Танец висельников

Эдгар. «12 Октября. Я смотрю на себя в зеркалах и не узнаю. Когда на руках успели появиться черные точки, от ожогов сигаретой. Разве я курю? В шкафу лежат краски и маленькие холсты. На множестве картин изображена девушка с золотистыми волосами. Она всегда разная. Грустная, задумчивая, счастливая, с заколкой в волосах или же в теплой мантии. Она растёт и меняется на картинах. Но я не могу понять: почему нет изображений, датируемых этим годом? Почему последняя нарисована в апреле, а сейчас — октябрь. Раньше таких промежутков не было. Но не суть. Благодаря своим записям я знаю, что изображена на них Моргана Элейн Вильен. Но записи мало что объясняют мне. Например, кто такой Томас Реддл и почему в первой тетради я написал, что: «…этот ублюдок разрушит мир, но я не в силах остановить его. И тем более мои изыскания поставили под угрозу Морган…»? Также записи в первой тетради гласят: «Солнце село. Ласточки улетели на юг». Думаю, это метафора, которую я не в силах понять. Множество вещей в тетради зашифрованы, думаю, она не создавалась с упором на то, что я начну терять воспоминания. Врачи поставили диагноз — деменция. Я забуду всех. Мне страшно. Я исписываю уже третью тетрадь. Пытаюсь зафиксировать всё. Но это так сложно! Я не знаю, когда болезнь начнет влиять на мою учебу, но боюсь, что очень скоро (возможно — завтра, возможно — уже сейчас?). И не знаю, что же буду делать потом… Меня исключат и отправят в больницу святого Мунго? Или родители оставят дома, чтобы изучать мир заново, пока будут искать целителей по всему миру? Я хочу порисовать, хочу нарисовать «её». А затем найти, поговорить, попросить помочь и разделить мою беду. Она же так дорога для меня…?» Я откладываю тетрадь, достаю кисти и акварель. Руки трясутся, но явно знают, что делать. И пока комната пустует, я сижу на полу, разбросав рисунки и материалы вокруг. Рисую, как помню, рисую, как чувствую. Изображаю родинку на щеке, подчеркиваю розовые губки, как же красиво выходит! Как она схожа с моими прежними рисунками. Уже четыре вечера, скоро все вернутся в гостиную и в комнату. Складываю всё аккуратными стопками обратно в шкаф. Резинкой сцепляю тетради и кладу их в самый дальний угол. Взглянув в окно, я будто ощутил вечернюю прохладу. Накинул шарф и мантию. Причесался и, сложив рисунок в белый конверт, побежал по замку. Ноги сами вели меня по ступеням и коридорам. Я точно знал, где найти её. Знал, что она носит фиолетовые ленты и на шее у неё висит кулон в виде ласточки, изящно раскинувшей крылья. Знал, я это всё, к сожалению, из рисунков. Но всё равно бежал к ней, полный решимости. Ветер, пробравшийся в стены Хогвартса, колыхал конверт, обдавал прохладой лицо. Местом, в которое я спешил, была заброшенная комната за гобеленом (спасибо, спасибо моим тетрадям). Всё сходится с записями. Поворот налево, тридцать семь шагов, пыльный гобелен. Пробираюсь за него. Жду ловушки, опасности. Но нет, прямо впереди свет вырисовывает контур двери. Девять шагов. Дверь со скрипом пустила меня в тайный мир. Граммофон тихо играл. Пластинка вращалась и вращалась. Камин горел. На стареньком диване, укрывшись мантией, лежала она. На полу лежала книга. Она выронила её, когда заснула. На её руках по самые локти натянуты черные перчатки. Оставляю конверт. Не хочу её будить. Покидаю комнату за гобеленом, абсолютно не понимая, почему черты девушки кажутся мне такими чужими. Почему я не узнаю Моргану Элейн Вильен, изображенную на картинах. Моргана. Ах, бедный, мой бедный! Он весь дрожит, сжимается и плачет беззвучно. Жмётся ко мне, ищет спасенья. Я осыпаю поцелуями его лоб и щеки. Он поджимает губы в тонкую нить. Глаза пусты, он всё меньше и меньше осознает происходящее. Всхлипывает и, прижав ладони к лицу, тихо завывает, как маленький ребенок. Беззащитный. Я не хочу покидать его, не