть, и они смотрят на реку времен. Спокойно и непредвзято. Я закусываю язык. И Жизнь обернулся — он был изувечен, но дышал. Его черные волосы скрывали глаза, зеркало души, а черная мантия — тело. И я боялась, что он заметит меня, незнакомку. Жизнь одарил меня удивлённым взглядом. Из черной мантии показалась рука: он звал меня к себе. Смерть продолжала смотреть вниз. Я нерешительно шагнула вперед. Мир трясся. Он разрушается. Со всех сил я кинулась к нему. Легкая улыбка тронула его губы. Смерть исчезла. На её месте стояла я. Миру пришел конец. Мостовая по кирпичикам распадалась, темная гладь реки пропадала. Серое небо разбила надвое молния. Нет, не молния. Глаза расширились, Жизнь сильнее сжал мою руку. По небу расползлось темное облако, напоминающее череп. Из него медленно выползала змея. И вновь небо разбилось надвое. И теперь я смотрела на звёзды. Руки тряслись, адское жжение продолжалось. Взглянув на них при свете светлячков, я ужаснулась. Неведомые узоры, которые мог создать только больной разум, украшали кисти и ладони. Ужас уничтожал меня. А тени вокруг сгущались, и звёзды более не светили столь ярко.