могу оставить его наедине с катастрофой. А сама не могу прочувствовать и понять его боль. Я ничего не чувствую, хотя слёзы горячими ручейками стекают по щекам и с треском бьются о кафель. Разве я знала, что так будет? Разве я могла предсказать «это»? Нет. Но с каждой секундой я корю себя всё больше и больше в том, чему причиной не являюсь. Милый, мой милый… Тело, припавшее ко мне, холодеет, всхлипы утихают. И он неловко отбрасывает мои руки, обвивавшие его. Забыл. Он забыл. С горечью жду вопроса, который так и не успевает сорваться с его уст. — Мисс, ваше время пришло к концу… И карусель вращается вновь. *** Мне холодно. Дрожь проходит по всему телу. И вот я вновь чувствую и вижу. Встречаюсь взглядом с незнакомкой в зеркале. В такие мгновения мне кажется, что нутро моё разделено надвое. Материальная оболочка — глупая и наивная. И то, что погребено в глубинах разума, — куда сильнее, и, вероятно, более достойное существовать на этом свете. — Налюбовалась, фея? За спиной вырастает темная тень. Риддл. Подтягиваю перчатки. — Сними, — как всегда: немногословен и прямолинеен. — С каких пор ты говоришь со мной? — кривится. — Фея, я устал и не хочу тебя уговаривать, — он бы не стал и подходить ко мне, не имей это дела к его личной катастрофе. Не будь во мне разгадка и пояснение тонкого мира снов. Томас делает пару шагов ко мне и плавным, почти что нежным, движением берет мои руки. Смотрит, изучает. Любуется игрой света. И столь же плавно стягивает по одной перчатки. — Фея, я же не многого просил. А у меня всё тело онемело. Я не могу ни оттолкнуть, ни сказать и слова. Риддл рассматривает узоры. Он похож на сумасшедшего художника, ищущего свою музу. — Этому есть объяснение? Мотаю головой. Разве есть объяснение неземному? Он сжимает кисти. — Пианистка? — Верно. А как ты…? — Более чем уверен, что ты бы не отказалась от коготков, не мешай это тебе играть. Усмехаюсь. Как редко Томас спускается с небес на землю и даёт возможность ожить мыслям…. Что ж, я слишком устала, чтобы думать о ком-либо. — Покойной ночи, Риддл. Забираю перчатки, на мгновение утопаю в черных глазах и покидаю сцену. В Риддле есть что-то демоническое. Меня это прежде всего пугает, но мысль о том, что сама-то я не совсем от мира сего, находят в нем что-то близкое. Очередной день подходил к концу. Я засыпала окрылённой. Узоры мерцали во тьме. Серебристый свет окутывал тело. Во снах я видела мучения дорогого мне человека. Но чертов туман не давал увидеть лицо страдальца. Том. В следующий раз я раздавлю её хрупкие пальцы. Оторву плоть по самые локти. Она молчит намеренно. И мешает мне продвигаться вперёд. Помимо того, что магическая и магловская войны входят в обороты, я не могу добраться до необходимых мне артефактов. Я держал каждый из них уже минимум три раза. И всё чертово время это был сон. А она — победительница. Нашла ключ из ловушки и молчит. А знаешь, так даже интересней. Она не глупая. Соратники мне нужны в любом виде. Было бы ещё лучше не будь у неё мерзкого характера, который обычно и отталкивает всех вокруг. Всех, кроме Лестрейнджа, который влюблёнными глазами смотрит на эту мышку. И с вознесением думает о ней. Для него она прекраснейшая из всех. Хотя любая слизеринка обойдет её в два счёта. Спонтанно перед глазами появилась картина. Во всех цветах и деталях. Она, вся в слезах, упирается и вопит, пока я тащу её за ее длиннющие златые волосы по подземельям. Она доигралась. И вновь — новая картинка. Она водит меня за идиота со своими загадками. И я подобно зомби пытаюсь вымолить пощаду, но нет. Она непреклонна. Чёрт. Что за бред! В историях есть персонаж, который умрёт раньше всех, и им станет она. Она не жилец. А я — очень даже, и моё имя будут помнить ещё долго. Все предатели крови будут трепещать лишь от того, что я жив. И хаос придет на землю. Я разрушу всё.